Оксана Григорьевна придирчиво осмотрела голубцы и поджала губы. Ирина с самого рассвета стояла у плиты: жарила блины, нарезала салаты, варила суп на сотню гостей. На руках краснели свежие ожоги, но свекровь заметила лишь одно.
— Соли мало. Переделывай всё, — отрезала она. — И не вздумай спорить.
Ирина молча вернулась к кастрюлям. Спорить в этом доме было бесполезно. После поминок ей предстояло перемыть гору посуды, собрать гостям контейнеры с едой, затем приготовить лекарства больному свёкру и погладить Максиму рубашку на завтра. А в гостиной уже смеялись родственники, которые по привычке называли её «прислугой».
Максим устроился на диване, не отрываясь от телефона. Его сёстры перебирали фрукты и шептались о чужих семьях. Никто не замечал, как Ирина, скрывая усталость за молчанием, оттирала жирные тарелки в резиновых перчатках.
Звонок в дверь прозвучал настолько резко, что Оксана Григорьевна недовольно подняла голову. Все, кого они ждали, уже приехали. Максим нехотя встал и направился в прихожую, но, распахнув дверь, вдруг застыл.
На пороге стоял седой мужчина в дорогом кашемировом пальто. За его спиной молча ждали двое помощников в строгих костюмах, а возле подъезда темнели представительские автомобили. Незнакомец обвёл взглядом гостиную, словно кого-то искал среди присутствующих, и спокойно сказал, что приехал к Ирине Викторовне Ковальчук.
— К нашей невестке? — усмехнулась Оксана Григорьевна, выходя в прихожую. — Зачем она вам? Она на кухне, посуду моет.
Гость не ответил. Его взгляд скользнул мимо неё — туда, где в дверном проёме Ирина стояла возле раковины в испачканном фартуке, с кое-как собранными волосами и покрасневшими от горячей воды руками.
Он быстро прошёл через гостиную. Разговоры стихли. Максим медленно опустил телефон, сёстры перестали улыбаться, а Оксана Григорьевна с раздражением наблюдала, как уважаемый незнакомец направляется прямо к женщине, которую она только что заставила переделывать еду.
Ирина подняла голову. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга. Лицо мужчины изменилось, словно он не мог поверить, что нашёл её именно здесь.
Затем глава фирмы медленно поклонился невестке-«прислуге» — и свекровь онемела…
Поклонился он не так, как кланяются в кино, красиво и с достоинством. Он опустил голову низко и неловко, как немолодой человек, которому тяжело гнуть спину, и какое-то время так и стоял. Один из помощников сделал полшага вперёд, будто собирался его поддержать, но остановился.
— Ирина Викторовна, — сказал мужчина, выпрямившись. — Восемь лет собирался. Простите, что так, в чужой дом, в такой день.
Ирина стянула одну перчатку, потом вторую и положила их на край раковины. Вода продолжала течь, и она не сразу вспомнила, что кран надо закрыть.
— Здравствуйте, Геннадий Львович.
В гостиной кто-то из тёток громко прошептал: «Это ж Самойлов, который „Северная кухня“». Муж младшей сестры Максима, Светы, даже привстал. Продукцию «Северной кухни» покупал весь город: котлеты, пельмени, готовые обеды в пластиковых лотках. Логотип с синей ложкой висел на рекламном щите у въезда на мост.
Первой пришла в себя Оксана Григорьевна.
— Вы, наверное, не в курсе, — сказала она громко, чтобы слышала вся гостиная. — Она у вас на заводе работала, да. Детей тогда потравила, в лагере. Мы её, можно сказать, из-под суда взяли.
Самойлов даже не повернулся к ней.
— В курсе, — ответил он. — Лучше вас. Ирина Викторовна, мне нужно минут двадцать. Можно в машине, можно на лестнице, как скажете.
Ирина посмотрела на раковину, где громоздились тарелки с остатками кутьи, на кастрюлю с голубцами, которые ей велели пересолить, на свои руки. Потом развязала фартук, сложила его пополам и повесила на спинку стула.
— Ира, — сказал Максим. — Ты куда? Люди же.
— Посуда, — добавила Оксана Григорьевна уже не так громко.
— Потом, — ответила Ирина и пошла в прихожую за курткой.
Куртка висела под чужими пальто, и ей пришлось снимать два сверху. Всё это время в квартире стояли тишина и шарканье, кто-то двигал стул. Самойлов ждал у двери и тоже молчал. На лестнице пахло чьим-то жареным луком, лифт не работал уже неделю, и они спустились пешком с пятого этажа. На третьем Самойлов остановился передохнуть, и Ирина остановилась тоже.
В машине было тепло и пахло кожей. Помощники остались на улице. Самойлов достал из папки несколько листов, но отдавать не стал, держал на коленях.
— Я сначала скажу, как есть, — начал он. — Чтобы вы не думали, что я только из совести. Мы идём на областной тендер, школьное питание, восемь районов. Нам его почти отдали. А неделю назад в чат родителей кто-то вбросил старую статью про лагерь «Берёзка». С фотографией накладной, где ваша подпись. Конкуренты, понятно. Алла, дочь моя, она теперь всем управляет, сказала: или мы эту историю закрываем по-настоящему, или нас туда больше не пустят.
— По-настоящему — это как?
— Я написал заявление в прокуратуру. И письмо родителям, и в департамент. Что партию выпустили по моему распоряжению. Что вы писали служебку про фарш от «Агроснаба» и что я её положил в стол. Служебка, кстати, у меня сохранилась. Я её не выкинул. Сам не знаю почему.
Ирина смотрела на свои руки. Ожог на запястье, от сковородки с блинами, уже вздулся пузырём.
— Мне тогда адвокат ваш сказал: прекращение подпишешь — и всё, жизнь дальше. А если суд, будет три года и вся область узнает.
— Я знаю, что он говорил. Я ему за это платил.
Они помолчали. У подъезда один помощник курил, второй топтался и смотрел в телефон.
— А девочка та, Соня, — сказала Ирина. — Которая в реанимации была. Вы не знаете, как она?
— Знаю. Учится в колледже, на повара, смешно сказать. Я её семье тогда помогал. Не через вас, конечно.
— Конечно, — повторила Ирина.
— Второе, — Самойлов наконец протянул ей листы. — Мы запускаем новый цех, на Промышленной. Под школьные обеды. Мне нужен технический директор, которому я сам поверю. Я таких знаю одного. Оклад там написан. Это не извинение, это работа. Извинение я уже сделал, там, на кухне.
— Зачем вы поклонились? — спросила Ирина. — Все подумали... Не знаю, что они подумали.
— А что мне было делать? Руку протягивать? Вы бы не взяли.
Она не ответила. Взглянула на цифру в предложении, подумала, что опечатка, посмотрела ещё раз. В этой сумме было больше, чем зарабатывали Максим и его отец вместе, пока свёкор ещё работал.
— У меня свёкор после инсульта, — сказала она. — Я за ним хожу. Уколы, памперсы, давление по три раза в день.
— Я не тороплю. Две недели. Потом я возьму кого-нибудь другого, и это будет хуже для всех, но я возьму.
Он протянул визитку. Ирина положила её в карман куртки, к пачке бумажных салфеток, и вышла из машины.
Наверху гости уже расходились. Обувались в тесной прихожей, прощались с Оксаной Григорьевной вполголоса, на Ирину поглядывали так, словно она внезапно выросла сантиметров на двадцать. Тётя Валя, которая ещё утром при всех назвала её прислугой и отправила за хлебом, сказала: «Ирочка, ты заходи к нам как-нибудь», — и сразу сделала вид, что ищет варежку.
Посуда стояла в раковине, никто к ней не притронулся. Контейнеры для гостей так и не собрали, голубцы остыли в кастрюле. Ирина надела перчатки и включила воду.
Оксана Григорьевна дождалась, пока за последним гостем закроется дверь, и вошла на кухню.
— Ты мне поминки по матери опозорила, — сказала она. — Люди сидят, а невестка с каким-то мужиком в машину садится. Что он хотел?
— Работу предложил.
— Какую ещё работу?
— Технического директора. На новом цехе.
Оксана Григорьевна засмеялась, коротко и зло, будто кашлянула.
— Тебя? После всего? Да кто тебя...
— Он написал в прокуратуру, что это он партию выпустил. Не я.
Максим стоял в дверях кухни с телефоном, но на экран не смотрел.
— То есть ты всё это время не виновата была? — спросил он.
— Я тебе это говорила, — ответила Ирина. — На третьем свидании. И потом ещё раз, когда твоя мама про судимость рассказывала соседке.
— Ну говорила. Все так говорят.
— Судимости не было, — сказала Ирина и поставила тарелку на сушилку. — Дело прекратили.
— Не так прекратили, — вставила Оксана Григорьевна. — Нам юрист объяснял. Это не оправдание.
— Не оправдание, — согласилась Ирина.
Она перемыла всё: тарелки, рюмки, противни, большую кастрюлю, которую не помещалась в раковину и её пришлось мыть по частям, поворачивая. Потом разобрала таблетки свёкру на утро. Николай Петрович лежал в дальней комнате, телевизор бормотал новости. Он всё слышал через стенку, но с тех пор, как у него отнялась правая сторона, говорил медленно и старался говорить поменьше.
— Кто... приезжал? — спросил он, пока она мерила давление.
— Бывший начальник.
— Зовёт?
— Зовёт.
Николай Петрович пошевелил пальцами левой руки, будто что-то пересчитывал.
— Сколько?
Она сказала. Он долго молчал, потом шевельнул губами, и Ирина не сразу поняла, что это смешок.
Рубашку Максиму она в тот вечер гладить не стала. Утром он надел вчерашнюю и ничего не сказал.
За следующие три дня изменилось больше, чем за шесть лет её жизни в этой квартире. В среду в городском телеграм-канале появилось письмо Самойлова, с фотографией той самой служебной записки, где её почерком было написано «к использованию в детском питании не рекомендую» и стояла дата. Письмо разошлось по родительским чатам. Вечером позвонила Света, младшая сестра Максима, и не стала, как обычно, спрашивать у Ирины, дома ли мама. Она спросила, правда ли, что на новом цехе будут нужны люди, потому что её муж уже полгода без работы. Позвонила тётя Валя. Позвонила соседка снизу, с которой Оксана Григорьевна десять лет не разговаривала.
Оксана Григорьевна отвечала всем одинаково: «Да, вот, наша Ира». Ирина слышала это из кухни и не выходила.
В четверг она набрала номер с визитки и сказала, что согласна, с первого числа. Потом села за ноутбук Максима и нашла в интернете агентство сиделок. Женщина по имени Галина, пятьдесят два года, опыт работы с лежачими восемь лет, с девяти утра до семи вечера, пять дней в неделю. Сорок восемь тысяч в месяц. Ирина записала всё на листок, потому что в этом доме было принято обсуждать деньги по бумажке.
Разговор случился за ужином. Ирина ещё раз приготовила ужин, как готовила всегда: котлеты, пюре, салат из капусты.
— Я выхожу первого, — сказала она. — Сиделку я нашла, буду оплачивать сама. Она будет с Николаем Петровичем днём. Вечером и в выходные я, как раньше.
Оксана Григорьевна положила вилку.
— Чужого человека в дом? Ко мне в квартиру? Чтобы она тут по шкафам лазила?
— Она будет лазить по его шкафу. За чистым бельём.
— Ир, — сказал Максим примирительно, — а может, ну его, директором. Может, найдёшь что-то на полдня? Тебе же предлагают, значит, и другие возьмут. Сейчас-то уже всё знают.
— Полдня где?
— Ну не знаю. Где-нибудь. Технологом в столовую. Чтобы и папа, и дома всё.
Ирина посмотрела на него. Максим отвёл глаза к котлетам.
— Меня шесть лет никто не брал никуда, Максим. Даже в столовую. Я пробовала, ты помнишь. В «Вкусноград» сходила, они в интернете фамилию набрали и сказали спасибо, до свидания. А теперь меня берёт человек, который всё это устроил. И он берёт меня на то место, на котором я должна была быть в сорок лет. Мне тридцать девять.
— Он тебя использует, — сказала Оксана Григорьевна. — Тендер ему нужен. Сама же говорила.
— Использует, — согласилась Ирина. — А вы нет?
Сказала и сама удивилась, насколько спокойно это вышло. Света, которая заехала за контейнерами и задержалась на ужин, быстро встала и понесла свою тарелку в раковину, хотя там уже лежало три.
Из дальней комнаты донёсся стук. Николай Петрович стучал здоровой рукой по спинке кровати, так он звал, когда не хватало голоса. Ирина пошла к нему, но Оксана Григорьевна её обогнала.
Когда Ирина заглянула, свёкор что-то медленно говорил жене, а та стояла, скрестив руки.
— ...пусть ходит. Галя так Галя. Я... не развалюсь.
— Ты-то не развалишься, — сказала Оксана Григорьевна. — А мне с ней целый день сидеть.
Но в понедельник Галина пришла. Она была полная, быстрая, в своих тапочках, принесла их в пакете. За полчаса переставила кровать Николая Петровича так, чтобы к ней можно было подойти с двух сторон, и Ирина с досадой подумала, почему она сама за шесть лет не догадалась.
Первая неделя на Промышленной прошла как в воде. Цех был новый, пахло краской и нержавейкой, половина линии ещё стояла в плёнке. Ирину поселили в кабинете с окном на склад, выдали пропуск, белый халат и ноутбук, пароль от которого никто не знал. Алла Геннадьевна, дочь Самойлова, женщина лет сорока пяти с короткой стрижкой, в первый же день пожала ей руку и сказала без улыбки:
— Я была против. Скажу сразу, чтобы потом не было разговоров. Отец считает, что вы нам нужны. Я считаю, что вы нам нужны как история для тендера. Посмотрим, кто прав.
— Посмотрим, — ответила Ирина.
Возвращалась она к девяти. Автобус от промзоны ходил раз в сорок минут, и она дважды шла до метро пешком по обочине мимо автосервисов. Дома к её приходу никто не ужинал: ждали. Оксана Григорьевна сидела в гостиной перед телевизором с видом человека, которому весь день было некогда. Максим открывал холодильник, закрывал и снова открывал.
— Там же есть курица, — сказала Ирина в первый вечер.
— Сырая, — ответил Максим.
Во второй вечер она приготовила. В третий тоже. В четверг она пришла, увидела, что свёкор накормлен, а в раковине стоит сковородка с присохшей яичницей, и поняла, что Галина кормила Николая Петровича, а Оксана Григорьевна на обед жарила яйца себе и сыну. Ирина не стала ничего готовить. Она выпила кефир, приняла душ и легла. Максим лёг позже и долго ворочался.
— Ты теперь так и будешь? — спросил он в темноте.
— Как?
— Ну вот так. Приходить и спать.
— Я на работе с восьми. У меня линия не принята, Максим. Там пароконвектомат приехал не той модели.
— Мама говорит, ты нас бросила.
— Я на работу вышла.
— Для неё это одно и то же.
— А для тебя?
Он не ответил. Через некоторое время Ирина поняла по дыханию, что он уснул, или притворяется, что уснул.
В следующую среду, в половине двенадцатого, когда она стояла на линии с наладчиками и спорила о температуре в зоне охлаждения, у неё завибрировал телефон. Звонила Оксана Григорьевна.
— Приезжай. Отцу плохо.
— Что с ним? Галина где?
— Нет больше твоей Галины. Приезжай, говорю.
Ирина вызвала такси, которое ехало сорок минут и стоило как три дня обедов. Всю дорогу она звонила Галине, но та не брала трубку. На пятом этаже, запыхавшись, она открыла дверь своим ключом.
Николай Петрович лежал мокрый. Ничего страшного, давление нормальное, но лежал он так, судя по всему, давно, и в комнате стоял запах. Оксана Григорьевна была на кухне и пила чай.
— Где Галина?
— Я её выгнала. Утром. Она у меня в спальне шкаф открывала.
— Она искала полотенце. Я ей сказала, что они там.
— Ну вот и сказала. А я не разрешала.
— А его почему не поменяли? С утра?
Оксана Григорьевна поставила чашку.
— Я не могу. У меня спина. Я его не переверну. Ты же знаешь, что я не могу, я шесть лет не могла. Для этого ты и была.
Ирина пошла в комнату, сняла с кровати бельё, повернула свёкра на бок, как делала сотни раз, обтёрла, переодела, застелила. Николай Петрович смотрел в стену и молчал. Когда она закончила, он сказал:
— Прости.
— Вам-то за что.
Она позвонила в агентство. Галина обратно не хотела, но за доплату пять тысяч согласилась прийти в понедельник. До понедельника оставалось четыре дня. Ирина отпросилась у Аллы Геннадьевны на остаток среды и четверг, и та ответила в мессенджере одним словом: «Ок». Потом, через минуту, пришло второе сообщение: «Пуск линии в следующую пятницу. Вы должны быть».
Вечером Максим пришёл с работы и сразу понял всё по лицу матери.
— Может, правда, — сказал он, закрыв дверь в их комнату. — Может, не надо сиделку. Раз мама не хочет.
— А кто?
— Ну... Мы как-нибудь.
— Кто «мы», Максим? Ты за шесть лет ни разу отцу памперс не поменял.
— Он стесняется.
— Меня он не стесняется?
Максим сел на край кровати.
— Чего ты хочешь? Скажи нормально, я не понимаю.
Ирина стояла у шкафа. Она не собиралась ничего говорить заранее, но сказала, и, пока говорила, сама поняла, что давно всё решила.
— Я хочу снять квартиру. Рядом с Промышленной, там новые дома. Я смотрела, однушка тридцать пять тысяч. Хочу, чтобы мы переехали. Галину я оплачиваю, как обещала. В субботу и в воскресенье я буду приезжать к отцу. Буду. Но жить я здесь больше не буду.
— Мама одна не справится.
— С Галиной справится. Если не будет её выгонять.
— Она будет.
— Значит, это её решение.
Максим долго молчал, крутил на пальце обручальное кольцо, туда-сюда.
— Я не поеду, Ир, — сказал он наконец. — Не сейчас. Это как-то... Не по-человечески. Отец лежит, а я съезжаю.
— Я тоже не по-человечески?
— Я этого не говорил.
— Не говорил, — согласилась Ирина.
Она сняла квартиру в субботу. Хозяйка, пожилая женщина, спросила, где она работает, и, услышав про «Северную кухню», сказала, что её внук там грузчиком и что там хорошо платят, но орут. Ирина перевезла вещи на такси за один раз: два чемодана, коробка с книгами по технологии, которые шесть лет стояли на антресоли, фен и ноутбук. Больше в той квартире её вещей не было. Максим помог вынести чемоданы до машины, пять этажей пешком, лифт так и не починили. У машины он поцеловал её в щёку, как родственницу на вокзале.
— Ты позвонишь? — спросил он.
— Я в воскресенье приеду. К отцу.
— Я не про отца.
— Я знаю, — сказала Ирина и села в машину.
В воскресенье она приехала. Оксана Григорьевна открыла дверь и ушла в комнату, не поздоровавшись. Галина с понедельника работала снова, и в холодильнике стояла кастрюля с супом, которую сварила, видимо, Света. Ирина провела у свёкра три часа, помыла ему голову, подстригла ногти. Максим сидел на кухне, и, когда она уходила, спросил, не хочет ли она чаю. Она сказала, что ей надо на работу, и это была правда.
Пуск линии назначили на пятницу. В четверг вечером на склад пришла первая партия фарша от нового поставщика, и Ирина в девятом часу сидела над сопроводительными документами. Ветеринарный сертификат был в порядке, протокол испытаний тоже, но дата выработки на двух паллетах отличалась от указанной в накладной на трое суток. Она спустилась на склад, сама посмотрела маркировку, сфотографировала и отправила образцы в лабораторию. Результаты обещали к понедельнику.
Утром в пятницу в её кабинет вошла Алла Геннадьевна.
— В одиннадцать приезжают из департамента. Пресса, телевизор. Отец разрежет ленточку, первые обеды поедут в двадцать шестую школу. Мне сказали, вы партию стопорите.
— Две паллеты. Даты не сходятся.
— Поставщик говорит, что это опечатка в накладной. Он сейчас пришлёт исправленную.
— Пусть пришлёт. А лаборатория в понедельник.
— В понедельник нам не нужно, нам сегодня нужно. — Алла Геннадьевна села на стул напротив. — Ирина Викторовна, я понимаю, у вас личная история. Но это не «Агроснаб». Это нормальный поставщик, мы с ним три года работаем.
— С «Агроснабом» тоже работали три года.
На столе лежал бланк акта о выпуске продукции. Графа «технолог» пустовала. Алла Геннадьевна посмотрела на него, потом на Ирину.
— Остальные двенадцать паллет чистые?
— Чистые.
— На двенадцати пуск сделаем?
Ирина пересчитала в уме: объём на первую неделю, три школы, запас.
— На двенадцати сделаем. Эти две в карантин, до лаборатории.
— А если там окажется всё нормально?
— Тогда в понедельник выпустим. Потеряем полдня хранения.
Алла Геннадьевна встала, взяла бланк, прочитала, положила обратно.
— Пишите на двенадцать.
Ирина написала номера паллет, от руки, чтобы никто потом не мог сказать, что акт перепечатали, и поставила подпись. Алла Геннадьевна забрала бланк и ушла. В дверях она остановилась и сказала, не оборачиваясь:
— Отцу я сама скажу. Про две паллеты.
Самойлов разрезал ленточку в одиннадцать двадцать. Ирина стояла в третьем ряду, в халате и шапочке, и на телевизионной картинке, которую она потом видела в новостях, её почти не было видно, только плечо и край уха. После съёмки Самойлов подошёл к ней, но ничего не сказал, только постоял рядом, пока первая машина с термобоксами выезжала за ворота.
Вечером позвонил Максим. Ирина ехала в автобусе, у неё на коленях лежал пакет с продуктами из магазина у дома, и она не сразу нашла телефон.
— Мама видела тебя по телевизору, — сказал он. — Сказала, что ты похудела.
— Она меня узнала по уху?
— Она сказала, что узнала. — Он помолчал. — Слушай, в следующую субботу у неё день рождения. Шестьдесят восемь. Она просила спросить, придёшь ли ты. Ну, то есть, она не просила. Я спрашиваю.
— Приду. К двум.
— Ир. Тут люди будут, человек пятнадцать. Тётя Валя, Светкины. Мама хотела... Ну, чтобы как обычно. Голубцы, холодец. Ты же знаешь, у неё спина.
Автобус остановился у метро, и в салон зашла женщина с двумя детьми и коляской. Ирина подобрала пакет, чтобы коляска проехала.
— Максим, я приду к двум, — сказала она. — Готовить не буду. Могу скинуть номер кейтеринга, у нас на заводе в столовой берут, нормально готовят. Скажешь, что от меня, скидку сделают.
Он долго молчал, и она слышала, как в квартире работает телевизор.
— Скидывай, — сказал он наконец.
Она скинула, когда вышла на своей остановке. Сообщение прочиталось сразу, и минуты две внизу экрана было видно, что Максим что-то печатает. Потом перестал. Ирина убрала телефон в карман, к старой визитке, которую так и не выложила, и пошла домой через новый двор, где ещё не успели посадить деревья.
