Когда молодая официантка Эмма пришла на вечернюю смену с пятимесячной дочерью на руках, управляющий ресторана сразу нахмурился.
— Эмма, мы уже говорили об этом. Это дорогой ресторан, а не детский сад.
— Я знаю. Простите. Няня сегодня не пришла, а оставить Софию мне не с кем. Она будет тихо, обещаю. Эмме очень нужна была эта работа. После того как отец ребёнка исчез ещё во время беременности, девушка осталась совершенно одна. Почти вся её зарплата уходила на аренду маленькой квартиры, смесь, подгузники и счета.
Управляющий тяжело вздохнул.
— Только сегодня. И если кто-нибудь из посетителей пожалуется, я ничего не смогу сделать.
Эмма поблагодарила его, посадила дочь в переноску на груди и начала работать.
Первые два часа всё шло спокойно. София почти всё время спала, а посетители лишь иногда с удивлением смотрели на необычную официантку.
Но около девяти вечера атмосфера в ресторане внезапно изменилась.
У входа появились трое мужчин в чёрных костюмах, а следом вошёл высокий мужчина лет сорока. Его звали Марко.
Эмма никогда раньше его не видела, но остальные сотрудники узнали мужчину сразу.
В городе о Марко ходили страшные слухи. Говорили, что он контролирует несколько подпольных заведений, а люди, которые однажды переходили ему дорогу, предпочитали потом уезжать из города.
Обычно Марко сидел за одним и тем же столиком, и обслуживал его только управляющий. Но сегодня ресторан был переполнен.
— Отнеси ему вино, — тихо приказал управляющий Эмме.
— Почему я?
— Потому что остальные заняты. Только будь осторожна.
Эмма взяла бутылку дорогого красного вина и подошла к столику.
В этот момент София неожиданно проснулась и зашевелилась в переноске.
Эмма попыталась придержать дочь одной рукой, одновременно наливая вино.
И тут малышка резко дёрнула ножкой.
Бокал перевернулся.
Красное вино пролилось прямо на белую рубашку Марко.
В ресторане стало настолько тихо, что было слышно музыку из кухни.
Эмма побледнела.
Охранники Марко мгновенно поднялись со своих мест.
— Простите… пожалуйста, простите меня, — дрожащим голосом сказала девушка. — Я сейчас всё вытру.
Управляющий уже бежал к столику.
— Господин Марко, я немедленно её уволю. Она больше никогда здесь не появится.
Но именно в этот момент мужчина сделал то, от чего все в ресторане застыли в полном шоке.
Марко медленно взял со стола салфетку. Управляющий на всякий случай отступил на полшага. Один из охранников уже держал руку у пиджака.
А Марко наклонился и осторожно вытер тёмные капли, попавшие на щёку и на вязаную шапочку Софии.
Девочка не заплакала. Она посмотрела на большого чужого человека с полным равнодушием и зевнула.
— Вино холодное, — сказал Марко. — Ей неприятно.
Он сложил салфетку, положил её рядом с бутылкой и только после этого посмотрел на свою рубашку. Пятно расползлось от воротника до пояса.
— Господин Марко, я оплачу химчистку, я всё оплачу, — заговорил управляющий. — Эта девушка сегодня же…
— Рубашка моя, — перебил его Марко. — С ней я разберусь сам. А ребёнок не мой и не твой.
Он достал бумажник, вынул две сотенные и положил их под бутылку.
— За вино. Оно было хорошее.
Потом он встал, застегнул пиджак, чтобы прикрыть пятно, и повернулся к управляющему.
— Как тебя зовут?
— Пьетро, господин Марко. Я здесь управляющий уже десять лет, вы меня…
— Пьетро. Если я приду сюда через неделю и этой девушки здесь не будет, я спрошу почему. И мне не понравится любой ответ, который ты придумаешь.
Он вышел. Охранники двинулись за ним. Дверь закрылась, и в зале стало шумно сразу, как будто кто-то отпустил кнопку.
Эмма стояла с полотенцем в руке и не могла заставить себя сдвинуться с места. София наконец решила, что пора заплакать, и заплакала.
Пьетро вытер лоб ладонью.
— Иди на кухню, — сказал он тихо. — Иди на кухню и не выходи в зал до закрытия.
В половине двенадцатого, когда Эмма мыла руки в подсобке, туда зашла Лючия. Она работала в ресторане дольше всех, курила на заднем крыльце и умела говорить неприятные вещи ровным голосом.
— Ты сегодня выиграла в лотерею, — сказала она. — Только билет тебе никто не отдавал, а платить будешь ты.
— Я ничего не делала. Я просто пролила вино.
— Я не про вино. — Лючия щёлкнула зажигалкой. — Пьетро теперь не может тебя выгнать. И не может тебя терпеть. Знаешь, как это выглядит на практике? Скоро узнаешь.
Эмма застегнула куртку, поправила спящую Софию в переноске и пошла на автобус. Она думала не о Марко. Она думала о том, что завтра нужно платить за квартиру, а няня, скорее всего, опять не придёт.
Целую неделю ничего не происходило. Пьетро с ней почти не разговаривал, ставил её на дальние столики у окна, где сидели туристы и оставляли по монете. С ребёнком ей больше приходить не разрешили — но и не запретили прямо, просто сказали: «Реши этот вопрос». Эмма договорилась с соседкой снизу, синьорой Бьянки, за пятнадцать евро за вечер. Пятнадцать евро — это была примерно треть того, что она уносила домой.
В следующий четверг Марко пришёл снова.
Он вошёл так же, как в первый раз, сел за свой столик у колонны и, когда Пьетро подлетел к нему с картой вин, сказал, не поднимая глаз:
— Пусть подойдёт та девушка.
Эмма подошла. Руки у неё дрожали, и она это ненавидела.
— Добрый вечер. Что вам принести?
— То же вино. И налей его сама.
Она налила. Не пролила. Марко попробовал, кивнул и больше не сказал ей ни слова за весь вечер. Он ужинал один, читал что-то в телефоне, дважды выходил разговаривать на улицу.
Когда он ушёл, под тарелкой лежали пятьсот евро.
Эмма пересчитала их дважды. Потом отнесла Пьетро.
— Он оставил слишком много. Это ошибка.
Пьетро посмотрел на деньги, как на живую змею.
— Ты хочешь, чтобы я побежал за ним и объяснил, что он ошибся?
— Тогда я отдам их в общий котёл. Как чаевые. Разделим на всех.
— Нет, — сказал Пьетро. — Он оставил их тебе. Если я их разделю, кто-то из ребят проболтается, а он потом придёт и спросит, куда пошли его деньги. Забирай.
Эмма положила купюры в карман фартука, и весь остаток смены ей казалось, что этот карман светится.
Три дня она их не трогала. А в воскресенье ночью София начала кричать и трогать себя за ухо, и не переставала до утра. В поликлинике сказали — отит, выписали антибиотик и капли, велели прийти через два дня и, если не поможет, ехать в больницу. Аптека, такси в четыре утра, три пропущенные смены. К среде от пятисот евро осталось меньше двухсот.
Эмма помнила, что не хотела эти деньги брать. Но она также помнила, как София в такси наконец затихла у неё на плече, и ни на минуту не пожалела.
А потом начались вещи, которых она не понимала.
Синьора Бьянки, у которой Эмма снимала квартиру и которая четыре месяца обещала «когда-нибудь» починить бойлер, привела мастера. Бойлер починили за один день. Про повышение арендной платы с января, о котором говорилось всю осень, больше никто не заговаривал.
Аптекарь Ансельмо, вечно недовольный человек с рыжими бровями, при следующем визите отказался брать деньги за капли.
— Потом, потом, — сказал он, отмахиваясь. — Занесёте как-нибудь.
— Я могу заплатить сейчас.
— Занесёте как-нибудь, — повторил Ансельмо и ушёл в подсобку.
На улице с ней стали здороваться люди, которых она не знала. Зато соседка с четвёртого этажа, с которой они раньше болтали о детях, теперь торопливо кивала и шла дальше.
В ресторане тоже всё поменялось, но не в её пользу. Марко приходил примерно раз в неделю и всегда требовал её. И каждый раз, когда он садился, за соседними столиками просили счёт. Двое постоянных клиентов, приходивших по пятницам с женами, перестали появляться совсем. Сомелье, работавший в зале восемь лет, нашёл место в другом ресторане и ушёл, сказав на прощание, что «стало нервно».
Пьетро не мог её уволить. Поэтому он стал ставить её на две смены в неделю вместо пяти.
— У нас падает выручка, — говорил он, не глядя. — Мне приходится сокращать зал.
— Выручка падает из-за меня?
— Выручка падает, Эмма. Просто падает.
Он был неправ и прав одновременно, и оба это знали. Она уносила домой меньше, чем в сентябре, — даже с чаевыми, которые Марко оставлял с равнодушием человека, оплачивающего парковку.
В начале декабря Эмма дождалась его на заднем крыльце, где курила Лючия. Марко вышел через служебную дверь — он всегда так уходил, — и двое его людей остались у машины.
— Господин Марко. Можно я спрошу?
Он остановился.
— Спрашивай.
— Зачем вы это делаете?
— Что именно?
— Всё. Рубашка. Деньги. Бойлер. — Она сама удивилась, что сказала про бойлер. — Я не просила. Мне из-за этого урезали смены. Я зарабатываю меньше, чем до того вечера.
Марко достал сигарету, но не закурил, а покрутил её в пальцах.
— Пьетро — трус, — сказал он. — Это не моя вина и не твоя.
— Но вы приходите и требуете меня. Люди уходят из зала.
— Люди уходят из зала уже двадцать лет. Я привык.
Он всё-таки закурил.
— В тот вечер твоя девочка испачкала мне рубашку. Не ты. С меня в этом городе многие получили по заслугам, и я ни за одного не извиняюсь. Но я не беру плату с детей. Мне за это не платят и не заплатят. — Он выдохнул дым в сторону. — А толстяк собирался выкинуть тебя на улицу у меня на глазах, чтобы я похвалил его за расторопность. Я не люблю, когда мной пользуются бесплатно.
— Тогда, пожалуйста, хватит.
Он посмотрел на неё как на счёт с ошибкой в третьем знаке.
— Пятьсот евро в неделю тебе не нужны?
— Нужны, — честно сказала Эмма. — Очень нужны. Поэтому мне и страшно.
Марко ничего не ответил, сел в машину и уехал. В следующий четверг он пришёл снова.
А в середине декабря к Эмме подошли на улице.
Это случилось днём, у детской площадки, где она гуляла с коляской. Мужчина лет пятидесяти в сером пальто сел на соседнюю скамейку, поставил рядом портфель и показал удостоверение. Инспектор Санти.
— Не пугайтесь. Я просто поговорить.
— О чём?
— О человеке, который платит вам пятьсот евро за то, что вы наливаете ему вино. — Санти говорил спокойно, почти доброжелательно. — Синьорина, я работаю по нему одиннадцать лет. У меня есть двадцать томов и ни одного человека, который согласился бы сесть и сказать вслух то, что весь город знает.
— Я ничего не знаю. Я подаю вино.
— Вы стоите в двух шагах от его столика полтора часа в неделю. Вы слышите, как он говорит по телефону. Вы видите, кто к нему подходит. — Санти наклонился вперёд. — Мне не нужны подвиги. Мне нужны имена и даты.
— Я не буду этого делать.
— Подумайте спокойно. — Он помолчал. — Я не хочу вас пугать, поэтому скажу прямо, а вы не обижайтесь. Молодая мать одна, без родственников, работает две смены в неделю, получает от известного человека суммы, которые не может объяснить. Ребёнок иногда находится в ресторане в рабочее время. Это всё написано в моих бумагах. Если этими бумагами однажды заинтересуется не только полиция, разговаривать вы будете уже не со мной.
Эмма встала и взялась за коляску.
— Вы мне угрожаете социальной службой?
— Я объясняю, как выглядит ваша жизнь со стороны, — сказал Санти. — Я не первый год смотрю, как люди рядом с ним получают подарки. Подарки всегда были частью дела. Вы просто ещё не поняли, чьей частью стали.
Он оставил на скамейке визитку. Эмма её не взяла, а вечером всё-таки вернулась и подняла — картонка размокла от снега.
Ночью она сидела на кухне, пока София спала, и считала. Две смены — четыреста двадцать евро в месяц. Аренда — шестьсот. Синьора Бьянки не поднимает плату уже третий месяц и не спрашивает, почему Эмма задержала оплату в ноябре. Ансельмо не берёт денег за лекарства. Всё это держится на одном человеке, который приходит по четвергам. И всё это, если посчитать честно, стоит примерно как её собственная жизнь, взятая в залог.
Она поняла простую вещь: пока Марко садится за её столик, у неё нет ни одного своего решения. Ни своей квартиры, ни своей работы, ни даже своих капель в аптеке.
В четверг перед Рождеством Эмма не стала ждать вечера. Она отвезла Софию к синьоре Бьянки, сказала, что вернётся через два часа, и поехала на улицу Порта Веккья, где стоял бар «Империале». Про этот бар знали все и никто в него не заходил.
За стойкой сидел один из тех охранников, что были в ресторане. Он узнал её и удивился, но пропустил без вопросов, только сначала вышел куда-то и вернулся.
Марко сидел в глубине, за столом, заваленным бумагами. Без пиджака. В белой рубашке.
— Ты пришла сама, — сказал он. — Это плохо. Сюда женщины сами не приходят.
— Я на две минуты.
— Садись.
Эмма села, положила руки на колени.
— Господин Марко, я хочу вас попросить. Не приходите больше в наш ресторан. Или приходите, но пусть вас обслуживает Пьетро, как раньше.
Он откинулся на спинку стула.
— Тебе кто-то что-то сказал.
— Со мной разговаривал инспектор. Санти.
— Ах. — Марко улыбнулся, и улыбка получилась почти доброй. — Одиннадцать лет. Он уже приходил к моему парикмахеру и к учительнице моей племянницы. Что он предложил?
— Имена и даты. И объяснил, как выглядит моя жизнь со стороны.
— И как?
— Как жизнь женщины, которая получает деньги неизвестно за что и держит ребёнка в ресторане.
Марко долго молчал. Потом собрал бумаги в аккуратную стопку — совсем как салфетку тогда.
— Ты понимаешь, что будет? — спросил он. — Пьетро выкинет тебя в январе. Твоя хозяйка вспомнит про повышение платы. Аптекарь начнёт считать каждую упаковку. За тебя в этом городе никто не поднимет палец, потому что палец поднимали не за тебя.
— Понимаю.
— И всё равно просишь.
— Всё равно прошу.
Он посмотрел на неё так, как в тот первый вечер смотрел на пятно.
— Ты знаешь, что я почти никогда не делаю то, о чём меня просят?
— Знаю. Но я не могу больше жить чужой рукой.
Марко встал, подошёл к стойке, сказал охраннику два слова и вернулся.
— Хорошо, — сказал он. — Иди домой.
— Это «да»?
— Это «иди домой», пока я не передумал.
Он в этот ресторан больше не пришёл. Ни в четверг, ни на праздники, ни в январе.
Пьетро продержался три недели. Он был не злым человеком, он был испуганным, а испуг, когда его причина исчезает, всегда превращается во что-то мелкое и мстительное. Двадцатого января он вызвал Эмму в кабинет и объявил, что за декабрь у неё разбито четыре бокала и две тарелки, что она трижды опаздывала на десять минут и что «в новом сезоне зал будет работать другим составом».
— Ты же понимаешь, — сказал он. — Я тебя держал как мог.
— Вы меня не держали. Вы боялись.
— Да, боялся! — вдруг закричал Пьетро, и лицо у него пошло красными пятнами. — А ты знаешь, что я десять лет носил ему вино своими руками, чтобы никто из моих ребят к нему не подходил? Десять лет! И тут приходишь ты с ребёнком на груди, и он говорит: пусть подойдёт та девушка. Ты хоть представляешь, каково это?
Эмма представляла. Ей от этого не стало легче.
Расчёт ей выдали полностью и даже с премией, которую в другой год никто бы не дал. Лючия получила столик у колонны, но Марко туда так и не сел, и Лючия потом два месяца ходила злая.
Синьора Бьянки о повышении платы заговорила в феврале, вежливо, глядя в сторону: пятьдесят евро с марта, обстоятельства такие, простите. Ансельмо в аптеке молча пробил чек за капли и сдачу отсчитал до цента.
Эмма съехала из той квартиры в марте, в две комнаты на самом верху дома у грузового депо, где по ночам было слышно, как маневрируют вагоны. Плата меньше на сто двадцать евро, лифта нет, но соседка напротив, женщина с тремя детьми, брала Софию к себе за десять евро и никогда не спрашивала, откуда у Эммы деньги.
Работу она искала пять недель. В хорошие рестораны её не взяли ни в один: рекомендации от Пьетро не было, а без рекомендации в этом городе разговор заканчивался за минуту. Взяли в кафе на вокзале — двенадцать часов, пластиковые стаканы, круассаны в целлофане, кофе, который никто не пробует на вкус. Утренняя смена начиналась в пять. Зато днём она была с дочерью.
Санти нашёл её и там. Он пришёл в конце апреля, сел у окна, заказал эспрессо и подождал, пока она освободится.
— Я слышал, вы теперь без покровителя, — сказал он. — Мне жаль. Правда жаль.
— Что вам нужно?
— То же самое. Только теперь вам нечего терять, а значит, разговаривать проще.
Эмма протёрла его столик, хотя он был чистый.
— Мне нечего вам рассказать, инспектор. Я подавала ему вино и один раз попросила больше не приходить. Всё.
— Одиннадцать лет, — сказал Санти. — И каждый говорит эту фразу.
— Тогда попробуйте поговорить с Пьетро, — сказала она. — Управляющий из «Гранателло». Он десять лет носил Марко вино своими руками и никого к столику не подпускал. Он вам всё расскажет про имена и даты, если вы объясните ему, как выглядит его жизнь со стороны.
Санти помолчал, поставил чашку и полез за мелочью.
— Вы сейчас со злости говорите.
— Да, — сказала Эмма. — Со злости.
Он ушёл, и она долго не могла понять, стало ей от этого хорошо или стыдно. Скорее и то и другое, и оба чувства были неудобные, как новые туфли.
В середине мая, в самый мёртвый час между поездами, дверь кафе открылась, и в зал вошёл мужчина в тёмном костюме. Эмма узнала его сразу — тот самый, что стоял у машины на заднем крыльце и однажды пропустил её в «Империале». За стеклом было видно вторую фигуру, оставшуюся снаружи.
Двое таксистов у кассы допили кофе очень быстро и вышли.
Мужчина подошёл к стойке.
— Эспрессо, — сказал он. — И воды.
Эмма сделала кофе. Он выпил его стоя, в три глотка, как пьют люди, у которых кофе — это работа. Потом положил на стойку купюру, ровно под счёт, и подождал сдачу. Она отсчитала ему сдачу — восемьдесят центов и монету в двадцать.
Он взял восемьдесят, а двадцать оставил на блюдце. Больше ничего не оставил, ничего не передал и ничего не сказал, кроме «спасибо», и вышел.
Эмма постояла минуту, глядя на монету. Потом убрала её в карман фартука, взяла тряпку и пошла к столику у окна, где мужчина с чемоданом уже второй раз поднимал руку со счётом.
