В небольшом городе Владимирской области Марина Соколова готовилась к самому счастливому дню своей жизни. Через полтора месяца она должна была впервые взять на руки свою дочь Софию. Но вместо радости её ждало предательство.
За шесть недель до родов муж Алексей собрал вещи, забрал деньги с общего счёта и спокойно сказал:
— Я хочу начать новую жизнь. Ты сама хотела ребёнка — сама и справляйся.
Марина не верила, что человек, с которым она прожила пять лет, может так легко отказаться от собственной семьи.
Из-за сильного стресса на 34-й неделе беременности у неё начались осложнения. Врачи приняли решение делать срочное кесарево сечение. Маленькая София родилась раньше срока и несколько дней боролась за здоровье в отделении для новорождённых.
После выписки Марина почти не спала. Лекарства, процедуры, постоянные поездки в больницу — всё легло только на её плечи.
Она продала золотое кольцо бабушки, отложенные деньги и даже зимнюю одежду, лишь бы у дочери было всё необходимое.
Но однажды вечером в аптеке она услышала:
— С вас ещё две тысячи четыреста рублей.
Марина открыла кошелёк и поняла, что денег не хватает.
С дрожью в руках она набрала номер Алексея.
— Алексей, Софии нужны лекарства. Ты забрал наши деньги. Помоги хотя бы сейчас.
На другом конце провода повисла тишина.
А потом прозвучал холодный ответ:
— Марина, это твоя проблема.
— Но она твоя дочь…
— У меня другая жизнь. Найди кого-нибудь другого.
Он отключился.
Через час Марина стояла у его двери с маленькой Софией на руках.
Дверь открыла новая девушка Алексея — Виктория.
— Мне нужен Алексей, — тихо сказала Марина.
Он вышел, посмотрел на дочь всего несколько секунд и отвернулся.
— Я уже всё решил. Уходи.
— Ты правда можешь оставить своего ребёнка?
Алексей даже не ответил.
Дверь закрылась прямо перед ней.
В тот вечер Марина впервые за долгое время расплакалась. Но она всё же набрала номер единственного человека, который мог повлиять на Алексея — его матери Натальи Викторовны.
Женщина долго молчала после её слов.
— Он сказал мне, что ты сама его выгнала…
Марина закрыла глаза.
— Это неправда.
Через несколько секунд голос Натальи изменился.
— Я приеду.
Через час свекровь стояла на пороге с пакетами продуктов, детскими вещами и лекарствами.
Она посмотрела на маленькую Софию и тихо сказала:
— Этот ребёнок ни в чём не виноват.
А перед уходом добавила:
— Я тридцать четыре года защищала своего сына от последствий его поступков. Завтра я впервые заставлю его отвечать за них.
На следующее утро Марина и Наталья приехали к дому Алексея.
Когда он вышел на улицу и увидел, кто стоял перед ним, его лицо резко изменилось…
Он ждал кого угодно, только не мать. Наталья Викторовна стояла у своей серой «Лады» в старом пуховике, застёгнутом до подбородка. Рядом Марина держала автолюльку с Софией, накрытую пелёнкой от ветра.
Алексей вышел с мусорным пакетом. Так он и остался стоять с ним у подъезда.
— Мам, ты чего так рано?
— Поставь пакет.
Он поставил. Потом зачем-то взял снова и донёс до контейнера. Вернулся он уже медленнее.
— Мам, я не знаю, что она тебе наговорила…
— Ты мне говорил, что она тебя выгнала, — сказала Наталья Викторовна. — Что у неё кто-то есть. Что ребёнок, может, и не твой. Я правильно помню?
Марина этого не знала. Про «выгнала» ей сказали вчера, а про остальное нет. Она перехватила ручку люльки поудобнее и смотрела на Алексея. Он в её сторону даже не повернулся.
— Я на эмоциях был. Ну сказал. Мам, давай не на улице.
— На улице, — сказала мать. — В квартиру я тебя вчера пустила бы. А сегодня уже не пущу.
Сверху хлопнула балконная дверь. На третьем этаже стояла Виктория в его толстовке и с телефоном в руке. Она не уходила.
Квартира была не его. Этого Марина толком не знала: Алексей всегда говорил «бабушкина двушка», будто она досталась ему. На деле после смерти бабушки квартира отошла Наталье Викторовне. Шесть лет её сдавали, а весной жильцы съехали. Когда Алексей в августе позвонил матери и сказал, что жена выставила его за дверь, она сама отдала ему ключи.
— Сколько было на счёте? — спросила Наталья Викторовна.
Алексей молчал.
— Триста двенадцать, — ответила за него Марина. — Мы на ремонт детской копили и на роды. Если платно.
— Там и мои были, — быстро сказал Алексей. — Я вообще-то тоже работал. По закону половина моя, можешь у юриста спросить.
— Можешь, — согласилась мать. — Вот и спроси у юриста, где тебе жить до воскресенья.
Он коротко засмеялся, будто решил, что она шутит.
— В смысле?
— В воскресенье я приеду с ключами. Мне нужно, чтобы квартира была пустая. Всё, что твоё, забирай. Бабушкин сервант не трогай.
— Мам. Ты серьёзно? Из-за неё?
— Из-за ребёнка, который лежал в кювезе, — сказала Наталья Викторовна. — А ты в это время… — Она не договорила и махнула рукой. — Сколько у тебя осталось от этих трёхсот?
Он ответил не сразу. Сказал, что около двухсот. Сказал, что внёс залог за машину, которую присмотрел, и что Вике надо было к стоматологу. Пока он это говорил, Марина считала в уме, и выходило, что за полтора месяца он потратил больше ста тысяч.
— Переводи ей всё, что осталось.
— Половину, — сказал он. — Сто пятьдесят шесть. Больше не дам, это моё.
Наталья Викторовна посмотрела на сына так, как смотрят на чужого человека в очереди, который громко разговаривает по телефону.
— Переводи половину. Сейчас, при мне.
Он достал телефон. Долго искал Марину в контактах, хотя пять лет она была у него в избранных. Потом спросил номер карты, будто не знал его. Марина продиктовала. Телефон у неё в кармане пискнул, и она посмотрела на экран, не вынимая руки: «Зачисление 156 000 ₽».
— Всё? — спросил Алексей. — Довольны?
Никто ему не ответил. София в люльке закряхтела, и Марина начала покачивать ручку. Алексей впервые опустил глаза на дочь, но пелёнка закрывала лицо, и он отвернулся к подъезду.
— До воскресенья, — сказала мать.
В машине Наталья Викторовна долго не заводила мотор. Потом завела, но включила не печку, а дворники, хотя дождя не было.
— Я в эту квартиру тебя с Соней пущу, — сказала она, глядя перед собой. — Ты за съёмную сколько платишь?
— Восемнадцать. Плюс свет.
— Вот. А там платить не надо. Коммуналку сама буду.
Марина ничего не ответила. Она думала о том, что в той квартире сейчас стоит Виктория в толстовке Алексея, и что спать ей придётся, скорее всего, на той же кровати.
— Я подумаю, — сказала она.
— Думай, — ответила свекровь. — Только недолго. У тебя пятнадцатого за квартиру.
Про пятнадцатое Марина ей не говорила. Видимо, Алексей когда-то рассказывал.
Думала она до вечера четверга. Сто пятьдесят шесть тысяч на карте выглядели огромными деньгами, пока она не выписала на листок из детской тетрадки, что надо оплатить: аренду, лекарства на месяц вперёд, массаж, который невролог советовал «желательно курсом», зимний комбинезон, ведь старый Сонин был на выписку, осенний, и себе куртку вместо проданной. Единое пособие назначили, но первые деньги обещали только в следующем месяце. Декретные из стоматологии, где она работала администратором, давно ушли на съёмную квартиру и больницу.
В четверг хозяйка съёмной квартиры написала, что с ноября поднимет цену до двадцати одной тысячи: «Всё дорожает, Мариночка, вы же понимаете».
Марина прочитала, положила телефон экраном вниз и пошла стерилизовать бутылочки. Одну она потом стерилизовала второй раз, потому что забыла, что уже это сделала.
Вечером она позвонила Наталье Викторовне и сказала: да.
Алексей съехал в субботу, на день раньше. Потом Марина поняла почему: не хотел встречаться с матерью. Ключи он оставил в почтовом ящике, и Наталье Викторовне пришлось идти к соседке снизу за отвёрткой, потому что свой ключ от ящика у неё давно потерялся.
В квартире пахло чужими духами, сладкими, с чем-то вроде ванили. На полке в ванной стояли заколка-крабик и полупустой флакон мицеллярной воды. Кровать он забрал. Марина испытала от этого такое облегчение, что сама удивилась.
— Кровать я новую куплю, — сказала Наталья Викторовна. — Ничего, диван пока.
— Я сама куплю.
— Ты сейчас ничего сама не купишь. У тебя ребёнок недоношенный.
Сказала она это не зло, а как говорят о погоде. Потом ушла на кухню и принялась отмывать плиту, которую никто не просил отмывать.
Первые две недели Марина правда не знала, что бы без неё делала. Наталья Викторовна работала бухгалтером в районной администрации и приезжала каждый вечер после шести. Она привозила суп в трёхлитровой банке, забирала пелёнки в стирку, потому что «у тебя машинка тут плохо отжимает», возила их с Соней в областную больницу на осмотр к неврологу и сидела в коридоре, пока Марина раздевала дочь. Однажды Марина уснула сидя, прямо над бутылочкой. Проснулась она от того, что свекровь осторожно забирает у неё Соню.
— Спи. Я до десяти посижу.
Марина проспала четыре часа подряд впервые с роддома.
Про Алексея Наталья Викторовна не говорила. Только один раз, пока застёгивала сапоги в прихожей, обронила:
— Он меня заблокировал. Везде. Даже в «Одноклассниках», а он туда отродясь не заходил.
И засмеялась, но смех получился короткий.
Марина хотела что-то ответить, но свекровь уже вышла и закрыла за собой дверь.
Подать на алименты посоветовала тоже она. Выяснилось, что в суд идти не надо: хватает заявления на судебный приказ. Наталья Викторовна отпросилась с работы, отвезла Марину к мировому судье и полчаса катала коляску по коридору, пока та стояла в очереди в канцелярию.
— Двадцать пять процентов, — сказала Наталья Викторовна в машине. — Он у себя на базе тысяч восемьдесят получает, не меньше. Двадцать тысяч в месяц будет, это уже что-то.
Первый перевод пришёл в конце ноября. Четыре тысячи триста двенадцать рублей.
Марина открыла приложение банка, закрыла и открыла снова, будто цифра могла поменяться.
Потом она позвонила судебному приставу. Женщина на том конце устало объяснила, что взыскивают с официального дохода, а официальный доход у должника такой. Если есть сведения о неофициальном заработке, пишите заявление, но доказывать придётся вам.
Вечером Наталья Викторовна увидела сумму и сняла очки.
— Он же при мне хвастался, что ему премию дали. В сентябре.
— В конверте, наверное.
— Я к Гурьеву пойду. Это его начальник, я его знаю, он у нас в администрации землю оформлял. Я ему скажу…
— Не надо.
— Почему?
Марина и сама не могла толком объяснить. Она сказала, что Алексея уволят, и тогда вообще ничего не будет. Это было правдой, но главное было не в этом. Ей не хотелось, чтобы свекровь опять пошла вместо неё. Однажды она уже вот так сходила, и теперь Марина жила в её квартире, ела её суп, а на подоконнике стояла её герань. В среду Наталья Викторовна переставила её с кухни в комнату, «потому что тут света больше».
— Ну как хочешь, — сказала Наталья Викторовна и надела очки обратно. — Ты мать, тебе решать.
Сказано это было так, что решать Марине явно было не положено.
С того вечера она стала приезжать и по выходным тоже. Сначала на пару часов, потом на целый день. В одно воскресенье она привезла с собой старое детское одеяло Алексея, голубое, со слониками, и укрыла им Соню в коляске, пока Марина была в душе. Марина вышла и увидела его. Она ничего не сказала и укрыла дочь поверх своим пледом. Одеяло осталось лежать внизу, в ногах.
Ещё Марина стала замечать, что свекровь говорит «наша девочка», «мы сегодня плохо кушали», «нам на массаж в четверг». Однажды она по телефону сказала кому-то, наверное подруге: «Да я теперь практически с внучкой живу». Марина стояла в соседней комнате и сжимала в руках мокрую распашонку.
Вслух жаловаться было не на что. Она пыталась представить, как скажет: «Наталья Викторовна, вы слишком много помогаете». Звучало так глупо, что она даже себе этого не произносила.
Алексей позвонил в середине декабря, в одиннадцатом часу вечера. Марина как раз уложила Соню и не сразу поняла, кто звонит: номер был новый.
— Это я. Не бросай трубку.
— Я не бросаю.
— Как она? — спросил он, и Марина от неожиданности даже села на край дивана. Но следующей фразой он всё испортил: — Слушай, мне нужно твоё согласие. На развод.
Оказалось, без её согласия ему развестись нельзя. Он сходил к юристу, и там объяснили: пока жена беременна и пока ребёнку не исполнился год, муж подать на развод сам не может. А Соне было два с половиной месяца.
— А тебе зачем так срочно?
Он замялся. Потом всё-таки сказал. Они с Викой хотят взять ипотеку, её родители дают на первый взнос. Но в банке спросили про семейное положение, и там всё сложно: пока он в браке, любая квартира, купленная на него, будет общей с Мариной. Родители Вики сказали, что за чужую жену платить не будут.
— Ну и как ты себе это видишь? — спросила Марина.
— Ты же сама не хочешь со мной быть. Какая тебе разница? Сходим вместе, подпишешь, и всё.
— Нет.
— Марин, ну это просто вредность уже.
— Я не сказала, что никогда. Я сказала: нет, вот так — нет.
Он помолчал. Слышно было, как где-то рядом работает телевизор.
— Чего ты хочешь?
Марина сама не ожидала, что у неё уже есть ответ. Похоже, он сложился ещё тогда, когда пришли четыре тысячи триста двенадцать.
— Нотариальное соглашение об алиментах. Твёрдая сумма, пятнадцать тысяч в месяц, с индексацией. И половина расходов на лечение, если понадобится что-то платное. Подпишешь у нотариуса — я дам согласие.
— Пятнадцать? У меня белая зарплата семнадцать!
— Я знаю, какая у тебя белая зарплата, — сказала Марина. — Мне пристав рассказал.
Он бросил трубку. Через двадцать минут пришло сообщение: «8 и больше не проси». Марина не стала отвечать. Она положила телефон на подоконник, рядом с геранью, и пошла мыть бутылочки.
Наталье Викторовне она рассказала сама, на следующий вечер. Думала, что свекровь обрадуется, скажет, мол, правильно, дожимай. А та слушала, чистила картошку и молчала. Потом сказала:
— Он мне звонил.
— Когда?
— В понедельник. Разблокировал. — Она положила очищенную картофелину в кастрюлю. — Плакал. Говорит, мама, я всё понял, я дурак был. Говорит, Вика беременная.
Марина молчала.
— Я не к тому, — быстро сказала свекровь. — Я ничего не прошу. Я просто думаю… Может, не надо с ним так торговаться? Ну даст он восемь. Потом, может, больше будет давать, когда у них всё наладится. Ты же сама не хочешь с ним жить. Отпусти ты его, и всё. А то у него ребёнок родится, а он женат на другой. Некрасиво.
— Некрасиво, — повторила Марина.
— Ты не так поняла.
— Я так поняла. Он вам позвонил в понедельник. А сегодня четверг.
Наталья Викторовна вытерла руки о полотенце, потом ещё раз, хотя они уже были сухие.
— Он мой сын, Марина.
— Я знаю.
— Ты не знаешь. У тебя Соне два месяца. Вот вырастет, тогда поймёшь.
Марина встала и пошла в комнату к дочери, хотя Соня спала и её никто не звал. Там она постояла у кроватки. Кроватку тоже покупала Наталья Викторовна, в «Детском мире» на Большой Московской, и сама собрала её за вечер по инструкции, ругаясь на шестигранник.
Когда Марина вернулась, свекровь уже одевалась.
— Картошку сварится — выключи. Котлеты в контейнере.
И ушла. Ни в пятницу, ни в субботу она не приехала. В субботу прислала сообщение: «Как Соня?» Марина ответила: «Хорошо, поела, гуляли». Больше они не переписывались.
В воскресенье Марине пришлось одной тащить коляску по лестнице с третьего этажа, потому что лифта в доме не было. На втором этаже она остановилась отдышаться, и сверху её окликнула соседка, женщина её лет с мальчиком-дошкольником.
— Давайте я вам помогу, — сказала она. — Вы Натальи Викторовны невестка? Она про вас рассказывала.
Марина не стала спрашивать, что именно.
Алексей написал снова во вторник. «10. Последнее». Марина ответила: «15. У нотариуса. Ты знаешь, где меня найти». Ещё она дописала: «Поздравляю с ребёнком», стёрла это и отправила без поздравления.
Она понимала, что рискует. Он мог упереться. Мог дождаться, пока Соне исполнится год, и тогда развестись без её согласия. Тогда она осталась бы с четырьмя тысячами по приказу, а через суд ещё доказывала бы, сколько он получает на самом деле. Но ждать до октября с беременной Викторией и с её родителями, которые давали деньги только замужней дочери, он вряд ли стал бы. Марина пять лет прожила с человеком, который не любил ждать, и знала это.
В пятницу он написал: «Ладно. 15 без индексации». Она ответила: «С индексацией. Это закон, нотариус всё равно впишет». Про закон она не была до конца уверена, но на следующий день нашла нотариуса на Добросельской и позвонила. Там объяснили, что индексацию можно прописать как угодно, но без неё соглашение «плохо стареет», и выразились именно так. Она переслала Алексею адрес и время.
Потом Марина долго сидела с телефоном и решала, звонить ли свекрови. С Соней на руках к нотариусу было не пойти: придётся сидеть там час, а то и два. Соседка с мальчиком работала. Больше просить было некого.
Она позвонила.
— Наталья Викторовна, мне в среду к нотариусу. С Алексеем. Посидите с Соней? Часа два.
Наступила долгая пауза. Марина слышала, как у свекрови на работе кто-то спрашивает про какой-то акт.
— Посижу, — сказала Наталья Викторовна. — В машине или дома?
— В машине. Там рядом. Если заплачет, я выйду.
— Не выйдешь. Сиди, подписывай. Я её укачаю.
У нотариуса Алексей появился на двадцать минут позже назначенного, в новой куртке. Поздоровался он кивком. Пока помощница печатала соглашение, он всё время смотрел в телефон и один раз вышел в коридор ответить на звонок. Марина услышала через дверь: «Да, Вик. Да, сижу. Нет, пока нет».
Нотариус, полная женщина с красивым маникюром, зачитала вслух всё: сумму, срок, порядок индексации, половину расходов на лечение по чекам. Потом спросила, понимают ли стороны, что соглашение исполняется как исполнительный лист и что при просрочке его можно сразу нести приставам.
— Понимаем, — сказала Марина.
Алексей помолчал и тоже кивнул.
Он подписал первым, размашисто, как всегда. Марина расписалась, и рука у неё не дрожала, хотя она этого боялась. Два экземпляра, один им, один в архив.
На улице было скользко, дворник только начинал посыпать крыльцо песком. Алексей застёгивал куртку и уже собирался уходить.
— Согласие когда? — спросил он.
— Заявление в суд подадим вместе. Раз ребёнок есть, всё равно через мирового. Скинь мне, когда тебе удобно.
— Ладно.
Он потоптался на месте. Серая «Лада» стояла через дорогу, у аптеки, с работающим мотором. На заднем сиденье Наталья Викторовна держала Соню столбиком и ходила с ней по салону, насколько позволяла машина: вперёд-назад, вперёд-назад. Алексей тоже её увидел.
— Мать с ней? — спросил он.
— С ней.
Марина ждала, что он спросит ещё что-нибудь. Может, как Соня спит, или какой у неё вес, или просто «можно я подойду». Если бы спросил, она бы разрешила. Решила она это ещё ночью, лёжа на диване и глядя в потолок.
— Мне на работу надо, — сказал Алексей. — Я на обеде.
И ушёл к остановке, не оглядываясь. Правда, один раз он всё-таки обернулся, но уже у самого перехода, и не на неё, а на машину.
Марина перешла дорогу и села на переднее сиденье. Соня уснула у Натальи Викторовны на плече, рот открыт, шапка съехала набок.
— Подписал? — спросила свекровь шёпотом.
— Подписал. Пятнадцать.
Наталья Викторовна кивнула. Она смотрела в заднее стекло туда, где у перехода ещё виднелась его куртка, и смотрела, пока та не пропала за автобусом.
— Не подошёл, — сказала она. Не спрашивала, а просто сказала.
— Нет.
Ехали молча. У дома Марина сама достала Соню и пересадила в люльку, потом взяла сумку с пелёнками. Наталья Викторовна, как обычно, заглушила мотор, чтобы подняться с ними.
— Наталья Викторовна.
— А?
— Я с января буду вам платить за коммуналку. Сама. И ещё… — Марина запнулась, потому что всю дорогу подбирала слова и так и не подобрала. — Вы приезжайте. Правда, приезжайте. Только звоните сначала. Не потому что… Просто звоните.
Свекровь сидела, держа ключи в руке. Потом положила их в карман пуховика.
— Суп в багажнике, — сказала она. — Я его тебе оставлю у двери, а сама поеду. Мне на работу ещё надо, я до двух отпросилась.
Она донесла банку до третьего этажа, поставила её на коврик и спустилась, не заходя в квартиру.
В субботу утром, в начале одиннадцатого, у Марины зазвонил телефон.
— Марина, это я, — сказала Наталья Викторовна. — Я тут рядом, на рынке. Творог хороший взяла, деревенский. Мне подняться, или вы спите?
Марина посмотрела на Соню. Та лежала на диване и пыталась поймать собственный кулак.
— Поднимайтесь, — сказала Марина. — Мы не спим.
