Когда я потеряла маму, мне было двадцать девять, и после этого всё внутри будто выгорело. Чтобы не сойти с ума от пустоты, я пошла волонтёром в больницу и стала сидеть с теми, к кому уже никто не приходил.
Там я встретила Виктора.
Ему было семьдесят два. Он говорил тихо, быстро уставал и ждал пересадку сердца, которой, кажется, уже никто не ждал. Мы быстро сблизились. Говорили о страхе, о потерях и о том страшном чувстве, когда человек ещё жив, а мир уже будто забыл о нём.
На четвёртый день он вдруг сказал:
— Выходи за меня замуж, Аня.
Я растерялась.
— Мы почти не знакомы.
Он посмотрел на меня и тихо ответил:
— Я не хочу умереть забытым человеком. Пожалуйста.
Я не смогла отказать.
Через два дня нас расписали прямо в больнице. На мне был жёлтый свитер, а вместо кольца он надел мне на палец язычок от банки с газировкой.
Семь дней я была его женой. Сидела рядом, когда ему становилось тяжело дышать, держала его за руку и просто молчала вместе с ним. Перед смертью он вдруг прошептал:
— Не путай неподвижность с покоем.
Тогда я не поняла, что он имел в виду.
Но уже через несколько часов, когда я сидела в его пустой палате, туда вошёл пожилой адвокат с выцветшим зелёным рюкзаком.
— Аня?
Я кивнула.
Он протянул мне рюкзак, но не отпускал его ещё несколько секунд, а потом сказал:
— Прежде чем вы его откроете, вы должны кое-что понять.
У меня внутри всё сжалось.
— Виктор был не тем, за кого себя выдавал. И этот брак был нужен ему не только для того, чтобы не умереть в одиночестве.
Он отпустил рюкзак, наклонился ближе и добавил:
— У него есть сын. Ему сорок один год. И сейчас он сидит в квартире на Лесной и ждёт, когда папа вернётся из больницы.
Я не сразу открыла рюкзак. Он лежал у меня на коленях, тяжёлый, с потёртыми лямками, и пах чужим шкафом.
— Виктор говорил, что у него никого нет.
— Я знаю, что он вам говорил. — Адвокат сел на соседнюю кровать, прямо на голый матрас, с которого уже сняли бельё. — Меня зовут Лев Борисович. Мы с Витей сорок лет знакомы. Открывайте.
Внутри лежали папка с файлами, связка ключей с латунной биркой «кв. 47», конверт, перетянутый аптечной резинкой, и толстая тетрадь в клеёнчатой обложке. На обложке шариковой ручкой, крупно, было написано: «МИТЯ». Отдельно лежало письмо, сложенное вчетверо.
Письмо я положила обратно, не разворачивая. Открыла папку.
Там было решение суда от две тысячи третьего года о признании Сомова Дмитрия Викторовича недееспособным. Распоряжение опеки от семнадцатого года о назначении ему опекуна, Сомова Виктора Павловича. Какие-то медицинские выписки. Справка из мастерской «Ремесло». И в самом конце, в отдельном файле, копия нашего свидетельства о браке. Выданного неделю назад.
— Митя родился с поражением мозга, — сказал Лев Борисович. — Говорит, понимает, сам ест, сам моется. Но один жить не может. Мать умерла, когда ему было шесть. Через год Витя отдал его в интернат.
— Отдал?
— Отдал. Приезжал на Новый год и на день рождения. Иногда реже. Потом второй раз женился, развёлся. Был главным инженером на заводе. А девять лет назад, после первого инфаркта, забрал Митю домой.
Я смотрела на свидетельство о браке. Моя фамилия там уже стояла новая. Я даже не успела к ней привыкнуть.
— Он говорил, что не хочет умереть забытым.
— Не хотел. Только забыли не его, Аня.
Лев Борисович объяснял спокойно, как объясняют в банке, почему не одобрили кредит. Я жена. Значит, наследница первой очереди наравне с Митей. Если приму наследство, половина квартиры на Лесной моя. И для опеки я теперь не посторонняя девушка с улицы, а член семьи.
— Для чего это опеке?
— Чтобы вас назначили Мите опекуном.
Я встала. Взяла с тумбочки его полотенце, вафельное, больничное, и начала складывать. Сложила пополам, ещё раз пополам. Развернула и сложила заново.
— А пересадка?
Лев Борисович посмотрел в сторону.
— Какая пересадка в семьдесят два года, с его почками. Его ни в какой лист не ставили.
— То есть он просто меня выбрал. Как сиделку по объявлению.
— Выбрал, — согласился он. — Я отговаривал. А он сказал, что вы в первый же день рассказали про маму. Что два года за ней ходили и что после этого у вас ничего не осталось. Что вы приходите к чужим людям, потому что руки деть некуда.
Он повторил мои слова почти точно. Значит, Виктор пересказывал их ему, пока я ездила домой переодеться.
— Я не буду, — сказала я.
— Вы и не обязаны. Можете не принимать наследство. Опека определит Митю в интернат, он там двадцать пять лет прожил, не пропадёт. — Он сказал это ровно, без нажима. — Только вот что. С тех пор как Витю положили, с Митей сидит сосед, Олег. Он таксист, у него смены. До воскресенья ещё может, дальше нет. И сегодня кто-то должен Мите сказать.
— Скажите вы.
— Он меня два раза в жизни видел. Скажу, если надо. — Лев Борисович взял с кровати свою кепку. — Я там буду к восьми. Адрес на бирке.
Он ушёл. Я ещё посидела. Потом открыла тетрадь.
Почерк был Виктора, я узнала его по нашим кроссвордам. На первой странице шёл список. Кефир в девять вечера, только в стакане с уточкой, из пакета не пьёт. В лифт не заходит, не уговаривать, седьмой этаж, идём пешком, он считает ступеньки. Радио на кухне не выключать, пока не уснёт. Носки только чёрные. Если на улице собака, взять за рукав, за руку не брать.
Ниже, через пустую строку, было написано:
«Если сидит и не двигается, это не значит, что ему хорошо. Это значит, что ему страшно и он ждёт. Надо сесть рядом и сказать, что будет дальше. По порядку. Коротко».
Я перечитала это место два раза. Потом надела рюкзак и поехала на Лесную.
Дом был обычной девятиэтажкой за трамвайным кольцом. На седьмом этаже у мусоропровода курил мужчина лет пятидесяти в жилетке с логотипом такси.
— Аня? Лев звонил. — Он затушил сигарету о перила. — Витя говорил, что женился. Я думал, шутит.
— Нет.
— Я Мите не сказал. Не смог. Он и так третий день сидит.
В квартире пахло жареным луком, на кухне бормотало радио. Две комнаты, старый ковёр на стене, на подоконнике рассада в стаканчиках из-под сметаны. Митя сидел на диване перед выключенным телевизором. Большой, лысеющий, в клетчатой рубашке, застёгнутой до последней пуговицы. Руки лежали на коленях.
— Он у нас спокойный, — шепнул Олег. — Всегда так. Не бойтесь.
Я посмотрела на его руки. Пальцы так вдавились в колени, что ногти побелели.
Лев Борисович обещал приехать к восьми. Было без двадцати семь. Я сняла куртку и села рядом с Митей.
— Митя, меня зовут Аня. Я была с папой в больнице.
Он не повернулся.
— Папа сегодня днём умер. Он больше не придёт.
Олег у двери шумно выдохнул. Митя молчал. Я вспомнила: по порядку, коротко.
— Сегодня я здесь. Олег здесь. В девять кефир. Завтра ты не пойдёшь в мастерскую. Завтра мы дома.
— Кефир в девять, — сказал Митя.
— Да.
— А папа?
— Папа умер.
— Он в больнице умер.
— Да.
Он встал, прошёл на кухню и сделал радио громче. Долго стоял там спиной к нам. Олег ушёл на лестницу и вернулся не скоро, с красными глазами и пакетом кефира из круглосуточного.
В девять я налила кефир в стакан с уточкой. Митя выпил и пошёл спать. Лев Борисович приехал, увидел, что я сижу на кухне, кивнул и молча снял ботинки. Мы поговорили в коридоре вполголоса. В конверте оказалось сто пятьдесят тысяч наличными и бумажка: «На похороны. Ане». Даже это он решил за меня.
Я осталась ночевать в кресле. В комнату Виктора зайти не смогла. В три часа ночи Митя встал и замер в дверях отцовской комнаты. Я сказала ему из кресла:
— Сейчас ночь. Потом утро. Утром каша.
Он постоял и ушёл обратно.
Утром я позвонила на работу. Я работала администратором в ветклинике, два через два, и завтра была моя смена. Заведующая сказала, что у неё тоже горе, два человека на больничном, но отпустила на три дня за свой счёт.
Похороны были в четверг. Приехали Олег, Лев Борисович, Надя, руководительница мастерской, худая женщина лет тридцати пяти в пуховике, двое стариков с завода и бывшая сослуживица Валентина Петровна с гвоздиками. На поминках в кафе при кладбище она всё смотрела на Митю, на отцовский пиджак, который был ему мал в плечах.
— Сорок лет в соседних кабинетах, — сказала она мне тихо. — Он ни разу не говорил, что у него сын.
— Мне тоже.
— А вы кто ему, простите?
— Жена.
Она поставила рюмку и больше со мной не заговаривала.
У могилы Митя стоял не двигаясь, и я держала его за рукав, как было написано в тетради. Говорила ему, что будет дальше: сейчас закопают, потом автобус, потом кафе, потом дом. Он кивал на каждое слово.
После кафе Надя догнала меня у автобуса.
— Опека завтра придёт. Им из больницы сообщили, и я тоже обязана была. Вы что решили?
— Ничего не решила.
— У нас есть программа сопровождаемого проживания. Есть тренировочная квартира на Гагарина. Митя в прошлом году там неделю жил, Виктор Палыч пробовал. Нормально жил. Но это на время. А чтобы постоянно, нужно жильё и опекун, который никуда не денется. Который будет подписывать бумаги, ходить в пенсионный и ругаться с поликлиникой.
— Я его знаю четыре дня.
Надя пожала плечами.
— Виктор Палыч девять лет был ему опекуном. А знал его, по-моему, меньше вашего.
Она сказала это просто, без злости, и полезла в автобус.
Женщина из опеки, Ирина Сергеевна, пришла в пятницу с папкой и простудой. Мы сидели на кухне. Митя был в комнате, радио играло.
— Пока опекуна нет, Дмитрий Викторович будет временно помещён в психоневрологический интернат. Место есть, в понедельник можно везти.
— А если опекуном стану я?
— Вы ему кто?
— Жена отца.
— Мачеха, значит. — Она записала что-то. — Заявление, справка об отсутствии судимости, она делается до месяца. Медкомиссия. Справка о доходах. Проверка жилищных условий. Жить вместе с ним не обязательно, но условия проживания его мы проверим. Месяц, полтора. А ночевать одному ему нельзя.
— Я могу пока здесь пожить.
— Пока вы ему никто. Не положено.
— Я не говорю, что буду опекуном. Я только спрашиваю.
— Все спрашивают, — сказала Ирина Сергеевна и высморкалась.
В понедельник Олег взял выходной и повёз нас на своей машине. Лифт стоял прямо перед нами с открытыми дверями, но Митя прошёл мимо, и мы пошли пешком. Он считал вслух. На крыльце сказал: «Сто двадцать шесть». Олег нёс сумку. Я несла стакан с уточкой, завёрнутый в полотенце.
Интернат был за городом: два жёлтых корпуса, забор, в холле телевизор, перед ним на стульях сидели мужчины в одинаковых свитерах. Санитарка на посту подняла голову.
— О, Сомов вернулся.
Его помнили. Его кровать оказалась у окна. Митя сел на неё, положил руки на колени и замер.
— Он у нас всегда тихий был, — сказала санитарка. — Золото, а не человек. С ним никаких хлопот.
Я поставила стакан на тумбочку и села рядом.
— Сегодня ты здесь. Завтра здесь. В субботу приду я.
Я не собиралась ничего ему обещать. Просто в тетради было написано: говорить, что будет дальше, а дальше надо было что-то сказать.
Дома, в маминой квартире, я впервые за две недели легла на свою кровать и не смогла уснуть. Встала, нашла в рюкзаке письмо. Оно было коротким.
«Аня. Лёва тебе всё рассказал, он рассказывает лучше меня. Я тебе врал. Про пересадку соврал, чтобы ты не думала, что я вцепился в тебя как утопающий. Про то, что никого нет, потому что стыдно. Двадцать пять лет я приезжал к нему на Новый год с апельсинами и уезжал через час, и мне от этого было легче жить. Потом забрал. Для кого забрал, для него или чтобы не помирать одному, не знаю. Про тебя тоже не знаю. Честно не знаю, что тут было ради Мити, а что ради меня. Неделю с тобой я не притворялся, это точно. Квартиру, пока он жив, не продавай. Остальное как решишь. В.»
Я сняла с пальца язычок от банки, положила его в ящик с мамиными документами и закрыла ящик.
На следующий день позвонила координатору волонтёров и сказала, что пока не смогу приходить. Она спросила, всё ли у меня хорошо. Я сказала, что да.
В субботу я поехала в интернат. Митя сидел на кровати. Стакана с уточкой на тумбочке не было.
— Убрали в общий шкаф, — объяснила дежурная медсестра. — Не положено личную посуду, у нас санэпидемстанция.
— А кефир он когда пьёт?
— Как все, в семь, на ужине.
— Он привык в девять.
— Девушка, у меня их тут сорок два человека.
Я не стала спорить. Она была права, сорок два человека. Я села рядом с Митей и рассказала ему, что было на неделе: у меня на работе кот съел резинку, и его оперировали, и он теперь в воротнике. Митя слушал и смотрел на свои колени.
— Кефир в семь, — сказал он наконец.
— Да.
— Не в девять.
— Нет. Здесь в семь.
Он кивнул. Пальцы на коленях опять побелели.
В понедельник я поехала в мастерскую «Ремесло». Она занимала первый этаж бывшего детского сада. Шестеро взрослых людей клеили коробки для чая, один парень сортировал пуговицы по банкам. На полке стояли Митины коробки, Надя показала мне: у него всегда самые ровные углы.
— Смотрите, как это устроено, — сказала она и налила мне чай в кружку со сколом. — Квартира на Лесной двухкомнатная. Туда можно поселить Митю и ещё одного нашего, Серёжу, ему тридцать, мама у него лежачая, ему тоже скоро деваться некуда. Ассистенты у нас работают сменами, днём и ночью. Деньги частично грантовые, частично из их пенсий. Мы такое уже делали в двух квартирах. Но нужен опекун, и квартира должна быть свободна для этого. Никаких «я потом подумаю, может, продам свою половину».
— Я не буду там жить.
— И не надо. Вы будете тем человеком, которому звонят в три часа ночи, если что-то случилось. Которого вызывают, когда он заболел, когда пенсионный потерял справку, когда соседи написали жалобу, что у них воняет краской.
— Вторник и суббота, — сказала я. — И ночные звонки. Больше не смогу.
Надя кивнула так, будто я назвала цену за коробки.
— Нормально. Больше и не надо. Больше — это вы через год сами к нам в мастерскую придёте коробки клеить.
У нотариуса мы с Львом Борисовичем просидели в очереди сорок минут. Он читал газету. Я заполняла на телефоне заявление на справку о несудимости.
— Витя хотел, чтобы у вас было что-то своё, — сказал он, не поднимая глаз от газеты.
— У меня есть мамина квартира.
— Он думал, вы её сдадите и переедете на Лесную. Вместе с Митей.
— Я знаю, что он думал.
Лев Борисович сложил газету.
— Отказ в пользу другого наследника назад не отыграешь.
— Я знаю.
Нотариус, молодая женщина с длинными ногтями, дважды переспросила, понимаю ли я, что отказываюсь от доли в квартире и от денег на счёте. Я сказала, что понимаю. Она спросила, кто примет наследство за недееспособного Дмитрия Викторовича. Лев Борисович ответил, что опекун.
— То есть, получается, я, — сказала я.
Нотариус посмотрела на меня, потом на него и ничего не сказала.
С заведующей было труднее. Она выслушала, что мне нужен свободный вторник и суббота каждую неделю, и сказала, что два через два так не работает. Дала мне вечерние смены с понедельника по пятницу, кроме вторника, с меньшей ставкой. Я согласилась. Вечером пересчитала в приложении банка, сколько останется после коммуналки. Получалось мало, но хватало.
Справка пришла через три недели. Медкомиссию я прошла за два дня, у терапевта в поликлинике меня спросили, зачем мне это надо, и я не нашлась, что ответить, поэтому просто сказала «надо». Ирина Сергеевна приходила на Лесную вместе с Надей, смотрела, где будут спать ассистенты, открывала холодильник и трогала батареи. Серёжа, высокий, в очках, с пакетом своих вещей, ходил за ней по пятам и объяснял, что у него аллергия на цитрусовые. Она записала и это.
Все эти недели я ездила в интернат по субботам. Митя каждый раз сидел на кровати и ждал. Каждый раз я говорила ему, что будет дальше, хотя долго ничего не менялось. Однажды не приехала. У меня свалилась с температурой сменщица, и я осталась в клинике, позвонила на пост, попросила передать. Когда приехала в следующую субботу, медсестра сказала, что он весь вечер просидел в холле лицом к двери и на ужин не пошёл.
Больше я суббот не пропускала.
Распоряжение подписали в пятницу, через пять недель после похорон. В субботу утром Олег снова взял выходной. Я поднялась на второй этаж, санитарка махнула мне рукой, как своей.
Митина сумка уже стояла собранная у кровати. Я накануне сказала ему по телефону через пост, что мы едем, и он собрал её сам. Сверху лежал стакан с уточкой, кто-то всё-таки достал его из общего шкафа. Митя сидел на кровати, положив руки на колени.
Я села рядом.
— Сейчас такси. За рулём Олег. Потом сто двадцать шесть ступенек. Дома Серёжа, Надя и Галя. Галя будет с вами ночью. В девять кефир.
— В девять.
— В девять.
— А ты?
— А я в восемь уезжаю домой. Во вторник приеду снова.
Он долго думал, глядя на свои колени.
— Во вторник во сколько?
— В шесть.
— В шесть, — повторил Митя, встал и сам поднял сумку.
