Ночной поезд едва успел набрать скорость, когда пожилая цыганка заметила молодую женщину, устроившуюся в двух купе от неё. Та сняла слишком тёплый для сентября плащ, осторожно положила сумку на полку и села так медленно, словно любое резкое движение могло причинить ей боль.
Старая женщина отвернулась к окну, но продолжила наблюдать за незнакомкой в тёмном отражении стекла. Бледное лицо, сжатые губы, дрожащие пальцы и странная манера держать плечи заставили её насторожиться.
Молодая женщина пыталась казаться спокойной, однако при каждом толчке вагона напрягалась всем телом. Несколько раз она порывалась что-то достать из сумки, но тут же опускала руки и снова замирала, глядя в одну точку.
Цыганка нахмурилась. За долгую жизнь ей уже приходилось видеть подобное. Дважды. И оба случая оставили в её памяти след, от которого становилось жутко даже спустя много лет.
Она ещё несколько секунд молчала, словно спорила сама с собой. Затем поправила тёмный платок, подняла плетёную сумку и медленно двинулась по покачивающемуся вагону. Серебряные браслеты на её запястьях тихо звенели в такт колёсам.
Остановившись возле незнакомки, старуха пристально посмотрела ей в глаза. Молодая женщина невольно отодвинулась, но цыганка спокойно указала на свободное место рядом с собой.
— Денег мне от вас не нужно. Просто выслушайте меня до конца.
Она наклонилась ближе, понизила голос почти до шёпота и произнесла:
— Пересядьте ко мне, доченька. Сядьте рядом со мной — и увидите, что произойдёт…
Молодая женщина посмотрела на неё так, как смотрят на человека, который предлагает купить лотерейный билет у вагонного тамбура.
— Спасибо, мне и здесь нормально.
— Нормально, — повторила цыганка. — Ты вздохнуть до конца боишься. Справа болит? Или слева?
Женщина ничего не ответила, только пальцы сильнее сжали край столика. Старуха кивнула, как будто ответ всё-таки получила.
— Меня Радой зовут. Баба Рада. Я до Россоши еду, у меня внучка родила. Место у меня нижнее, соседей нет, а если и будут, то пересядут. Ко мне никто не подсаживается, доченька. Пятьдесят лет так езжу. Люди на меня глядят один раз, а потом глаза отводят и мимо идут. Вот и увидишь.
Она не стала ждать, развернулась и пошла обратно, придерживаясь за поручни. Браслеты снова зазвенели. Минуты через три женщина пришла сама. Села на край нижней полки напротив, медленно, одной рукой опираясь о стол.
— Настя, — сказала она. — Я ненадолго.
— Сиди сколько надо.
Рада достала из плетёной сумки бутылку воды и пластиковый стаканчик, налила, подвинула. Настя выпила маленькими глотками. После каждого глотка плечи у неё поднимались и тут же замирали.
— Упала, — сказала Настя, хотя её никто не спрашивал. — В ванной. Об стиральную машину.
— Бывает, — согласилась Рада. — Я дважды видела, как люди так падают. Одна в восемьдесят шестом году ехала, под Курском. Тоже плечи вот так держала. На станции к ней муж зашёл, весёлый такой, с пирожками. Она с ним вышла, улыбалась ещё. Я в окно смотрела. А через месяц мне родственница газету прислала, районную. Там фотография была.
Настя поставила стаканчик.
— А вторая?
— Вторую я к себе посадила. Как тебя. Её муж по вагону прошёл и её не узнал. Прошёл мимо, понимаешь? В двух шагах. Она рядом со мной сидела, в моём платке, и он на неё даже не посмотрел.
— И что?
— А утром она ему сама позвонила и сказала, на какой станции выходит.
Рада сказала это без упрёка, как говорят про погоду или про расписание. Настя отвернулась к окну. Там ничего не было видно, кроме их собственного отражения: старуха в тёмном платке и женщина в светлой кофте, которая держала руку на боку, будто придерживала что-то, что может выпасть.
— Он не знает, в каком я поезде, — сказала Настя. — Он у брата на дне рождения. Он туда всегда до ночи.
— Ну и хорошо.
Настя кивнула. Потом снова полезла в сумку, которую прихватила с собой, маленькую, через плечо, достала телефон, подержала его в руке. Телефон был выключен. Она выключила его ещё на вокзале, сразу как купила билет.
— Я маме обещала написать, что села.
— Пиши.
Телефон включался долго. Потом начал вибрировать, и вибрировал не переставая, секунд двадцать подряд, пока шли уведомления. Настя смотрела на экран, не открывая. Рада видела её лицо сбоку и не спрашивала.
Сообщений от Дениса было девятнадцать. Первое пришло в десять пятнадцать: «Ты где?» Потом: «Насть, ответь». Потом голосовые, которые она не стала слушать. Потом, в десять сорок: «Мне смс с банка пришла. Поезд на Адлер, 21:40. Ты серьёзно?» Карта была его, она всю жизнь ей пользовалась, у неё даже мысли не возникло, что уведомления идут ему. Последнее сообщение было отправлено сорок минут назад: «Я выехал. Мичуринск в 3:10, стоянка двадцать минут, я посмотрел. Выйдешь сама. Не выйдешь — я зайду. Не устраивай цирк при людях».
Настя положила телефон экраном вниз.
— Он едет, — сказала она. — На машине. В Мичуринск.
Рада посмотрела на свои часы, мужские, на потёртом кожаном ремешке.
— Полдвенадцатого. Успеет.
— Успеет, — сказала Настя. — Он быстро ездит.
И засмеялась, коротко и зло, и тут же схватилась за бок, потому что смеяться ей было нельзя.
Через пятнадцать минут позвонила мама. Настя долго смотрела на её имя, потом всё-таки взяла трубку и вышла в тамбур, чтобы не будить людей. Рада осталась сидеть, но тамбур был в конце вагона, рядом с их местом, и дверь закрывалась плохо.
— Насть, ты где? Мне Денис звонил. Он в таком состоянии, я его никогда таким не слышала. Говорит, вы поругались, ты собрала вещи и уехала ко мне, ничего не сказав. Ну что ты как маленькая, честное слово.
— Мам, я к тебе еду.
— Так я рада, что ты едешь. Но зачем вот так? Ночью, тайком. Он же волнуется. — Мама помолчала. — Он сказал… Насть, он сказал, что если ты так с ним, то он в клинику напишет и операцию отменит. Что это деньги семьи, а семьи, получается, нет. Я ему говорю, Денис, ну причём тут это, а он…
Операция была назначена на следующий вторник, в частной клинике в Воронеже. Замена тазобедренного сустава, двести девяносто тысяч. Мама два года стояла в очереди на квоту и два года ходила с палкой, а последние полгода почти не ходила. Денис сам предложил заплатить. Сам нашёл клинику, сам договорился, внёс предоплату. Настя тогда плакала от благодарности у него на плече.
— Он мне ребро сломал, мам.
В трубке было тихо так долго, что Настя посмотрела на экран, не оборвалась ли связь.
— Сильно? — спросила мама.
— Не знаю. Дышать больно.
— Господи. Ты у врача была?
— Нет.
— Как это нет? Ну ты что… — Мама снова замолчала. Потом сказала другим, осторожным голосом: — Насть. А с операцией теперь как?
Настя прислонилась лбом к холодному стеклу двери. За стеклом мелькали какие-то огни, может, переезд, может, деревня.
— Не знаю, мам.
— Я не про себя, ты не думай. Я просто спросила. Ты приезжай, главное. Приезжай, разберёмся.
Когда Настя вернулась, Рада уже постелила ей бельё на своей полке, а себе положила матрас на верхнюю напротив, хотя лезть туда ей было явно тяжело.
— Ложись. До Мичуринска три часа.
— Я выйду к нему, — сказала Настя. — Наверное. Поговорю на перроне. Там же люди, полиция, он ничего не сделает.
— Можно и так, — сказала Рада.
— У мамы операция во вторник. Она два года ждёт.
— Я слышала.
Настя села на полку и долго сидела, держа телефон на коленях. Потом открыла переписку, набрала «Хорошо, выйду», стёрла. Набрала «Денис, давай поговорим, когда ты успокоишься», стёрла. Потом написала «Не выйду» и отправила, пока не передумала. Ответ пришёл почти сразу, наверное, на светофоре: «Тогда я зайду».
Она выключила телефон и легла на бок, на здоровую сторону, лицом к стене.
Рада так и не залезла наверх. Сидела внизу, в ногах, и смотрела в тёмное окно, пока поезд шёл через Рязанскую область, потом через Тамбовскую. Один раз мимо прошёл пьяный парень в тельняшке, покосился на неё и действительно ускорил шаг. Проводница, крупная женщина лет пятидесяти с бейджиком «Тамара», дважды проходила по вагону, и оба раза Рада видела, как её взгляд соскальзывает с их места, будто там никого нет.
В начале третьего Рада разбудила Настю.
— Вставай. Давай кофту снимем. Вот, надень моё.
Она достала из сумки длинную тёмную юбку, которую Настя натянула прямо поверх джинсов, и большой шерстяной платок с бахромой, коричневый, в мелкий цветок. Сама замотала его Насте на голову, низко, почти до бровей, и концы перекинула на грудь.
— Сумку свою оставь, где лежит. И плащ. Он будет искать женщину, которая сидит одна. Ты не одна. Ты со мной сидишь, спишь у меня на плече, бабка внучку везёт. Лицом к окну. И не шевелись, что бы ни было.
— А если узнает?
— Тогда узнает, — сказала Рада. — Я ж тебе не обещала ничего.
Мичуринск был большой, жёлтый от фонарей. Поезд долго шёл вдоль каких-то составов, товарных вагонов, цистерн, потом дёрнулся и встал. По вагону пошли люди с сумками, кто-то выходил курить, Тамара открыла дверь и откинула площадку. С перрона потянуло холодом и дизелем.
Денис вошёл минут через пять. Настя услышала его раньше, чем увидела: он спросил у Тамары что-то про девушку в бежевом плаще, и Тамара сказала, что пассажиров по одежде не запоминает, а если ему нужно в вагон, пусть покажет билет. Он сказал, что сейчас купит, и ушёл, и вернулся ещё минут через семь, запыхавшийся, с бумажкой в руке.
Он шёл по проходу медленно, заглядывая в каждое купе. Настя видела его только краем глаза, в отражении окна, а потом, когда он поравнялся с ними, она увидела его кроссовки, белые, которые сама отмывала в прошлое воскресенье зубной щёткой. Он постоял рядом с их столиком секунду, не дольше. Рада шумно вздохнула, пробормотала что-то сонным голосом и поправила платок у Насти на плече. Кроссовки ушли дальше.
Настя не дышала, и болело так, что перед глазами поплыли белые пятна.
Он дошёл до конца вагона, до туалета, подёргал дверь, открыл, закрыл. Потом пошёл обратно. И остановился уже не у них, а через два купе, у её прежнего места. Постоял. Потом сказал кому-то громко, на весь спящий вагон:
— Это чей плащ?
Женщина с верхней полки, которая ехала с внуком, сонно ответила, что там девушка сидела, а куда ушла, она не знает, может, курить.
Денис сел. Настя видела в отражении его затылок над перегородкой. Он сидел и ждал, и через десять минут поезд тронулся, и Денис никуда не вышел.
— Вот, — тихо сказала Рада. — Мимо прошёл.
— Он в поезде, — сказала Настя. — Он теперь в поезде.
— В поезде, — согласилась Рада. — Билет у него небось до Грязей. Час ехать.
Этот час Настя потом вспоминала хуже всего. Не потому, что что-то происходило, а потому, что не происходило ничего. Денис сидел на её месте. Один раз встал и прошёл в соседний вагон, потом вернулся. Один раз, это было видно по тому, как он наклонился, достал её сумку с полки и что-то там искал. Потом просто сидел. Колёса стучали, у кого-то из пассажиров храпел муж, где-то в начале вагона заплакал и тут же затих ребёнок.
А дышать становилось всё труднее. Боль, которая эти два дня была острой только при движении, теперь сидела в боку постоянно, и при каждом вдохе Насте казалось, что внутри что-то цепляется. Она пыталась дышать поверхностно, чаще, и от этого начала кружиться голова.
Рада смотрела на неё, потом взяла за запястье, подержала, сосчитала что-то про себя, шевеля губами.
— Всё, — сказала она. — Хватит. Я проводницу позову.
— Не надо, он увидит.
— А он и так увидит. В Грязях выйдет и будет на перроне стоять, ты что, думаешь, он домой поедет? Сиди.
Она ушла в служебное купе. Настя слышала обрывки: «девочке плохо», «рёбра», «давно уже», и голос Тамары, недовольный и сонный: «Мне тут только этого на смене не хватало. Что значит муж? Какой муж? Я разборки разбирать не буду, я вам не милиция». Потом Рада сказала что-то тише, и Тамара какое-то время молчала, а потом сказала: «Ладно. Сейчас начальнику поезда позвоню. Скорую в Грязи вызовем, это можно».
Тамара пришла через пару минут, посмотрела на Настю, на платок, на юбку поверх джинсов. Ничего не спросила. Сказала только:
— Женщина, вы идти сможете? На носилках в плацкарте неудобно, у нас проход узкий.
— Смогу.
— Вот и хорошо. Через сорок минут Грязи. Скорая будет стоять.
Когда Тамара ушла, мимо них прошёл Денис. Наверное, увидел, что проводница стоит возле какого-то места, или просто пошёл в туалет. Он скользнул взглядом по Раде, по свёртку в платке, и вдруг остановился. Настя не знала, что её выдало. Может быть, рука на боку. Может быть, кольцо на пальце, которое она забыла снять.
Он постоял, потом сел напротив, рядом с Радой, как будто её там не было. Рада не пошевелилась.
— Насть, — сказал он. — Ну и что это за маскарад?
Она стянула платок с головы. Волосы наэлектризовались и прилипли к щеке.
Он выглядел не так, как она себе представляла. Не злым. Уставшим, небритым, с красными глазами. Он пять часов ехал по ночной трассе.
— Я тебе плащ принёс. — Он положил его на полку рядом с ней. — Холодно же. Сумку тоже потом заберёшь, я там её оставил.
— Спасибо.
— Насть. Давай домой, а? Я на Грязях выйду, машину на стоянке в Мичуринске оставил, возьмём такси, заберём. Я отпуск возьму, неделю, съездим куда-нибудь. — Он говорил тихо, почти шёпотом, чтобы не будить соседей. — Я виноват. Я знаю. Я не хотел так. Ты же знаешь, что я не хотел, ты сама развернулась, а там угол этот…
— Ты меня толкнул.
— Я тебя отодвинул. Ты мне в лицо орала.
Рада кашлянула. Денис посмотрел на неё, впервые по-настоящему.
— А вы кто?
— Никто, — сказала Рада. — Пассажир.
— Ну и сидите, пассажир.
Он снова повернулся к Насте.
— Маме твоей я звонил. Она тебе, наверное, уже сказала. Я не угрожал, ты не думай, я просто сказал, как есть. Я на эту операцию полгода откладывал. Я её сам нашёл, эту клинику. Я, Насть, не чужой вашей семье человек. А ты берёшь мою карту, покупаешь билет и убегаешь, как от… не знаю от кого. Это нормально?
— Нет, — сказала Настя. — Ненормально.
Он кивнул, будто они наконец-то о чём-то договорились.
— Вот. Ну и всё. Приедем, всё обсудим.
Вернулась Тамара, посмотрела на Дениса.
— Молодой человек, вы тут с какого места?
— Я муж.
— Муж, не муж, а на ваш билет у меня место тридцать первое. Там и сидите. Женщине вашей скорая будет в Грязях.
— Какая скорая? — Денис повернулся к Насте. — Ты зачем? Мы сами в травмпункт…
— Мне дышать больно, Денис.
Он хотел что-то сказать, но не сказал. Посидел ещё немного, потом встал и ушёл на своё место. Настя видела, как он сидит и смотрит в телефон, не листая.
В Грязях скорая действительно стояла у самого перрона, прямо на платформе, водитель курил, фельдшер, невысокая женщина в синей куртке с рефлекторными полосами, уже шла к вагону с чемоданчиком. Рада помогла Насте надеть плащ, сунула ей в карман свой платок, не спрашивая, нужен ли он, и довела до площадки. Там Настю приняли под руку фельдшер и Тамара. Денис уже стоял на перроне с её сумкой.
— Что случилось? — спросила фельдшер, светя Насте фонариком в лицо.
— Упала в ванной, — ответил Денис. — Два дня назад, об стиральную машину. Я говорил, давай в травмпункт, а она…
Фельдшер не посмотрела на него. Она смотрела на Настю и ждала.
Настя знала, что если сейчас кивнёт, то всё останется как было. Будет травмпункт, будет «упала», будет такси до Мичуринска, будет мамина операция во вторник. Денис стоял в полутора метрах и держал её сумку, как держат сумку жены, которую встречают из роддома.
— Он меня толкнул, — сказала Настя. — В четверг.
Фельдшер кивнула так, будто услышала то, чего и ждала, и повернулась к Денису.
— Вы с нами не едете. Сумку давайте сюда.
— Я муж, у меня право…
— Сумку, — повторила фельдшер. — Адрес больницы вам на справочной скажут. Если захотите.
Поезд тронулся, когда Настю уже усадили в машину. В заднем окне скорой мелькнул вагон, и Настя не разобрала, стоит Рада у окна или нет. Она даже не спросила у неё телефон.
В Грязинской больнице сделали снимок. Два ребра справа, со смещением, в лёгком немного крови, «но не критично, откачивать, скорее всего, не придётся, полежите, понаблюдаем». Дежурный врач, молодой, с таким же красным от бессонницы лицом, как у Дениса, сказал это, разглядывая снимок на экране, а потом, не меняя тона, добавил:
— Травма криминальная, мы обязаны сообщить в полицию. Утром к вам придут.
— Я знаю.
— Хорошо, что вас с поезда сняли. До Адлера бы не доехали.
— Я до Лисок ехала.
— До Лисок, может, и доехали бы, — согласился врач. — Но лучше не проверять.
Её положили в палату на четверых, где спали две пожилые женщины, а третья кровать пустовала. Настя лежала на спине, как велели, и смотрела на трещину в потолке, которая шла от лампы к окну. Сквозь обезболивающее боль стала далёкой, как будто болело где-то в соседней комнате. Телефон она так и не включала.
Утром, около девяти, санитарка сказала, что к ней пришли. Настя думала, что это полиция. Оказалось, Денис. Он стоял в коридоре с её плащом, перекинутым через руку, и с пакетом из магазина, в котором были йогурты, бананы и бутылка минеральной воды. В палату его не пустили, и Настя вышла сама, медленно, держась за стену.
Они сели на банкетку возле поста. Медсестра делала вид, что заполняет журнал.
— Я в Мичуринск за машиной сгонял и обратно, — сказал Денис. — Всю ночь не спал. Как ты?
— Два ребра.
— Два, — повторил он. — Господи.
Он поставил пакет ей на колени. Она поставила его на банкетку рядом.
— Насть, ко мне из полиции звонили. Сказали, из больницы сообщение пришло и надо явиться дать объяснения. Ты понимаешь, что это такое? Мне дознаватель по телефону сказал, что при переломах это уже не побои, это средней тяжести, уголовка. У меня на работе допуск, меня уволят сразу, как только дело откроют. Я не прошу меня прощать. Я прошу не ломать мне жизнь из-за одного раза.
— Не одного.
— Ну, то, что было раньше, это не то.
Она промолчала. Он потёр лицо ладонями.
— Давай по-человечески. Ты говоришь им, что упала. Сама. Врачи там что угодно пишут, а решать тебе. Я маме твоей клинику оставляю. Предоплата внесена, остальное я переведу сегодня же, при тебе, хочешь? Хочешь, прямо сейчас переведу. И я к тебе не лезу. Хочешь у мамы жить, живи у мамы. Хочешь развод, будет тебе развод. Только без этого всего.
Он достал телефон, открыл приложение банка и повернул экран к ней. Там уже было заполнено: получатель, клиника в Воронеже, сто девяносто тысяч. Оставалось нажать.
Настя смотрела на экран. Мама два года ходила с палкой. Последние полгода она почти не выходила из квартиры, и соседка носила ей хлеб. Во вторник всё это могло закончиться.
— А если я скажу «нет»?
Денис убрал телефон.
— Тогда я не понимаю, почему я должен оплачивать операцию человеку, который будет свидетельствовать против меня. Это не месть, Насть. Это просто логика.
Он сказал это спокойно, без злости, и Настя видела, что он действительно так думает. Что он всё посчитал ещё ночью, на трассе, и честно предлагает ей то, что считает справедливым.
— Уезжай, Денис.
— Это ответ?
— Уезжай, пожалуйста.
Он посидел ещё немного. Потом встал, положил плащ рядом с пакетом.
— Сумка твоя у медсестры. Зарядку я туда положил, ты свою дома забыла.
И ушёл, не оглядываясь. Медсестра подняла голову от журнала, посмотрела ему вслед и снова опустила.
Настя вернулась в палату, легла и впервые с ночи включила телефон. От Дениса новых сообщений не было. Было три пропущенных от мамы и одно сообщение, пришедшее в семь утра: «Настенька, как ты? Позвони, я не сплю». Настя позвонила.
— Мам, я в больнице, в Грязях. Всё нормально, два ребра. Полежу неделю, потом приеду.
— Господи, в Грязях. А я жду, не сплю. Я же думала… Настя, я вчера глупость сказала, про операцию. Ты не думай.
— Мам, денег не будет.
Мама помолчала.
— Он написал уже?
— Нет ещё. Напишет.
— Ну и пусть, — сказала мама не сразу. — Ну и пусть. Квоту обещали в марте. Я до марта дохожу. Ты главное лежи.
Настя слышала по голосу, что мама плачет, и слышала, как та старается, чтобы этого не было слышно. Она сказала, что перезвонит, и перезвонила только через час, когда смогла говорить нормальным голосом, и они проговорили минут двадцать про больничную еду, про соседок по палате и про то, что Лиски от Грязей два часа на электричке, а на такси дорого.
Около одиннадцати пришёл участковый, старший лейтенант лет тридцати, с папкой и в куртке, которую он так и не снял. Сел на пустую кровать напротив, положил папку на колени.
— Анастасия Сергеевна? Мне из больницы передали. Муж ваш, говорят, приходил уже. Будем писать или как? Вы не обязаны сразу, но, честно говоря, с такой травмой материал всё равно пойдёт, так что лучше уж ваши слова, чем без них.
Телефон на тумбочке коротко вздрогнул. Настя перевернула его. Сообщение было не от Дениса, а от мамы: «Из клиники звонили. Сказали, предоплату возвращают на карту плательщика. Ты не переживай».
Настя положила телефон обратно, экраном вниз.
— Будем писать.
Участковый открыл папку, достал бланк и ручку, пощёлкал ею.
— Хорошо. Тогда с самого начала. Когда это было?
— В четверг, — сказала Настя. — В семь сорок вечера. Я его кроссовки в ванной отмывала.
