Ледяной дождь хлестал по лобовому стеклу, пока вишнёвая «восьмёрка» ползла по размытой лесной дороге. Артём Лисовский, которого в посёлке называли Князем, ехал за лёгкими деньгами. Шуруп уверял: на далёком хуторе живёт женщина, к которой богатые люди возят золото, деньги и дорогие подарки.
Князь привык брать всё, чего хотел. Рынок, таксисты, подпольные торговцы — услышав одно только его имя, люди опускали глаза. А тут — всего лишь одинокий дом среди чёрных осин, без соседей и свидетелей. Он уже прикидывал, сколько там может быть спрятано под половицами, когда машина выехала на поляну.
Возле крыльца лежала огромная серая собака и молча смотрела на непрошеных гостей. Ни рычания, ни движения. Даже Шурупу, который обычно первым чувствовал опасность, стало не по себе. Он машинально сжал крестик на груди и попросил развернуться, но Князь лишь усмехнулся.
Дверь открылась сама, без скрипа. На пороге появилась хозяйка в тёмном платке — прямая, неподвижная, с почти белыми глазами. Она не испугалась ни троих мужчин, ни ножа в руке Болта, ни угроз, которые Князь бросал ей прямо в лицо.
— Теперь мы твоя крыша, — процедил он, переступая калитку. — Будешь отдавать треть. Деньгами или золотом — мне всё равно.
Женщина смотрела словно не на него, а куда-то сквозь него, в лесную темноту. Затем вдруг перевела взгляд на Шурупа и тихо назвала его по имени. Тот вздрогнул.
А она спокойно сказала, что его маленькая дочь кашляет уже третью неделю и лекарства ей не помогают.
Шуруп побледнел и попятился к машине. Об этом знали только жена, тёща и врач.
Князь почувствовал, как по спине пробежал холодок, но тут же разозлился: ему показалось, что хозяйка намеренно ломает его людей, превращая обычный налёт в дешёвое представление.
Он выхватил нож, шагнул на ступеньку и зло рассмеялся. Глядя прямо в её неподвижные глаза, Князь бросил:
— Да ты просто аферистка..
Хозяйка даже не моргнула.
— Нож убери, — сказала она. — Порежешься.
Болт гоготнул. Князь тоже засмеялся, громко, чтобы слышал и Шуруп, который уже стоял у машины и держался за дверцу. Он поставил ногу на вторую ступеньку, перенёс вес и потянулся к хозяйке, чтобы взять её за платок.
Весь вечер шёл ледяной дождь, и доски крыльца покрылись тонкой стеклянной коркой. Нога уехала вперёд. Князь взмахнул руками, ударился спиной о перила и полетел вниз. Нож он так и не выпустил. Уже на земле он почувствовал в левом бедре удар, как будто туда пнули сапогом, а потом стало горячо.
Сначала он даже не понял, что случилось. Хотел встать и не смог. Джинсы на глазах темнели, под ним по льду растекалась лужа, чёрная в темноте.
— Князь… — Болт застыл с ножом в руке. — Князь, ты чё?
Собака поднялась, первый раз за всё время. Подошла, понюхала воздух и снова легла, только уже у самой калитки.
Хозяйка спустилась с крыльца. Шла она медленно, ощупывая ногой каждую ступеньку, но возле Князя опустилась на колени без всякой суеты и сразу прижала бедро ладонью, сильно, всем весом.
— Ремень с него сними, — сказала она Болту. — Живо. Выше раны затяни. Ещё выше. Тяни, не жалей.
Болт тянул. Князь орал и матерился, а она держала рану и не отпускала.
— В больницу, — выдохнул Шуруп, подбегая. — Грузим в машину, в район…
— Сорок вёрст, — сказала хозяйка. — Спуск к броду сейчас весь ледяной. Сядете в канаву, и к утру он у вас в машине помрёт. Несите в дом.
Его занесли и положили на широкую лавку у печки. В комнате пахло сушёной мятой и почему-то больницей. Хозяйка велела Шурупу поставить чайник и налить воды в таз, а сама ушла за занавеску. Вернулась она с железной коробкой, круглой, с защёлками. Князь такую видел в армии, в санчасти. Бикс. Бабки с травами бикс под кроватью не держат.
— Пей. — Она сунула ему кружку. Самогон, крепкий, с каким-то горьким привкусом. — И держите его оба.
Штанину она разрезала ножницами. Лампу велела подвинуть ближе и склонилась над ногой так низко, что почти касалась раны лицом. Глаза у неё видели плохо, но что-то, видно, видели. Руки работали быстро и ровно. Князь дёргался, Болт наваливался ему на плечи, Шуруп отвернулся к окну и шептал что-то себе под нос.
— Артерию не задел, — сказала она наконец, завязывая узел. Узел был хирургический, Князь это тоже помнил. — Повезло. На палец бы левее, и не довезли бы тебя никуда, даже если б дорога сухая. Жар начнётся, дам таблетки. Швы на десятый день снимешь. Не у меня, в поликлинике.
Она вытерла руки полотенцем и только тогда повернулась к Шурупу.
— А ты, Серёжа, девочку свою не травами лечи. Вези в район на снимок, а лучше сразу в область. Пусть в бронхи посмотрят. Может, она что-то вдохнула. Дети тянут в рот что попало.
Шуруп открыл рот и так ничего и не сказал.
Уехать ночью было нельзя, это понимали все. Болт загнал «восьмёрку» под навес, Шуруп сидел на крыльце, курил одну за другой и больше не заходил. Хозяйка дала Князю две белые таблетки, ушла за занавеску и затихла.
Нога горела. Князь то проваливался в сон, то выныривал. Проснулся он часа в три от тихого скрежета в соседней комнате. Там качался огонёк зажигалки. Болт стоял на коленях и поддевал ножом половицу.
Потом зажигалка погасла, и Болт на цыпочках подошёл к лавке. В руках у него была жестяная банка из-под индийского чая, со слоном на крышке.
— Князь, — зашептал он счастливо. — Шуруп не врал. Тут баксы, рубли, кольца. Цепка толстая, во. Бабка слепая, не заметит.
Князь посмотрел на банку. Потом на занавеску. За ней было тихо, но это была какая-то неспящая тишина.
— Положи.
— Чего?
— Положи, где взял.
Болт хмыкнул, решив, что это шутка. Потом увидел лицо Князя и перестал.
— Ты чё, Князь? Мы за этим и ехали. Она тебе ногу зашила, так мы ей и так оставим, на хлеб…
— Я два раза не повторяю.
Болт посидел ещё немного, потом встал и ушёл в соседнюю комнату. Скрипнула половица. Князь слушал, пока снова не провалился в жар.
Утром дождь кончился, и лес стоял весь в инее. Хозяйка сварила пшённую кашу и поставила миски на стол, будто у неё гостила родня. Болт ел жадно, не поднимая глаз. Шуруп к еде не притронулся.
— Сколько с меня? — спросил Князь, когда его вывели под руки на крыльцо.
— Нисколько.
— Я в долгу не хожу.
— Тогда ступеньку мне поправь, как на ноги встанешь, — сказала она. — А лучше не приезжай.
Как её зовут, Князь узнал уже в посёлке, от Шурупа. Анна Тихоновна. В округе её звали Тихонихой.
Первые дни он пролежал дома с температурой. Мать приходила, ставила суп на плиту, крестилась на его ногу и уходила молча. Таблетки Тихонихи кончились, Князь послал соседского пацана в аптеку за антибиотиками, и к пятнице жар отступил. Шуруп в тот же день, как вернулись, увёз Катьку с женой в район, а оттуда их на «скорой» отправили в область. Больше он не звонил.
Зато в посёлке говорили. Князь понял это, как только первый раз доковылял до рынка. Люди с ним здоровались как раньше, но смотрели не в лицо, а на палку. Азербайджанец Рафик, который торговал фруктами и платил Князю каждую неделю, в тот раз отдал деньги так быстро, будто хотел поскорее от них избавиться, и зачем-то спросил, как здоровье.
— Нормально, — сказал Князь.
— Говорят, она на тебя только посмотрела. И всё.
— Кто говорит?
Рафик пожал плечами и занялся мандаринами.
Кто говорит, Князь и так знал. Болт каждый вечер сидел в шашлычной у автостанции и рассказывал, как ведьма глянула белым глазом и Князь сам упал на собственный нож. С каждым разом история становилась страшнее. Появилась собака, которая выла человеческим голосом. Появился ветер, который налетел ниоткуда.
А через неделю Болт приехал на рынок в новой кожанке до колен и купил у Рафика ящик бананов на всю свою родню.
Гараж у Болта стоял на краю посёлка, у старой котельной. Князь пришёл туда вечером. Ногу он тащил, палку оставил у ворот, чтобы Болт её не видел. Под курткой, за поясом, лежал ТТ, который он не доставал уже года два.
Болт возился с мопедом и не сразу обернулся.
— О, Князь. А я к тебе завтра собирался.
— Кожанка хорошая, — сказал Князь. — Сколько отдал?
— Да так… С прошлого откладывал.
— Ты с прошлого бутылку отложить не можешь.
Болт выпрямился. Он был на голову выше и килограммов на двадцать тяжелее, а Князь сейчас не смог бы даже нормально пнуть. Оба это понимали. Поэтому Князь достал пистолет и положил на верстак рядом с собой. Направлять не стал. Просто положил.
— Банку давай.
— Какую банку?
— Со слоном.
Болт долго молчал. Потом полез за старый диван, на котором спал, когда напивался, и вытащил банку. Бросил на верстак, крышка отскочила. Сверху лежали кольца, под ними денег было меньше, чем тогда в свете зажигалки.
— Себе, значит, — сказал Болт. — Я так и думал. «Положи, положи». Святой нашёлся. Так бы и сказал сразу, что не хочешь делиться. Мы же с тобой шесть лет, Князь.
Князь закрыл банку и сунул под куртку.
— Сколько потратил?
— Иди ты.
— Сколько?
— Штуку баксов где-то. Может, больше.
Князь кивнул, забрал пистолет и пошёл к воротам. Спиной он чувствовал, как Болт смотрит ему вслед, и знал: ударить сейчас можно, никто не узнает. Болт не ударил. Но Князь понял, что к утру тот будет у Сиплого.
Сиплый держал автостанцию и заправку на трассе и давно поглядывал на рынок. Раньше он приходил к Князю сам, пил с ним, называл братом и шутил про границы. Теперь, когда у Князя болталась нога, а за спиной не было никого, кроме матери, шутить уже было незачем.
Дома Князь высыпал банку на кухонный стол. Пересчитал деньги, разложил кольца. Потом залез в подпол, где за банками с огурцами хранил свои деньги, отсчитал тысячу двести долларов и доложил в банку. Отсчитывал он медленно. Это были деньги на машину, на нормальную иномарку вместо «восьмёрки». Он копил их три года.
Зачем он это делал, он и сам бы толком не объяснил. Жалости к Тихонихе у него не было. Была какая-то злость, что баба, у которой он шёл брать деньги, забесплатно зашила ему ногу, а он теперь ходит у неё в должниках. Князь всегда думал, что должники — это другие люди.
На хутор он поехал в воскресенье, один. Левая нога на сцеплении отзывалась болью при каждом переключении. Через километр он наловчился выжимать педаль всей ступнёй, не сгибая колена. На спуске к броду он ехал на первой передаче, держался за руль обеими руками и вспоминал её слова про канаву.
Собака опять лежала у крыльца. Когда он вышел из машины, она подняла голову, посмотрела на палку и опустила морду на лапы.
Ступенька так и оставалась сломанной. Князь перешагнул её, опираясь на перила.
Анна Тихоновна сидела у окна и чистила картошку в ведро. Нож в её руках двигался уверенно, очистки падали длинными лентами.
— Приехал всё-таки, — сказала она. — На сцеплении-то больно?
— Откуда знаешь, что я на машине?
— Мотор слышно за версту. Второй такой глушитель тут только у почтальона, а у него «Нива».
Он поставил банку на стол, рядом с ведром.
— Твоё. Всё на месте. Болт немного потратил, я доложил.
Она отложила нож, нащупала банку и провела пальцем по крышке, по выпуклому слону. Открывать не стала.
— Зря привёз.
— Чего это зря?
— Кто её брал, тот уже всем рассказал, что у меня под полом. Раз ты её отобрал, значит, думают, что она у тебя. К тебе придут, не ко мне. А теперь она опять здесь.
Князь молчал. Вот об этом он по дороге не подумал. Думал только о том, как положит банку на стол и уедет, ничего больше не будучи должен.
— Забери, — сказала она. — Отдай кому хочешь. Мне её не надо. Я никогда ничего не просила, мне сами суют. Кто сало, кто кольцо. Думают, если не заплатят, то не поможет.
— А ты помогаешь?
— Я тридцать один год фельдшером на участке отработала. Пять деревень, сейчас от них две осталось. Потом глаза сели, на пенсию выгнали. А люди ходить не перестали. — Она снова взялась за картошку. — Говорю им то же, что врач сказал бы. Только врача они не слушают, а меня слушают. Раз ведьма велела ехать в область, значит, едут.
— А про Катьку Шурупову откуда знала?
— Тёща его ко мне ходила. Во вторник. Фотокарточку внучки привезла, да я её не вижу почти. Рассказала всё, и как зятя зовут, и чем он у вас занимается. Плакала тут.
Князь хмыкнул. Он ждал, что почувствует облегчение, а почувствовал только досаду.
— Значит, всё-таки аферистка.
— Значит, — согласилась она спокойно. — Про девочку что слышно?
— Не знаю. В области они.
Она кивнула и больше ничего не спрашивала. Картошку дочистила, воду в ведре сменила. Он сидел на той самой лавке у печки и смотрел, как она ходит по комнате, трогая рукой край стола, косяк, спинку стула. Всё у неё стояло на своих местах, и она проходила между вещами, как по тропинке.
— Банку не заберу, — сказал он наконец. — Я у бабок не беру.
— Утром брал.
— Утром я не знал…
Он не договорил. Не знал чего? Что она его зашьёт? Что тёща Шурупа плакала тут во вторник? Разницы не было никакой, и оба это понимали.
— Спрячь хоть в другое место, — сказал он. — Не под пол.
— Куда мне прятать, я ж не вижу. — Она усмехнулась, первый раз за всё время. — Будь что будет. Ступеньку, раз уж приехал, поправишь?
Доски нашлись в сарае, гвозди в жестянке из-под леденцов, молоток на полке. Князь провозился час. Раненую ногу приходилось держать вытянутой, он работал сидя, одной правой рукой придерживая доску. Два раза попал себе по пальцу. Собака лежала рядом и смотрела на молоток.
Когда он уезжал, хозяйка стояла на крыльце, на новой ступеньке.
— Хромать будешь, — сказала она. — Нерв задет. Не сильно, но на всю жизнь.
— Это ты тоже по фотокарточке увидела?
— Это я пальцами почувствовала, когда шила.
Сиплый ждал его в шашлычной у автостанции. Не звал, конечно, но Князь знал, что ждёт. Болт тоже сидел там, в своей кожанке, за угловым столиком, и отвернулся к окну, когда Князь вошёл.
— Садись, брат, — сказал Сиплый. Голос у него был тихий, сорванный, из-за этого все вокруг невольно наклонялись к нему. — Нога как?
— Заживает.
— Это хорошо. Слушай, тут люди говорят нехорошее. Что ты у бабки на хуторе общак подломил и своих пацанов кинул. Пацаны обижены. Я, как ты понимаешь, не судья, но раз уж у нас так всё повернулось…
Он подождал. Князь смотрел на него и думал, как всё просто. Надо только сказать, что банка у Тихонихи, что он её вернул, и через неделю к хутору поедет «девятка» с людьми Сиплого. А собака опять будет лежать у крыльца и молча смотреть.
— Взял, — сказал Князь.
Болт повернулся от окна.
— Ну вот, — кивнул Сиплый. — Честно. Уважаю. Тогда смотри. Рынок ты сейчас не удержишь, сам знаешь. Рафик уже ко мне ходил, спрашивал, кому теперь платить. Рынок я забираю, но по-людски, без крови. А с бабки — половину. Пацанам за обиду.
Князь достал из внутреннего кармана конверт и положил на стол. Это было всё, что оставалось в подполе после банки. Сиплый заглянул в конверт и поднял брови.
— Не жирно.
— Сколько было. Шуруп насочинял. Там половина — кольца бабские, я их ещё не сдал.
— А ещё там есть? На хуторе?
— Пусто там, — сказал Князь. — Под полом одни мыши.
Сиплый ещё немного посмотрел на него, потом сунул конверт в карман. Болт хотел что-то сказать, но Сиплый поднял палец, и Болт промолчал.
— Будь здоров, брат, — сказал Сиплый. — Ногу береги.
Домой Князь шёл пешком, через весь посёлок. Мимо рынка, где Рафик уже снимал с прилавка ящики и не поднял головы. Мимо почты. Мимо школы, в которой он когда-то учился и где его ещё помнили как Тёмку Лисовского. Палка стучала по асфальту. Он заметил, что люди, раньше отводившие глаза, теперь смотрят прямо, с каким-то любопытством, как на собаку, которой перебили лапу.
Шуруп вернулся из области через неделю. Пришёл сам, вечером, постучал в калитку, хотя раньше всегда заходил без стука.
— Бусина, — сказал он с порога. Лицо у него было серое, небритое, но какое-то лёгкое. — Представляешь? От Людкиных бус, пластмассовая. Она их порвала ещё летом, мы ж все собрали, думали. А одна… Её под наркозом доставали, трубкой. Врач сказал, ещё месяц — и всё, лёгкое бы пропало. Катька уже бегает. Орёт на всё отделение.
— Хорошо, — сказал Князь.
— Мы с Людкой завтра к ней едем. К Тихонихе. Катьку показать. Людка ей платок купила, пуховый.
Князь кивнул. Шуруп постоял, потоптался. Сигарету достал, но не закурил.
— Тёща, оказывается, к ней ездила. Ещё до нас. Так что она не… ну, ты понял. Не видела она ничего. Ей просто рассказали.
— Я знаю.
— Знаешь? — Шуруп удивился, потом, видно, решил не спрашивать. Помял сигарету в пальцах. — Князь. А правда, что говорят? Про банку?
— Правда.
— Ты у неё взял? После того как она тебя…
— Взял.
Шуруп долго смотрел на него. Потом положил сигарету обратно в пачку, аккуратно, фильтром вверх.
— Я, короче, больше не с тобой. Устраиваюсь на лесопилку к Мирону. Людка давно просила. Ты не обижайся.
— Не обижаюсь.
Шуруп пошёл к калитке. Уже взявшись за щеколду, он обернулся.
— А она про тебя хоть что-нибудь сказала? Ну, тогда. Когда шила.
— Сказала, хромать буду, — ответил Князь и закрыл калитку.
