Зайдя в магазин игрушек, его взгляд сразу остановился на одной из кукол. Это была самая яркая и эффектная модель — беременная кукла с заметно округлившимся животом.
Её лицо казалось почти идеальным: выразительные глаза, аккуратные черты, пухлые губы. Не раздумывая долго, он купил игрушку и поехал домой, уже представляя, как вручит этот «подарок» жене. В голове у него давно сложился целый сценарий.
Он собирался тонко намекнуть Маше, что даже куклы способны «забеременеть», а она, по его мнению, так и останется бесплодной женщиной, никому не нужной. Подъезжая к дому, он едва сдерживал довольную ухмылку, предвкушая свою жестокую шутку. Ему казалось, что этот подарок станет вершиной его издёвки.
В воображении он уже видел, как войдёт в квартиру, держа куклу за спиной, а затем с усмешкой достанет её прямо перед Машей. Без лишних слов поставит игрушку на стол и будет наслаждаться её реакцией.
Ему нравилось чувствовать себя хитрым кукловодом, который управляет эмоциями жены, будто дёргая за невидимые нити её отчаяния. Это странным образом приносило ему удовольствие.
Но когда он вернулся с курорта и переступил порог квартиры, всё пошло совсем не так, как он планировал. Маша стояла у входа и не давала ему пройти дальше. На её губах играла насмешливая улыбка, а в глазах читалось откровенное презрение.
— Ну что, дорогой, пришёл попрощаться? — с вызовом сказала она, прищурившись и чуть приподняв бровь.
— Я вообще-то домой пришёл. Разве ты не рада видеть своего любимого мужа? — ответил он, пытаясь сохранить уверенность.
— Конечно рада! А вот и мой подарок для тебя! — спокойно сказала она.
И в ту же секунду лицо мужчины побледнело от шока…
Маша протягивала ему небольшой бумажный пакет с ленточкой, такой, в какие в торговых центрах кладут духи. Из пакета торчал сложенный вчетверо листок. Сверху был бланк, наполовину пожелтевший на сгибах, и он узнал его сразу, даже не разворачивая: логотип клиники на Садовой, синяя печать в углу, его фамилия.
— Бери, Олег, не стесняйся, — сказала Маша. — Это же твоё. Я только упаковала.
За её спиной в коридоре стояли два его чемодана и спортивная сумка, из которой торчал рукав зимней куртки. Куклу он так и держал за спиной, и коробка неприятно скрипела в пальцах.
— Ты где это взяла? — спросил он. Голос вышел хриплым, будто он с дороги ничего не пил.
— В папке с гарантийными талонами. Между талоном на стиральную машину и страховкой на машину. Хорошее место, я бы там никогда не стала искать. Если бы не знала, что искать.
Он развернул листок, хотя прекрасно помнил, что там написано. Цифры, латинские слова, внизу рукой Ирины Сергеевны: «Выраженная олигоастенозооспермия. Рекомендовано ЭКО с ИКСИ». И дата — март позапрошлого года.
Полтора года назад Маша сама записала его на этот анализ. Она к тому времени сдала всё, что только можно: гормоны, УЗИ, трубы проверяла, от процедуры потом два дня ходила скрючившись. Ирина Сергеевна тогда сказала, что с её стороны ничего критичного нет, и без анализа мужа дальше двигаться бессмысленно. Олег сходил, а вечером сказал, что у него всё в норме, бланк где-то выронил, а врач развела руками: «Бывает, неясного генеза». Маша поверила. Потом она ещё год пила витамины, ходила на иглоукалывание и отмечала в приложении овуляцию. А он смотрел на эти отметки и молчал.
— Я в среду ходила к Ирине Сергеевне, — сказала Маша. — Насчёт ЭКО. Думала, раз неясного генеза, попробуем так, деньги же есть. Она мне говорит: «С показателями вашего мужа только ИКСИ, я ему всё подробно объясняла, он же вам рассказал?» Потом увидела моё лицо и поняла, что сказала лишнее. Извинялась. А я поехала домой и нашла вот это.
— Лаборатория могла ошибиться, — сказал он. — Это вообще один раз сдаётся ничего не значит, надо пересдавать…
— Ты пересдавал?
Он не ответил.
— Вот, — кивнула Маша. — Потом я захотела посмотреть, сколько у нас накопилось. Приложение-то твоё у меня на телефоне до сих пор стоит, ты сам мне его ставил, когда мы счёт открывали. Там было триста сорок тысяч. Осталось семьдесят восемь. Сто девяносто — туроператору. Остальное — Адлер. Рестораны, ювелирный на набережной. Командировка в Казань, Олег, у вас там, наверное, филиал в Адлере открыли?
Он наконец достал из-за спины куклу — не потому что хотел, просто рука затекла. Маша посмотрела на коробку, на круглый пластиковый живот за прозрачной плёнкой, на пухлые губы.
— Это мне? — спросила она.
Он молчал.
— Красивая, — сказала Маша и взяла коробку у него из рук. Посмотрела ещё раз, поставила на полку для обуви рядом с его кроссовками. — Я даже догадываюсь, что ты хотел сказать. Можешь не говорить.
И вот тут он разозлился — так злятся люди, которых поймали и которым больше нечем прикрыться.
— А ты чего хотела? — сказал он громко, чтобы услышали на лестнице. — Семь лет! Семь лет я живу с этим твоим календарём, с твоими градусниками, с мамиными вопросами! Ты думаешь, мне легко было? Я мужик, понимаешь? Мне что, всем рассказывать, что у меня…
— Мне, — сказала Маша. — Мне одной надо было рассказать. Больше никому.
Он схватил чемодан за ручку, дёрнул так, что тот ударился о косяк.
— Квартира общая, между прочим. Ипотека пополам.
— Я знаю. Поэтому я не меняла замки и не выкидывала твои вещи с балкона. Ключи можешь оставить себе. Но сегодня ты тут жить не будешь.
— Да пожалуйста, — сказал он.
Он вынес чемоданы на площадку, вернулся за сумкой. На куклу не посмотрел. Бланк так и остался у него в руке, и уже в лифте он заметил, что сжал его в комок. Разгладил об колено и сунул во внутренний карман куртки.
Галина Петровна открыла дверь в халате и сразу всё поняла по чемоданам.
— Выгнала? — спросила она с каким-то даже удовлетворением. — Я так и знала. Проходи, я котлеты вчера делала.
Он ел котлеты с макаронами на маленькой кухне, где с детства ничего не изменилось, кроме холодильника, а мать сидела напротив и говорила. Что она давно предупреждала. Что с такими, которые родить не могут, всегда так: сначала истерики, потом делёж. Что соседка Лидина невестка тоже пустая оказалась, так Лидин сын ушёл, и правильно сделал, сейчас двое деток.
— Ты ей квартиру не отдавай, — сказала она. — Ты там платил.
— Мы оба платили, мам.
— Ну и что. Ты мужчина.
Он кивал. Бланк лежал в кармане куртки на вешалке в прихожей, и за весь вечер Олег ни разу не подумал его выбросить. Ночью на раскладушке в своей бывшей комнате он переписывался с Викой. Написал, что ушёл от жены. Вика ответила сердечком и через пять минут: «Нам надо встретиться. Очень надо. Завтра после работы».
Маша в ту ночь не плакала, хотя сама этого от себя ждала. Она перемыла посуду, которой было немного, перестелила постель и долго стояла над его половиной шкафа, где осталась пара рубашек. Потом открыла ноутбук и пересчитала всё, что у них было: квартира в новом районе, двушка, купленная пять лет назад, по ипотеке осталось два миллиона четыреста; машина, оформленная на Олега, в кредите ещё на год; семьдесят восемь тысяч на счёте. Её зарплата в отделе планирования на заводе — шестьдесят две. Ипотечный платёж — тридцать одна. Цифры не складывались ни во что хорошее, но они хотя бы были понятными, и считать их было легче, чем думать.
Утром она позвонила Свете с работы, у которой три года назад был развод с разделом, и Света, ничего не расспрашивая, скинула телефон юриста.
Юриста звали Артём Витальевич, он был моложе Маши и всё время что-то жевал — то ли жвачку, то ли леденец.
— Если он согласен, разводитесь через ЗАГС, детей нет, месяц — и свободны, — сказал он. — Если упрётся — суд. Суд может дать до трёх месяцев на примирение, это стандартно. Квартира в браке, делится пополам вместе с долгом. Деньги, которые он потратил на отдых, — это интереснее. Если докажете, что общие деньги ушли не на нужды семьи, суд может учесть это при разделе. Выписки у вас есть?
— Есть. Скриншоты.
— Скриншоты — это хорошо, но лучше выписку из банка по запросу суда. Вы точно хотите в это лезть? Там будут отели, рестораны, чья-то фамилия в брони. Это неприятно всем.
— Я хочу свои деньги, — сказала Маша. — Мне через год будет тридцать пять. Ирина Сергеевна говорит, у меня всё хорошо, но это «хорошо» не навсегда.
Артём Витальевич перестал жевать.
— С донором? — спросил он осторожно.
— С донором, — сказала Маша. Она впервые произнесла это вслух и удивилась, что голос не дрогнул.
Вика ждала его в кофейне возле автосалона, где они оба работали: он в продажах, она в кредитном отделе на первом этаже. Ей было двадцать шесть, у неё были аккуратные ногти цвета молочного шоколада и манера говорить с ним чуть снисходительно, как с клиентом, который вот-вот подпишет. В Адлере это ему нравилось.
Она положила на стол тест. Две полоски, вторая яркая, без всяких сомнений.
— Шесть недель примерно, — сказала она. — Я вчера у врача была. Ты только не молчи, пожалуйста.
Он молчал. В кармане куртки лежал бланк, и он вдруг ясно вспомнил, как Ирина Сергеевна поворачивала к нему монитор и говорила ровным голосом: «Естественным путём шансы крайне низкие. Не нулевые, но крайне низкие. Я бы не стала на них рассчитывать».
Не нулевые.
— Олег?
— Это… — сказал он, и тут что-то внутри у него разжалось, как кулак. — Это же отлично. Вик, это отлично.
Она улыбнулась с облегчением, взяла его руку. Он посмотрел на две полоски ещё раз и почувствовал то, чего не чувствовал полтора года, — будто с него сняли какую-то грязь, которую он носил под одеждой и которую никто, кроме него, не видел. Не нулевые. Значит, могло быть. Значит, было.
Он не спросил её ни о чём. Вообще ни о чём. Ни о её бывшем, который, как она сама рассказывала в Адлере, до весны ещё писал ей и один раз приезжал «забрать вещи». Ни о датах. Он заказал ей облепиховый чай, себе — эспрессо, и они говорили о том, что квартира, которую Вика снимает, маленькая, однушка, и хозяйка против детей.
— У тебя же есть квартира, — сказала Вика.
— Там Маша.
— Ну она же всё равно одна. Зачем ей двушка?
Через три дня Олег приехал в квартиру договариваться. Он написал заранее, чтобы не столкнуться у двери, как в прошлый раз, и Маша ответила коротко: «В семь». Он пришёл в семь пятнадцать, с цветами — купил у метро, сам не понял зачем, может, по привычке заходить в этот дом не с пустыми руками. Маша посмотрела на цветы, поставила их в трёхлитровую банку, потому что ваза была одна и в ней стояли ветки вербы с прошлой весны.
Кукла стояла на том же месте, на обувной полке. Он обошёл её взглядом.
— Я хочу нормально поговорить, — сказал он. — Без скандала.
— Давай.
Они сели на кухне. Маша не предложила чаю, и он отметил это про себя и почему-то обиделся.
— Вика беременна, — сказал он. — От меня.
Он ждал, что она вздрогнет, что-нибудь уронит. Маша ничего не уронила. Она долго смотрела на него, потом кивнула.
— Ирина Сергеевна говорила, что шанс есть. Небольшой.
— Вот видишь, — сказал он, и в голосе прорезалось то самое, с чем он ехал из Адлера с куклой на заднем сиденье. — Так что вот эта твоя бумажка…
— Это не моя бумажка, Олег. Это твоя бумажка. Я её полтора года не видела.
— Неважно. Факт есть факт.
— Хорошо, — сказала Маша. — Поздравляю. Я серьёзно. Что ты хочешь?
Он не был готов к тому, что она так быстро перейдёт к делу, и сбился.
— Ну… Мне с ребёнком где-то жить надо. У Вики однушка съёмная. А тут двушка, и ты одна. Можно же как-то… Ты могла бы пока к родителям в Тверь, там дом большой. А я бы потом твою долю выплатил. Частями.
— Какими частями?
— Ну, какими смогу.
— Олег, у тебя кредит за машину ещё на год, и ты только что потратил двести шестьдесят две тысячи на Адлер. Какими частями?
— Ну вот опять, — он откинулся на спинку стула. — Я знал, что ты это припомнишь.
— Я не припоминаю. Я считаю. — Она достала из ящика стола лист, исписанный её мелким почерком. — Я была у юриста. Если продаём квартиру, после закрытия ипотеки остаётся примерно четыре с половиной миллиона. Делим пополам. Из твоей половины — сто тридцать одна тысяча, это моя доля от того, что ты потратил на отдых. Всё. Машину оставляй себе вместе с кредитом.
— Ещё чего. Я за свой отпуск тебе платить не буду.
— Это был не твой отпуск. Это были деньги на ребёнка. На нашего.
Он встал, прошёлся до окна, вернулся.
— Не буду я продавать квартиру. Мне некуда.
— А мне есть куда? В Тверь, к маме, в тридцать четыре года? Олег, я никуда отсюда не поеду, пока нет денег на что-то своё. Либо продаём и делим, либо суд, и тогда там будут выписки, отель на двоих и фамилия твоей Вики в брони. Мне всё равно, честно. Я уже всё это видела.
Он хотел сказать что-то резкое, даже открыл рот, но посмотрел на её лист, где каждая цифра была подчёркнута, и понял, что ругаться с этим листом бесполезно. Ушёл, не забрав цветов.
На следующий день Маше позвонила Галина Петровна. Маша думала не брать трубку, но взяла, потому что семь лет брала.
— Ну что, довольна? — начала свекровь без приветствия. — Выгнала мужика, теперь ещё квартиру отжимаешь? У него, между прочим, ребёнок будет. Настоящий. А ты…
Дальше было длинно, и Маша слушала, прижимая телефон к уху плечом, потому что руки у неё были заняты: она резала капусту на суп. Про пустоцвет было. Про то, что порядочная женщина сама бы ушла и не позорилась. Про то, что Олежек семь лет терпел.
Маша отложила нож.
— Галина Петровна, — сказала она. — Спросите у Олега, что ему сказали в клинике на Садовой в марте позапрошлого года. И попросите показать бланк. Он его, кажется, с собой носит.
— Какой ещё бланк?
— Спросите у него. До свидания.
Она нажала отбой и долго стояла над доской с капустой. Не было ни облегчения, ни злорадства, которого она немного ждала от себя. Было неприятно, как бывает неприятно, когда наконец выносишь мусор, который неделю стоял в коридоре. Суп она в тот вечер так и не доварила.
Галина Петровна спросила. Олег сначала отмахнулся, потом соврал, что Маша всё выдумала, а потом мать, пока он был в душе, полезла в карман его куртки — потому что знала сына тридцать шесть лет и знала, куда он всю жизнь прятал дневник с двойками.
Когда он вышел, бланк лежал на кухонном столе, расправленный, рядом с её очками.
— Это что? — спросила она.
— Мам, это старое. Это ошибка, там пересдавать надо было.
— Ты пересдавал?
Второй человек за неделю спрашивал его об этом, и второй раз он не нашёлся с ответом.
Галина Петровна не стала кричать. Она сняла очки, протёрла их краем халата и сказала другим, деловым голосом, каким разговаривала когда-то с поставщиками на овощной базе:
— Значит, так. Пусть эта твоя Вика делает тест. Сейчас можно, я по телевизору видела, ещё до родов, по крови. Сколько стоит — я дам.
— Мам, ты с ума сошла?
— Я сошла? Я семь лет Машку поедом ела. Семь лет. А ты сидел и молчал. Теперь я внука хочу знать, что он мой. Это нормально.
— Никакого теста не будет, — сказал он.
— Почему?
— Потому что это мой ребёнок.
— Вот и проверишь, раз твой.
Он собрал сумку в тот же вечер и уехал к Вике в её однушку, где хозяйка была против детей и где в ванной не помещалась стиральная машина. Вике он про разговор с матерью не рассказал. Про бланк тоже. Он вообще больше никому про бланк не рассказывал, и на следующее утро выбросил его в урну у автосалона — через полтора года после того, как следовало бы.
Вика тем временем занялась квартирой. Ей нужна была не Машина двушка как таковая, ей нужно было понимать, где она будет жить через семь месяцев, и она быстрее Олега сообразила, что с судом это растянется до родов, а то и дольше.
— Продавай, — сказала она однажды вечером, лёжа на диване с телефоном, где листала объявления. — Возьмём с твоей половины двушку поменьше в ипотеку. Или хотя бы снимем нормальную.
— Она хочет с моей доли ещё сто тридцать тысяч.
— За что?
Он помолчал.
— За Адлер.
Вика подняла глаза от телефона.
— Подожди. Ты меня возил на её деньги?
— На общие.
— То есть на её, — сказала Вика и снова уткнулась в телефон. — Ну и отдай. Лучше отдать сто тридцать, чем полгода сидеть здесь. И, Олег, я в суде светиться не хочу. У меня в банке проверка по сотрудникам, мне это вообще не нужно.
Через неделю он написал Маше: «Давай через ЗАГС. И продаём. Твои условия».
Потом было всё то, что обычно бывает и о чём никто не рассказывает подругам, потому что рассказывать скучно. Заявление через Госуслуги. Риелтор, женщина по имени Оксана, которая приходила с покупателями и каждый раз говорила «ремонт свежий, но нейтральный». Звонки в банк про согласие на продажу залоговой квартиры. Список вещей: кому микроволновка, кому диван, чей пылесос. Олег приезжал дважды, по графику, забирал своё. Они разговаривали вежливо, как соседи по лестничной клетке, которые когда-то не поделили парковку.
Во второй раз, уже с коробкой в руках, он задержался в прихожей.
— Кукла где? — спросил он зачем-то.
— Отдала, — сказала Маша. — Соседской девочке с пятого этажа. Ей семь, ей понравилось.
Он кивнул. Хотел, кажется, что-то сказать, но передумал и ушёл.
В ЗАГСе всё заняло десять минут. Сотрудница, не поднимая глаз, спросила, не передумали ли они, и они оба сказали «нет» одновременно, и это почему-то было смешно, но никто не улыбнулся. На крыльце Олег закурил, хотя бросил три года назад.
— Мать тебе больше не звонит? — спросил он.
— Звонила один раз. Извинялась. Долго.
Он хмыкнул.
— Мне она не звонит. Она теперь на Вику обижена. Говорит, пока теста не будет, внука не признает.
Маша посмотрела на него. Он курил, глядя на припаркованные машины, и в профиль казался старше своих тридцати шести.
— А ты сделаешь? — спросила она. Сама не знала, зачем спрашивает.
— Нет, — сказал он. — Зачем?
Она ничего не ответила. Он докурил, бросил окурок в урну и пошёл к машине, за которую ему оставалось платить ещё одиннадцать месяцев.
Квартиру продали в конце ноября. После закрытия ипотеки, комиссии риелтору и всех расчётов Маше на счёт пришло два миллиона двести девяносто тысяч с копейками. Она сняла однушку поближе к заводу, с хозяйкой, которой было всё равно, будут ли дети, лишь бы платили вовремя, и перевезла туда вещи на «Газели», которую нашла через приложение. Вещей оказалось меньше, чем она думала.
В середине декабря она снова сидела в кабинете на Садовой. Ирина Сергеевна, та же, что полтора года назад, листала её анализы и говорила ровным голосом о протоколах, стимуляции, о том, что АМГ хороший, что шансы для её возраста приличные, но не стопроцентные, и надо быть готовой, что с первого раза может не получиться.
— Я готова, — сказала Маша.
— Про донора вы подумали? Можно выбрать по фенотипу, по группе крови, по образованию. Анкеты анонимные.
— Подумала.
Ирина Сергеевна подвинула к ней стопку бумаг: договор, согласие, анкеты. В графе «Супруг / партнёр» нужно было поставить прочерк, и Маша поставила его ручкой, которая плохо писала, так что пришлось обвести дважды.
Телефон в сумке завибрировал. Маша глянула на экран: Галина Петровна. Она извинилась перед врачом и вышла в коридор.
— Маша, — сказала бывшая свекровь, и голос у неё был непривычно тихий. — Ты извини, что я опять. Я просто не знаю, кому ещё. Он на УЗИ с ней ходил, говорит, девочка. Фотографию мне прислал. А тест делать не хочет, хоть ты что. Я ему деньги предлагала. Ты не знаешь… Как ты думаешь, может, правда его?
Маша смотрела на дверь кабинета, на табличку с фамилией Ирины Сергеевны, на кулер в углу коридора, у которого стояла молодая пара и о чём-то шёпотом спорила.
— Не знаю, Галина Петровна, — сказала она. — Правда не знаю. Это теперь не ко мне.
Она попрощалась, выключила звук и вернулась в кабинет — там её ждали ещё три анкеты.
