О жестоком характере шейха Омара знали далеко за пределами его дворца. Он владел огромной компанией, несколькими отелями и десятками домов, а на него работали сотни людей. Но огромные деньги совершенно не сделали его добрее.
Наоборот, Омар требовал идеального порядка во всем. Он терпеть не мог опоздания, ошибки и особенно людей, которые плохо выполняли свою работу. Если сотрудник получал от него зарплату, значит, по мнению шейха, каждая оплаченная минута принадлежала работе.
Однажды водитель опоздал всего на семь минут, и в тот же день лишился работы. Другого сотрудника Омар уволил за неправильно подготовленные документы. Даже охранники старались лишний раз не попадаться ему на глаза.
Поэтому в тот вечер, когда шейх неожиданно вернулся в свой кабинет, двое охранников сразу поняли, что сейчас произойдет что-то плохое.
Омар вошел внутрь и резко остановился.
За его огромным столом спала молодая служанка.
Двадцатитрехлетняя Эмма сидела на стуле, положив голову на сложенные руки. Рядом лежала тряпка, которой она протирала мебель, а на другом конце стола стояли средства для уборки.
Девушка спала настолько крепко, что даже не услышала, как открылась дверь.
Лицо шейха мгновенно изменилось.
Он медленно посмотрел на часы.
Было только четыре часа дня. Рабочая смена еще не закончилась.
Для Омара подобное было почти преступлением. Он платил своим работникам хорошие деньги и считал, что имеет право требовать от них полной отдачи.
Охранники молча стояли за его спиной и ждали приказа. Они были уверены, что девушка будет уволена прямо сейчас.
Омар подошел ближе.
Несколько секунд он просто смотрел на спящую Эмму, а после сделал то, что повергло в шок даже охранников..
Он поднял руку и молча показал охранникам на дверь.
Юсуф, старший из двоих, не сразу понял жест. Он ждал приказа: вывести девушку, вызвать управляющего, оформить расчет — что угодно, только не это. Но шейх повторил движение, и охранники вышли.
Дверь Омар закрыл сам. Тихо, придерживая ручку, чтобы не щелкнул язычок.
Потом он взял от стены кресло, переставил его к столу и сел напротив спящей.
Юсуф в коридоре наклонился к щели между створками и увидел совершенно невозможную картину: хозяин сидел и смотрел на часы.
Омар действительно смотрел на часы. Потом достал из внутреннего кармана блокнот, в котором обычно записывал цифры по отелям, и вывел ровным почерком: «16:04».
Эмма спала. У нее были обкусанные ногти и красные, потрескавшиеся от чистящих средств руки, на большом пальце — пластырь, уже серый по краям. Бейдж съехал на сторону. Дышала она тяжело, как человек, который лег не отдохнуть, а упал.
В двадцать четыре минуты пятого она дернулась во сне и что-то пробормотала. В двадцать девять — снова затихла. В тридцать одну открыла глаза.
Секунду Эмма смотрела на кресло напротив, не понимая. Потом рванулась вверх так, что задела локтем бутылку с полиролью. Бутылка покатилась по столу, Эмма поймала ее у самого края.
— Простите, — сказала она. — Простите, я на минуту присела, у меня закружилась голова, я сейчас все закончу.
Омар вырвал из блокнота листок и положил перед ней.
— Двадцать семь минут, — сказал он. — С четырех ноль четырех до четырех тридцати одной.
— Я… вы вычтете их из зарплаты?
— Вы их отработаете. Завтра придете на двадцать семь минут раньше. И завтра в шестнадцать ноль-ноль будете в этом кабинете. С тряпкой или без — мне безразлично.
Он встал, поставил кресло на место — точно туда, где оно стояло, — и вышел.
Эмма стояла с листком в руках еще минуты две. Она ждала слов «собирайте вещи», и эти слова не прозвучали.
К вечеру о случившемся знал весь дом. Версии расходились. На кухне говорили, что шейх заболел. Водители — что девчонка чья-то родственница. Юсуф, которого расспрашивали трижды, отвечал одно и то же: сидел и смотрел на часы, — и от этого версия про болезнь только крепла.
Утром Эмма пришла к воротам в пять тридцать три вместо шести. Управляющий Рашид, который двенадцать лет вел учет всей прислуги и знал, кто когда приходит, лучше, чем собственных племянников, отметил это в журнале и подчеркнул.
В десять Омар вызвал его.
— Дай мне проходы по служебным воротам за месяц. По всем горничным.
Рашид принес распечатку. Омар читал ее так же, как читал отчеты по загрузке отелей, — сверху вниз, без выражения.
Эмма выходила из дома в двадцать два десять. Возвращалась в пять сорок. Каждый день, кроме пятницы. Тридцать дней подряд.
В четыре она снова стояла в кабинете.
— Где вы работаете по ночам? — спросил Омар.
Эмма поняла, что второй раз соврать не выйдет.
— Бизнес-центр на Второй улице. Уборка после закрытия. Через подрядчика, не напрямую.
— Сколько?
— Девятьсот в месяц.
— В вашем договоре пункт одиннадцать. Другая работа запрещена.
— Я знаю пункт одиннадцать.
— Уволитесь оттуда до конца недели.
— Тогда я уволюсь у вас.
Омар поднял голову. За восемь лет ему говорили разное, но никто из прислуги не отвечал ему так спокойно и так быстро.
— У меня вы получаете две с половиной тысячи, жилье и еду, — сказал он. — Там вы получаете девятьсот и мойте полы до утра. Вы плохо считаете.
— Я считаю нормально. — Эмма положила руки по швам, как учили на инструктаже. — За то, чтобы приехать сюда, я заплатила агентству восемнадцать тысяч. У меня их не было. Дома есть человек, который дает деньги под расписку. Мать подписала за меня, в залог — дом. Я отдаю тысячу двести в месяц. Восемьсот отправляю матери и брату, ему пятнадцать. Остальное — телефон, лекарства, обувь. Ночная работа — это то, на что я живу и на что закрываю просрочку. Если я уйду с нее, я через два месяца потеряю дом. Не свой. Материн.
Омар слушал молча. Потом сказал:
— Восемнадцать тысяч я закрою сегодня. Вычтем из зарплаты, без процентов, восемнадцать месяцев.
И тут Эмма сделала то, чего он тоже не ожидал.
— Нет.
— Что значит нет?
— Мне уже один раз предложили заплатить за меня. В агентстве. Сказали: мы оформим, вы потом вернете. Я согласилась, и теперь я вот тут стою и объясняю вам, почему я сплю за вашим столом. — Она сглотнула. — Если я буду должна вам, я не смогу уйти из этого дома, даже если захочу. Я лучше буду мыть полы ночью.
— Вы сравниваете меня с агентством.
— Я сравниваю расписки.
Омар посмотрел на нее очень внимательно, и Эмма впервые за разговор испугалась по-настоящему.
— Идите работать, — сказал он.
Через час он вызвал Рашида и спросил, через кого дом набирает прислугу. Рашид ответил: через агентство Карима, десять лет, никаких нареканий. Омар спросил, сколько агентство берет с работника. Рашид помолчал ровно столько, сколько надо, чтобы стало ясно: он знал.
— Официально ничего. По факту — от двенадцати до двадцати тысяч. Это везде так.
— В моем доме, — медленно сказал Омар, — кто-то продавал места. Мои места. За деньги, которых у людей нет.
Он не стал говорить о совести. Его задело другое, и Рашид это понял.
Карима приняли на следующий день, разговор длился одиннадцать минут. Договор был расторгнут, штраф за односторонний разрыв Омар заплатил, не торгуясь. Каримовы люди в доме остались — не выгонять же семьдесят человек, — но новых теперь набирали напрямую, и Рашиду прибавилось работы на два месяца вперед.
А потом Омар отдал второй приказ.
— Ночные подработки прекратить. Всем. Ворота закрыть с двадцати двух до пяти. Кто выходит — только по личному разрешению.
Рашид положил ручку.
— Господин Омар. Половина дома работает по ночам. Марта гладит в прачечной на бульваре, двое садовников разгружают овощи на рынке, повар второй смены сидит с чужими детьми. Если запретить, они потеряют по восемьсот-тысяче в месяц. И к вечеру весь дом будет знать, из-за кого.
— Из-за меня.
— Нет, — сказал Рашид. — Из-за девочки, которая уснула в вашем кабинете.
— Я плачу за смену и получаю человека, который спит за моим столом. Приказ выполнять.
Рашид выполнил. Он вообще всегда выполнял, и именно поэтому проработал двенадцать лет.
Список вывесили в служебном коридоре в пятницу утром. К обеду в доме стало очень тихо, а к вечеру Эмму перестали ждать в кухне.
Первой сказала прямо Марта — старшая горничная, сорок один год, трое детей у бабки в далеком поселке, семь лет в этом доме и шесть — в прачечной по ночам.
— Ты знаешь, сколько я на глажке имела? — спросила она, не отрываясь от раковины. — Тысячу. Дочке в сентябре в колледж. Я эту тысячу два года складывала.
— Марта, я не просила его…
— Ты уснула у него в кабинете. — Марта наконец обернулась, и Эмма увидела, что она не злится, а очень устала. — Он тебя не выгнал. Он вместо тебя выгнал наши ночи. Ты хоть понимаешь, как это выглядит?
Эмма понимала.
Ей перестали оставлять еду со второй смены. Ее график незаметно стал самым неудобным: третий этаж, потом гостевое крыло, потом опять третий. Никто не ругался. Просто в четырех руках работа делается быстрее, а в двух — как получится.
Двенадцатого числа надо было отправить тысячу двести. Эмма отправила триста. Мать позвонила ночью и говорила шепотом, потому что брат спал за стеной: приходил тот человек, переписал расписку, добавил пеню, сказал, что в апреле будет разговаривать иначе.
В пятницу Эмма поехала мыть квартиры.
Работу дала соседка Марты по комнате — три квартиры в новом доме, наличными, двести пятьдесят за день, свои тряпки и свое ведро. Формально пятница была ее выходным. Формально она никуда не устраивалась. Она даже проговорила это про себя несколько раз, пока ждала машину у служебных ворот в шесть утра со ведром в руке.
Юсуф видел ее и записал в смену: «Эмма Р., 06:04, выход, с инвентарем».
Он не хотел. Но у Юсуфа было двое своих детей, и в прошлом году он уже получал выговор за пропущенную машину, и когда Рашид спросил напрямую — «кто-нибудь выходит с ведром?» — Юсуф ответил.
Рашид принес докладную в понедельник.
— Пункт одиннадцать, — сказал он. — Расчет и отзыв визы. Иначе через месяц у меня весь дом будет ездить по пятницам с ведрами.
— Позовите ее.
Эмма пришла в рабочем, с закатанными рукавами. На щеке у нее была полоска пыли.
— Я один раз вас не уволил, — сказал Омар. — Один. Больше исключений в этом доме не будет.
— Хорошо.
— Что значит хорошо? Вы понимаете, что вас отправят домой?
— Понимаю. — Она вытерла руки о фартук, хотя они были сухие. — Вы забрали у меня ночи и не спросили, чем я буду платить в апреле.
— Я предлагал.
— Вы предлагали привязать меня к себе на восемнадцать месяцев. Это не помощь, господин Омар, это другая расписка. — Эмма подняла глаза. — Но я пришла не спорить. У меня есть просьба, и она вам ничего не будет стоить.
Рашид кашлянул. Омар движением руки его остановил.
— Говорите.
— Переведите меня в отель. В «Сафран». Ночная смена по этажам.
— Зачем?
— Потому что там ночь — это работа, а не нарушение. Двадцать пять процентов надбавка, переработки по табелю, общежитие для персонала. И у них есть касса — аванс до трех окладов, удерживают по двенадцать месяцев, десять процентов от зарплаты, не больше. Это правило для всех, оно написано в положении о персонале. Я звонила в отдел кадров в пятницу, до квартир. Женщину зовут Дина, она сказала, что на этажах не хватает четырех человек.
Омар молчал долго.
— В моем доме, — сказал он наконец, — вам это предлагал я. Без процентов и без двенадцати месяцев.
— В вашем доме это было бы одолжение. А там это бумага, которую подписывают все.
— Вы отказываетесь от лучших условий, чтобы взять худшие.
— Я отказываюсь от того, чего не смогу вернуть.
Рашид смотрел в пол. Он служил Омару двенадцать лет и знал, что бывает с людьми, которые дважды объясняют хозяину, что он неправ.
— Оклад в отеле ниже на четыреста, — сказал Омар. — Общежитие — шесть человек в комнате, автобус, сорок минут в одну сторону. Выговор из личного дела я не уберу, он пойдет с вами. И если вас поймают с ведром в пятницу, разбираться будет уже не Рашид, а служба персонала отеля, а они жестче меня.
— Я знаю.
— Рашид, оформляйте перевод. Со следующей недели.
Эмма кивнула и пошла к двери. Уже у порога она обернулась:
— Спасибо.
— Не за что, — сказал Омар, и это была правда.
Через два дня он снова вызвал управляющего и положил перед ним лист с цифрами.
— Ночные и сверхурочные в доме будут оплачиваться. По ставке отеля, минус двадцать процентов. Кухня, прачечная, склад, разгрузка. Считайте по табелю.
Рашид посчитал в уме и слегка изменился в лице.
— Это около сорока тысяч в месяц.
— Сорок две.
— Господин Омар, у нас люди подрабатывали на стороне не потому, что им нравится не спать.
— Я в курсе, — сказал Омар. — Именно поэтому. Я предпочитаю платить за ночь сам, чем покупать днем человека, которого ночью выжали в чужой прачечной. Вешайте объявление.
Объявление повесили в том же коридоре, где месяц назад висел запрет. Марта прочла его дважды, потом пошла к Рашиду и спросила, надо ли писать заявление на глажку. Рашид сказал, что надо, и что за март уже посчитают.
Эмме она ничего не сказала. Но когда та в субботу собирала свою сумку — две футболки, кроссовки, зарядку, коробку с нитками, — Марта зашла в комнату, положила на кровать пакет с лепешками и хумусом и вышла, буркнув, что в автобусе кормить не будут.
В отеле оказалось тяжелее, чем Эмма думала. Смена с двадцати трех до семи, четырнадцать номеров за ночь, гости, которые заказывают полотенца в три сорок, старшая по этажу Ольга, которая проверяет плинтусы фонариком. Аванс ей дали через три недели, после испытательного срока: семь тысяч двести, удержание по шестьсот в месяц. Домой она отправила все сразу и попросила мать забрать у того человека старую расписку и порвать при ней.
Мать плакала в трубку и спрашивала, не выгнали ли ее.
— Перевели, — сказала Эмма. — Это другое.
В конце мая Омар приехал в «Сафран» в два сорок ночи. Он делал это два-три раза в год и всегда без предупреждения: смотрел, спит ли портье, чем пахнет в служебном лифте, сколько времени идет вода в ванной на пятнадцатом этаже.
На четырнадцатом горел свет в бельевой. Возле тележки стояла Эмма и складывала полотенца.
— Господин Омар, — сказала она и выпрямилась. Испуга в голосе не было, была усталость и еще что-то, похожее на профессиональную настороженность.
— Как здесь?
— Работаю.
— Сколько осталось платить?
— Пять месяцев. Дому ничего не угрожает.
Он кивнул и шагнул в коридор. Эмма взяла с полки папку.
— Господин Омар. Ночью на служебном этаже посторонний должен быть записан. Кто, время, к кому.
Омар остановился.
— Я владелец этого отеля.
— В инструкции так и написано: любой посторонний. — Она подумала и добавила: — Пункт четыре.
Он посмотрел на нее секунды три. Потом вернулся, взял ручку, вписал свою фамилию и поставил подпись — ровно, как в договорах.
— Время сами напишете, — сказал он. — У вас лучше получается.
И пошел к лифту.
Эмма вывела в графе «02:47», закрыла папку и покатила тележку дальше по темному коридору.
