Одиннадцать дней назад Лиза завершила последний курс химиотерапии.
Врач не произносил громких слов и не давал обещаний. Он лишь мягко улыбнулся и сказал:
— На данный момент лечение закончено.
Я услышала осторожность в его голосе. Дочь услышала свободу.
— Значит, всё? — переспросила она.
Позже, когда мы ехали домой, Лиза попросила:
— Мам, давай съездим туда, где есть бассейн. Я хочу хотя бы денёк быть похожей на обычную девочку.
Эта просьба разбила мне сердце сильнее любых жалоб.
Вечером я забронировала номер в загородном отеле. Лиза собиралась так, будто впереди её ждало большое путешествие.
Она положила в сумку три купальника, розовые очки, небольшую книжку и игрушечного дельфина из больницы.
При заселении администратор дала нам специальные зажимы с номером комнаты.
— Оставьте полотенца на выбранных лежаках и закрепите их, — объяснила она.
Когда очки выпали из рук Лизы, я извинилась. Когда терминал не сразу принял карту, снова попросила прощения.
Я уже не замечала, как часто это делаю.
Год лечения приучил меня считать себя помехой. Я извинялась, если дочь шла медленно, уставала, просила присесть или нуждалась в помощи.
Утром Лиза вскочила раньше меня и сразу надела купальник.
Ткань свободно висела на её хрупкой фигуре, но девочка крутилась перед зеркалом с сияющими глазами.
— Мам, я выгляжу так, будто всё лето отдыхаю у воды?
— Ты выглядишь так, будто вода сегодня будет отдыхать от тебя.
Лиза рассмеялась. Потом её пальцы легли на больничный браслет.
— Может, снять?
— Решать тебе.
Она задумалась и тихо ответила:
— Ещё не сейчас.
У бассейна мы заняли два лежака под широким зонтом. Я прикрепила полотенца номерными зажимами, а Лизино аккуратно расправила.
Болезнь слишком часто лишала дочь права выбирать. Поэтому даже такие мелочи были для неё важны.
Она долго плескалась в воде, ныряла в розовых очках и смеялась так звонко, что мне приходилось сдерживать слёзы.
— Мамочка, здесь прекрасно!
Позже Лиза захотела коктейль. Мы отошли ненадолго и отсутствовали не больше пятнадцати минут.
Вернувшись, я увидела на наших лежаках чужих людей.
Женщина в белом купальнике лежала под зонтом. Рядом мужчина листал телефон, устроившись именно там, где до этого сидела Лиза.
Полотенца обнаружились в мусорной корзине.
Дочь застыла.
— Мам, они выбросили наши вещи.
Я подошла ближе.
— Эти лежаки были заняты. На них оставались полотенца с номером комнаты.
— Здесь никого не было, — лениво ответила женщина.
— Мы просто ходили за напитками.
— Ваши проблемы меня не интересуют.
Я показала на пластиковые зажимы, которые она даже не сняла со столика.
Незнакомка подняла голову и посмотрела на дочь.
Сначала на её лицо. Потом на гладкую голову, худенькие руки и браслет из больницы.
На губах женщины появилась брезгливая улыбка.
— Может, вам стоит отдыхать там, где такие, как вы, выглядят уместнее?
Лиза вздрогнула, будто её ударили словами.
Внутри меня всё кипело. Хотелось защитить дочь, потребовать извинений, заставить эту женщину уйти.
Но Лиза смотрела на меня, и я понимала: любой скандал только причинит ей ещё больше боли.
Я достала полотенца из корзины и увела её к дальнему краю бассейна.
Спасатель у входа видел произошедшее. Сотрудник отеля возле стойки с полотенцами тоже не сводил с нас глаз.
На старом лежаке Лиза села, опустив голову. Коктейль остался нетронутым.
— Наверное, мы зря решили, что места наши?
— Нет. Они действительно были нашими.
— Тогда почему она так поступила?
Я не нашла слов.
Спустя двадцать минут сотрудник отеля появился снова. Теперь он держал блестящую синюю коробку.
Проходя рядом, мужчина коротко подмигнул мне и направился к женщине под нашим зонтом.
— Мадам, примите поздравления, — произнёс он. — Администрация подготовила для вас особенный подарок…
Он говорил громко. Слишком громко для маленького бассейна, где слышно даже, как кто-то переворачивает страницу.
— Каждый день мы выбираем гостя, который поступил по-человечески, — продолжал сотрудник. — Сегодня эта дама уступила свои лежаки девочке, которая только что закончила лечение. Давайте поаплодируем.
И люди захлопали.
Не все, но достаточно. Женщина в шезлонге у бортика, парень с надувным матрасом, кто-то из беседки. Двое подняли телефоны.
Женщина в белом купальнике села. Медленно, как будто у неё затекли ноги.
— Я никому ничего не уступала, — сказала она.
— Так уступите, вам жалко, что ли? — крикнул мужчина из воды.
Кто-то засмеялся.
Я стояла в трёх метрах от них с двумя мокрыми полотенцами в руках и чувствовала, как пальцы Лизы впиваются мне в предплечье.
— Мам, — сказала она очень тихо. — Пойдём.
— Подожди.
— Мам. Пойдём.
Она уже шла к калитке, ссутулившись, обхватив себя руками, будто на неё дует. Я подхватила сланцы, дельфина, розовые очки и коктейль, который так и не выпила, и пошла за ней.
За спиной ещё что-то говорили. Женщина спорила, её муж повторял: «Марина, сядь», а сотрудник объяснял про сертификат на массаж.
Синюю коробку, кажется, никто так и не открыл.
В номере Лиза села на край кровати в мокром купальнике. Я хотела сказать про простуду и не сказала.
— Сколько там было людей? — спросила она.
— Немного.
— Мам.
— Человек двадцать.
Она кивнула, как будто ей сообщили результат анализа.
— Он сказал «лечение»?
— Сказал.
— Значит, теперь все знают.
— Они забудут через час.
— Я бы не забыла, — ответила Лиза.
Она стянула купальник, завернулась в халат и попросила ножницы.
Маникюрными ножницами больничный браслет не режется. Он рвётся неровно, тянется, оставляет на коже красную полосу. Лиза пилила его, сжав зубы, потом протянула мне руку.
Я перекусила пластик с третьей попытки.
Она бросила браслет в корзину под столом.
— Голова всё равно лысая, — сказала Лиза. — Зачем ещё бирка.
— Ты хотела оставить его до пятницы.
— Уже не хочу.
Она легла лицом к стене, положив дельфина под подушку. Я вышла на балкон.
Внизу наши лежаки под зонтом были пустые. Полотенца лежали смятые, коробка стояла на столике, и никого рядом. Женщина с мужем ушли.
У бортика стоял тот сотрудник и смотрел вверх, на наши окна.
Я должна написать честно: когда он объявлял это на весь бассейн, мне стало хорошо. Я видела, как у неё вытянулось лицо, и мне это понравилось.
Секунд пять. Потом Лиза взяла меня за руку.
Вечером я спустилась к стойке. Лиза уснула, не поужинав.
За стойкой стояла администратор, не та, что заселяла нас, а женщина постарше, с бейджем «Ирина Павловна, менеджер».
— Вы из двести двадцать второго? Анна Сергеевна?
— Да.
— Я вас как раз ждала.
Она положила передо мной лист.
— Гостья из двести четырнадцатого написала жалобу. Требует полный возврат за трое суток, увольнение сотрудника и письменные извинения. Обещает написать во все места, куда можно написать.
— Она выбросила наши полотенца в урну.
— Я знаю.
— Спасатель видел.
— Спасатель написал, что стоял к вам спиной и ничего не слышал, — сказала Ирина Павловна ровно. — Он тут на сезоне, ему в конфликты нельзя.
Я молчала.
— Есть ещё вот это.
Она развернула ко мне монитор. Открылся местный чат, восемь тысяч участников, видео на сорок секунд.
Съёмка начиналась с середины. С аплодисментов.
На видео было так: молодой парень в форме отеля громко хвалит растерянную женщину, вокруг хлопают, а женщина отбивается и говорит, что ничего не уступала. Меня в кадре видно со спины. Лизу — целиком. Лысую голову, тонкие руки, полотенце.
Подписи под видео я читала минуты две.
«Отель устроил травлю гостьи».
«Персонал совсем берегов не видит».
«А мать зачем ребёнка выставила? Сама всё это и организовала, на жалость давят».
«Классика: приезжают и требуют себе всё, потому что больной».
— Начала съёмки нет, — сказала я.
— Начала нет, — согласилась Ирина Павловна. — Никто не снимает, когда просто хамят. Все включают камеру, когда становится смешно.
Она подвинула ко мне ручку.
— Мне нужно от вас изложение событий. Своими словами, по порядку. Кто занял лежаки, где были полотенца, что именно вам сказали, когда подошёл наш сотрудник.
— Это как-то поможет?
— Это поможет мне понять, кого я увольняю, — сказала она. — И, если честно, мне нужно знать одну вещь. Вы просили Артёма это сделать?
— Нет.
— Он с вами договаривался? Подмигивал, кивал, что-нибудь такое?
Я вспомнила, как он прошёл мимо меня с коробкой и подмигнул.
— Он мне подмигнул. Я не поняла, что он собирается делать.
Ирина Павловна записала.
— Спасибо за честность. Она вам сейчас невыгодна.
Артём догнал меня в коридоре у служебной двери. Без коробки, без улыбки, в мятом поло.
— Она вам сказала?
— Про жалобу — да.
— Меня выкинут, — сказал он. — У меня в июне уже был выговор, я тогда просто ответил одному мужику. Мне сказали: с гостями не спорь. Я и не спорил. Я её похвалил.
— Вы её похвалили при тридцати людях за то, чего она не делала.
— А что мне надо было? — он говорил быстро, обиженно, как школьник. — Я третий год стою у бассейна и смотрю, как чужие полотенца кидают в урну. Каждый день. Каждый день, понимаете? У нас зажимы эти ввели, толку ноль. Я думал, вам понравится.
— Мне понравилось.
Он поднял голову.
— Секунд на пять, — сказала я. — А потом моя дочь ушла в номер и срезала браслет ножницами. Она в бассейн больше не пойдёт. Мы приехали сюда за один день, Артём. Один день. Он закончился в двадцать минут двенадцатого.
Он смотрел в пол.
— Напишите, что вы были довольны, — сказал он наконец. — Пожалуйста. Ирина Павловна вас послушает, вы пострадавшая сторона.
— Я напишу, как было.
— То есть напишете, что я сам.
— Да.
— Ну класс, — сказал он. — То есть уволят одного меня. Единственного, кто тут вообще что-то сделал.
— Вы это сделали и для себя тоже.
Он молчал долго. Потом дёрнул плечом.
— Может.
Ночью Лиза просыпалась дважды. Один раз попросила воды, второй просто лежала с открытыми глазами.
— Мам, а если это в интернете?
— С чего ты взяла?
— У них были телефоны.
Я села рядом.
— Есть одно видео. В местном чате.
Она не заплакала. Она подтянула колени к груди и спросила:
— Меня там видно?
— Видно.
— Всю?
— Да.
Лиза кивнула.
— Тогда пусть. Всё равно уже.
Я хотела сказать, что удалю, добьюсь, напишу администраторам чата, найду того, кто снимал. Я даже открыла рот. Потом вспомнила восемь тысяч участников и репосты в двух других чатах и промолчала.
Врать я за этот год научилась плохо. Слишком часто приходилось говорить ей правду про капельницы.
Утром я спустилась вниз в семь с исписанным листком. Три страницы, по порядку, с зажимами, полотенцами и фразой про «таких, как вы».
У стойки стояла Марина. Два чемодана, муж чуть в стороне с чехлом для удочек, на ресепшене — сонная девушка.
— Мне не нужны ваши сутки, мне нужны все трое, — говорила Марина. — Я не собираюсь оставаться в месте, где на меня показывают пальцем.
Она обернулась и увидела меня.
Я могла пройти мимо. Стойка длинная, места хватало.
— Вот, — сказала Марина громко. — Вот она.
— Марина, — сказал муж.
— Помолчи, Олег. — Она шагнула ко мне. — Сколько?
— Что?
— Сколько вы хотите, чтобы это закончилось? Все же чего-то хотят. Вы хотите денег, извинений, публичного раскаяния — говорите цифру, я устала.
— Мне от вас ничего не нужно.
— Не бывает, — сказала она. — У меня сын. Шестнадцать лет. Он вчера в одиннадцать вечера прислал мне это видео и написал: «Мам, это ты?» Одну строчку. Вы понимаете, что вы мне сделали?
— Я вам ничего не делала. Я подошла к вам и сказала, что лежаки заняты.
— Лежаки были свободны, — отчеканила она. — Полотенце — не документ. Вас там не было. Я не обязана угадывать, кто куда отошёл и у кого что болит.
— Вы видели браслет.
— И что? — она смотрела мне прямо в глаза, без стыда. — Я и сейчас не считаю, что должна была вставать. Вы могли попросить у администратора другой зонт, их там четыре свободных стояло. Но вы не за зонтом пришли.
Вот здесь я и сказала.
Я сказала спокойно, не повышая голоса, глядя на её сумку:
— Я бы хотела, чтобы ваш сын когда-нибудь увидел вблизи, как выглядит такое лечение. Годик. Просто посмотрел.
Девушка за стойкой перестала стучать по клавиатуре.
Марина не побледнела и не закричала. Она чуть отступила и сказала тихо:
— Вы вообще слышите, что сейчас сказали?
Я слышала.
Она взяла чемодан и покатила его к выходу. Муж пошёл за ней, потом остановился, вернулся на два шага и сказал мне, не глядя:
— Лежаки я занял. Она вышла из душа, когда я уже лёг.
И ушёл.
Я села в кресло у фикуса и просидела там минут десять. Внутри было мутно и мелко, как в стакане, где размешали лекарство.
Потом я взяла ручку и на четвёртой странице своего изложения дописала: «Увольнения сотрудника не требую. Он поступил так без моей просьбы и без моего согласия».
И ещё ниже, потому что рука уже шла: «Слов гостьи о моей дочери я не забираю обратно. Она их сказала».
Ирина Павловна прочитала всё при мне, дважды.
— Вы понимаете, что тут написано? — спросила она. — Что мой сотрудник по своей инициативе устроил представление с ребёнком, которого никто не спрашивал.
— Да.
— И что гостья публично сказала больной девочке гадость, а свидетелей нет.
— Один есть. Я.
Она сняла очки.
— Возврат я ей сделаю за двое суток, не за трое. Артёма с бассейна уберу. У нас на завтраках человека не хватает, там с гостями почти не разговаривают. Если он согласится на завтраки — останется. Не согласится — уйдёт сам, и это будет его выбор, а не мой.
— Хорошо.
— Анна Сергеевна. — Она помолчала. — Мне вам предложить нечего. Могу перевести в номер с террасой, но вы, я так понимаю, уезжаете.
— Я так понимаю, да.
Лиза сидела на кровати в купальнике.
Я остановилась в дверях.
— Ты чего?
— Сколько сейчас времени? — спросила она.
— Двадцать минут восьмого.
— Там никого нет, — сказала Лиза. — Я с балкона смотрела двадцать минут. Ни одного человека. Даже дядька с трубкой ушёл.
— Ты хотела домой.
— Я хотела вчера.
Она натянула розовые очки на лоб.
— Мам, я не доплавала. Я один раз только с бортика прыгнула, и то боком.
Бассейн в семь утра пахнет хлоркой и травой, вода холоднее, чем днём, и никаких зонтов не нужно, потому что солнце ещё за корпусом.
Лиза зашла по лесенке, ойкнула, постояла по грудь в воде и поплыла.
Плавала она плохо. Год без нагрузок, задыхалась через каждые пять метров, держалась за бортик, отдыхала, снова отталкивалась. Три раза прыгала с бортика и все три раза боком.
— Мам, смотри!
— Смотрю.
— Нет, ты правда смотри, а не как обычно.
— Я правда смотрю.
Артём пришёл в начале девятого, с тележкой полотенец. В другой форме — белая рубашка, фартук.
Он выкладывал полотенца в шкаф молча и на нас не смотрел.
— А коктейль будет? — спросила Лиза из воды.
— Бар с одиннадцати, — сказал он в шкаф.
— Тогда мы останемся до одиннадцати.
Он положил последнее полотенце, закрыл дверцу и всё-таки повернулся.
— Меня на завтраки перевели, — сказал он. — С гостями не общаться.
— Вы сейчас общаетесь, — сказала Лиза.
— Я работаю.
Он покатил тележку к калитке. У калитки остановился.
— Прыгайте с колен, — сказал он, не поворачиваясь. — Сначала руки, потом голова. Тогда не будет боком.
И ушёл.
Лиза попробовала с колен. Получилось почти прямо.
К десяти у бассейна появились люди. Пара с ребёнком, потом бабушка с газетой, потом мужчина, который сразу разложил вещи на трёх лежаках.
Лиза вышла из воды, села на плитку, свесив ноги, и сказала:
— Мам, а давай ещё на день.
— На день?
— На один. Мне завтра опять с колен надо.
Я пошла к стойке. Девушка нашла нас в базе, посчитала, взяла карту.
Терминал завис — тот же самый, что и при заселении.
Я стояла и ждала.
Потом она выдала мне два пластиковых зажима с номером двести двадцать два.
Лиза протянула руку:
— Я сама.
Она выбрала два лежака у самой воды, не под зонтом, и долго возилась с зажимами, дёргала полотенце за угол, проверяла, держит ли.
