Сарай пах мышами, старой резиной и пылью, которая, казалось, висела в воздухе ещё с девяностых. Максим чихнул, стряхивая паутину с куртки. Сквозь щели в дощатых стенах пробивались узкие лучи октябрьского солнца, освещая горы хлама: ржавые цепи, мотки проволоки, треснувшие стеклянные банки.
— Аккуратнее там, под ноги смотри, — раздался глухой голос отца со стороны входа. — Дед гвозди любил в банках хранить, половина по полу рассыпана.
Максим кивнул, хотя в полумраке отец вряд ли мог это заметить.
Они приехали в Ордынское, крупный посёлок на берегу Оби, чтобы разобрать дедовский дом перед продажей. Деда не стало давно, дом стоял заколоченным, и вот теперь, спустя годы, дошли руки. Максим взял отпуск на неделю, прилетел из Москвы. Отец, Алексей Николаевич, приехал на своей «Ниве» из Новосибирска.
Они не виделись год. А нормально не разговаривали, наверное, лет пятнадцать — с тех пор, как родители развелись. Развод был тихим, без скандалов с битьём посуды, но после него между отцом и сыном выросла невидимая стена из дежурных фраз: «Как дела?», «Всё нормально», «Ну, бывай».
Максим пнул ногой старую покрышку. Под ней обнаружился край потемневшей доски. Он потянул её на себя, разгребая наваленные сверху брезентовые мешки.
— Пап, тут лодка.
Алексей Николаевич протиснулся вглубь сарая. Включил фонарик на телефоне.
Это была старая деревянная плоскодонка, какие раньше часто делали местные рыбаки. Смола на швах потрескалась и пошла белесыми пятнами, один из бортов был проломлен, уключины заржавели намертво.
— Дедова, — тихо сказал отец, проводя рукой по шершавому борту. — Он её сам шил. Я ещё пацаном был. Мы на ней за карасём ходили на протоки.
— На дрова пойдёт? — спросил Максим, прикидывая, как они будут вытаскивать эту тяжесть.
Отец нахмурился. Луч фонарика скользнул по проломленному борту, задержался на носу лодки, где кривовато, но с душой было выжжено: «Ласточка».
— Жалко на дрова, — вдруг сказал он. — Давай вытащим на свет. Посмотрим.
Они вдвоём ухватились за тяжёлый, промёрзший нос и, надрывая спины, выволокли плоскодонку во двор, на пожухлую осеннюю траву. При дневном свете лодка выглядела ещё печальнее. Дерево рассохлось, шпангоуты подгнили.
— Ты серьёзно хочешь с ней возиться? — Максим вытирал грязные руки о джинсы. — У нас дом не разобран, баня завалена.
— Дом никуда не денется, — упрямо ответил отец. Он уже шёл к багажнику своей «Нивы», где у него всегда лежал ящик с инструментами. — А лодку мы восстановим.
Максим хотел поспорить, напомнить о времени, о билетах на самолёт, но промолчал. В отце проснулось что-то такое, чего Максим не видел очень давно — упрямый, почти мальчишеский азарт.
Следующие три дня они почти не заходили в дом. Двор наполнился визгом шлифовальной машинки, запахом эпоксидной смолы и древесной пыли.
Работа шла тяжело. Сначала пришлось выпиливать проломленный кусок борта. Максим, привыкший к клавиатуре и мышке, в первый же день натёр кровавые мозоли от ножовки, но из гордости не сказал ни слова. Просто замотал руки пластырем из автомобильной аптечки.
Отец заметил, но комментировать не стал. Только молча подвинул к нему банку с какой-то вонючей мазью: «На ночь намажь, к утру пройдёт».
Они работали почти молча. Короткие команды: «Держи здесь», «Подай струбцину», «Не дави так сильно, фанеру расщепишь». Но в этом молчании не было привычной тяжести. Оно было заполнено общим делом.
На четвёртый день, когда они промазывали швы горячей смолой, пошёл мелкий, колючий снег. Они натянули над лодкой синий тент, поставили под него обогреватель-пушку, чтобы смола схватывалась. Под тентом стало тепло, запахло разогретым деревом и канифолью.
Максим сидел на перевёрнутом ведре, разминая уставшую спину. Отец методично втирал смолу в пазы шпателем.
— Ты почему тогда ушёл? — вопрос вырвался у Максима сам собой. Он не планировал его задавать. Не сейчас, не здесь. Но под гул тепловой пушки слова прозвучали как-то естественно.
Рука отца с шпателем замерла. Он не обернулся, продолжая смотреть на шов.
— Не ушёл, Макс. Мы с матерью просто... закончились.
— Так не бывает. Люди не заканчиваются просто так.
Отец медленно положил шпатель на доску. Вытер руки ветошью. Достал сигареты, хотя не курил уже лет пять. Прикурил, глядя на снег, падающий за краем тента.
— Бывает. Когда каждый день живёшь как в чужом доме. Вроде всё на месте: мебель, посуда, ребёнок растёт. А дышать нечем. Мы с ней оба виноваты. Я всё время на работе пропадал, она всё время ждала, а потом устала ждать. Когда мы поняли, что даже ругаться перестали, стало страшно. Тишина страшнее любых криков.
Он затянулся, выпустил дым.
— Я думал, так будет честнее. Собрал вещи. Думал, ты вырастешь — поймёшь. А ты вырос и закрылся.
Максим смотрел на свои руки в пластырях. Пятнадцать лет он носил в себе обиду, представляя отца эгоистом, который променял семью на свободу. А сейчас перед ним сидел постаревший, уставший мужик в перепачканной смолой куртке, который просто не справился.
— Я не закрылся, — тихо сказал Максим. — Я просто не знал, о чём с тобой говорить. У нас не было ничего общего, кроме алиментов и дежурных звонков по праздникам.
Отец кивнул. Бросил окурок в пустую консервную банку.
— Знаю. Моя вина. Надо было не деньги переводить, а вот так... в сарай тебя тащить. Лодки чинить.
Он взял шпатель и снова повернулся к борту.
— Давай, бери фен. Надо прогреть этот участок, иначе смола пузырями пойдёт.
На следующий день они красили. Ярко-зелёная краска ложилась на свежее дерево ровно, скрывая шрамы ремонта. Лодка преобразилась. Она больше не выглядела дровами — это было крепкое, надёжное судно, готовое к воде.
В день отъезда Максима они стояли на берегу Оби. Вода была свинцовой, тяжёлой, по ней гуляли белые барашки от холодного ветра.
Они столкнули лодку на воду. Она качнулась, осела, но дно оставалось абсолютно сухим. Ни единой капли не просочилось сквозь новые швы.
— Держит, — с удовлетворением сказал отец.
— Держит, — согласился Максим.
Они не стали заводить мотор — просто постояли у берега, глядя, как зелёный борт режет холодную волну.
— Покупатель дома звонил, — сказал отец, глядя на воду. — Спрашивал, что с лодкой. Я сказал, лодка не продаётся. Заберу её в город, на лодочную станцию поставлю.
Он повернулся к сыну. В уголках его глаз залегли глубокие морщины, но взгляд был светлым.
— Весной прилетишь? На рыбалку сходим. Как лёд сойдёт.
Максим посмотрел на лодку, потом на отца. В груди больше не было того привычного холодка, который всегда появлялся при мысли об их общении.
— Прилечу, пап. Только удочку мне нормальную купи. Я в твоих снастях ничего не понимаю.
Отец улыбнулся — широко, по-настоящему.
— Куплю. Иди собирай вещи, а то на рейс опоздаешь.
Через несколько часов самолёт уносил Максима в Москву. Он смотрел в иллюминатор на облака, а на руках всё ещё чувствовал въевшийся, ничем не смываемый запах эпоксидной смолы и старого дерева. И впервые за много лет этот запах казался ему запахом дома.
