Свекровь подняла тост за «лентяйку-невестку». За две минуты до курантов я вызвала им такси.
— Машина ждёт внизу, спускайтесь.
— Ирка, ты морковь на оливье кубиками режешь или соломкой? Голос свекрови громыхал из динамика телефона так, что Ирина невольно отодвинула аппарат от уха.
— Кубиками, Таисия Викторовна. Как обычно.
— Вечно ты всё по-своему делаешь! — возмутилась трубка. — Илья соломкой любит. Я ему тридцать лет соломкой резала. А ты за пять лет брака мужику даже салат нормально настругать не можешь. Я пораньше приеду, сама всё проконтролирую. Вызов оборвался.
Ирина стряхнула воду с пальцев. Вытерла ладони о кухонную прихватку. Спина затекла так, что хотелось лечь прямо на кафель. Часы на микроволновке показывали половину пятого вечера. Тридцать первое декабря шло по накатанному сценарию.
Она оглянулась на гостиную. На диване спал Илья. Вчера у него был корпоратив. Гуляли с размахом, за счет фирмы. Домой добытчик приполз под утро.
Ирина опустилась на обычный кухонный стул. На столе громоздились миски с нарезкой. Рядом стоял противень с замаринованным мясом. Вчера она тащила пакеты из супермаркета на себе. Илья позвонил и заплетающимся языком сообщил, что задерживается на важных переговорах.
Переговоры. Ирина криво улыбнулась. Илья работал менеджером в небольшой конторе. Последние три месяца сидел на голом окладе. Сезон закончился. Искать подработку ему не позволяла гордость. Весь новогодний стол был оплачен из её декабрьской премии. Икра, шампанское, кусок фермерской телятины.
— Илюш, — позвала она.
Ирина подошла к дивану.
— Вставай. Твоя мама скоро приедет. Надо пропылесосить. Илья недовольно заворочался. Натянул плед на уши.
— Ир, отстань. Дай поспать. Праздник же.
— У меня выходной у плиты с восьми утра, — сухо обронила жена. — А ты обещал помочь.
— Я деньги в дом приношу! Имею право отдохнуть! — огрызнулся муж. Он отвернулся к стене. Ирина ничего не ответила. Спорить сил не было. Она достала из кладовки пылесос.
Ровно в шесть часов вечера зазвенел дверной звонок. Илья мгновенно подскочил с дивана. Пригладил волосы и метнулся открывать. — Мамуль, привет! С наступающим!
— Илюша, сынок! — Таисия Викторовна ввалилась в прихожую. Она шуршала объемным пуховиком.
— Ой, исхудал-то как. Бледный весь. На работе, поди, загоняли? — Есть немного, — скромно потупился Илья. Он забрал у матери пальто.
Ирина вышла из кухни. — Здравствуйте, Таисия Викторовна.
Свекровь смерила её оценивающим взглядом. Накрашенные губы скривились.
— Здравствуй, Ирочка. А ты всё в домашних штанах бегаешь? Праздник на носу. Могла бы и принарядиться. Муж с работы уставший приходит, а ты его в таком виде встречаешь.
— Я готовила, — отстранённо ответила Ирина. — Проходите в комнату. Таисия Викторовна торжественно прошествовала в гостиную. Сразу провела пальцем по полке серванта.
— Пыль, — констатировала она. — Ну, оно и понятно. Когда женщине бытом заниматься. Она же целыми днями в офисе бумажки перекладывает. Я вот подарки принесла! Она извлекла из сумки два свертка.
— Это тебе, сынок. Свекровь протянула Илье красивую коробку с дорогим парфюмом. — Чтобы на работе солидно пах.
— Спасибо, мам! — расплылся в улыбке Илья. — А это тебе, Ирочка.
Таисия Викторовна всучила невестке рыхлый пакет. Внутри лежали две тонкие кухонные тряпки кислотно-желтого цвета.
— Спасибо, — Ирина отложила пакет на комод. — Очень кстати. — Конечно кстати! — фыркнула свекровь. — А то у тебя старые совсем застиранные. Мужику аппетит портят. Ну, что у нас на горячее? Весь вечер прошел как по нотам. Таисия Викторовна сидела на диване. Раздавала ценные указания. Илья играл в телефоне. Периодически поддакивал матери. Ирина накрывала на стол.
К половине двенадцатого всё было готово. Хрустальные салатницы блестели. Мясо источало аромат. В центре стола красовалась тарелка с бутербродами.
Ирина опустилась на крайний стул. Телефон лежал рядом. Она смотрела на мерцающий телевизор. Мечтала только о том, чтобы наступило первое января.
— Салат без орехов? Таисия Викторовна брезгливо ковырнула вилкой в оливье. — У Ильи аллергия, — вмешалась Ирина.
— Мог бы и таблетку выпить ради праздника! — не унималась свекровь. — Совсем мать не уважаете. Я этот рецепт вам по телефону полчаса диктовала. Специально грецкие орехи покупала.
— Мам, ну правда, у меня сыпь от них, — вяло вступился Илья. Он накладывал себе мясо.
— Ой, сыпь! В детстве ел и ничего не было, — отмахнулась Таисия Викторовна. — Это всё Ирочкины выдумки. Лишь бы свекровь уязвить. Ирина промолчала.
— А вот икра какая-то мелкая. Таисия Викторовна придирчиво разглядывала бутерброд. — По акции брала, Ирочка? Сэкономить решила на семейном торжестве?
— Нормальная икра, — буркнул муж. — Ир, передай салфетки. — Конечно, нормальная! Муж деньжищи в дом приносит. Можно было и хорошую баночку купить. А не эту размазню!
Свекровь гневно вскинулась. — Всё приходится контролировать. Как вы без меня жить будете, ума не приложу.
— Таисия Викторовна, — Ирина подняла взгляд. — Илья последние три месяца получает только оклад. Это копейки. Весь этот стол куплен на мою премию.
Илья поперхнулся мясом. — Ир, ты чего начинаешь? Праздник же!
— А я не начинаю, — она посмотрела на мужа. — Я просто проясняю ситуацию. Чтобы твоя мама не переживала за твои деньжищи. Лицо свекрови пошло красными пятнами. Она вцепилась в край стола. — Ты что себе позволяешь?! — запричитала Таисия Викторовна. — Ты моего сына попрекаешь?! Да он ради тебя горбатится! Ты в его квартиру пришла на всё готовое. Живешь как королева. И еще смеешь рот открывать?!
Ирина медленно обвела взглядом комнату. — В его квартиру?
— А в чью же?! — взвизгнула свекровь. — Мой мальчик эту жилплощадь обустраивал!
— Мам, успокойся. Илья попытался поймать мать за рукав. Он заметно занервничал. — Эта квартира, Таисия Викторовна, досталась мне от бабушки. Еще до того, как я познакомилась с вашим мальчиком, — чеканя каждое слово, произнесла Ирина. — Ваш мальчик пришел сюда с одним рюкзаком. И за пять лет даже кран на кухне не починил. — Вранье!
Свекровь ударила ладонью по столу. Зазвенели бокалы. — Илья, скажи ей! Что ты молчишь?!
Илья уставился в свою тарелку. Усердно пережевывал кусок телятины. Часы на экране телевизора показали без пяти двенадцать. Таисия Викторовна торжественно поднялась. Схватила бокал с шампанским.
— Ну, провожаем старый год! — ехидно протянула она. — Илюша, сынок. Желаю тебе в новом году терпения. Тяжело тащить на себе весь дом. Особенно когда поддержки нет. Когда рядом неблагодарная, жадная женщина. Которая даже икру нормальную купить не в состоянии! Ирина не шевельнулась. Она смотрела на накрашенные губы Таисии Викторовны. Потом перевела взгляд на Илью. Тот делал вид, что очень занят салатом.
Она взяла телефон со стола. Экран разблокировался. — Ты кому пишешь? Президент сейчас выступать будет, — осадил Илья. Он недовольно покосился на жену.
— В такси, — не глядя обронила Ирина.
— Куда? — опешила свекровь. — Какое такси под куранты?
— Домой, — Ирина повернула к ней экран телефона. — Серая «Гранта», четыре минуты. Тысяча триста сорок рублей. Праздничный тариф, дешевле сегодня не будет.
Таисия Викторовна опустила бокал мимо подставки. Шампанское плеснуло на скатерть, растеклось желтоватым пятном рядом с салатницей.
— Илья! Ты слышишь, что твоя жена вытворяет?
Илья наконец отложил вилку.
— Ир, ну ты чего. Мам, она пошутила. Ир, скажи, что пошутила.
Ирина вышла в прихожую. Сняла с крючка объёмный пуховик, вернулась и положила его на подлокотник кресла. Сверху пристроила вязаную шапку.
— Не пошутила.
— Я к сыну приехала! — Таисия Викторовна встала. Ножки стула проскрежетали по ламинату. — В его дом!
— В мою квартиру, — сказала Ирина. — Вы сегодня уже об этом говорили. Мы выяснили.
На экране телевизора мужчина в костюме заканчивал говорить про уходящий год. Илья суетливо переводил взгляд с матери на жену и обратно, будто ждал, что кто-то из них рассмеётся первой.
— Мам, погоди. Ир, давай после боя часов, а? Ну неудобно же.
— Неудобно было слушать твой тост, — ответила Ирина матери, не Илье, и вдруг поняла, что впервые за пять лет обращается к свекрови без «пожалуйста».
Зазвонил телефон. Водитель.
— Женщина, я подъехал, у второго подъезда. Ждать долго не могу, у меня заказы стоят.
— Выходят, — сказала Ирина. И громче, в комнату: — Машина внизу. Спускайтесь.
Куранты начали бить, когда Таисия Викторовна натягивала сапог, держась за косяк. Она била каблуком в пол, как будто хотела сломать паркет, и приговаривала, что тридцать один год живёт на свете человеком, а такого не видела. Илья стоял рядом в носках, с коробкой одеколона под мышкой, и говорил в пустоту: «Ну зачем ты так, ну зачем».
На двенадцатом ударе он сунул ноги в ботинки.
— Я провожу и вернусь. И мы с тобой поговорим.
— Ключи возьми, — сказала Ирина.
— У меня есть.
Дверь захлопнулась. В подъезде кто-то кричал «ура», хлопнула хлопушка, залаяла собака с четвёртого этажа. Ирина постояла в прихожей, потом вернулась в комнату, налила себе шампанского и выпила стоя, глядя, как по экрану плывут искры салюта. Взяла тот самый бутерброд с «мелкой» икрой, который никто не тронул, и съела его целиком.
Потом собрала оливье в контейнеры. Мясо завернула в фольгу. Хрусталь оставила до утра, чего его мыть в первом часу.
В два сорок пришло сообщение.
«Мама пила валидол. Останусь у неё. Ты сегодня перегнула палку».
Ирина прочитала, положила телефон экраном вниз и легла. Проснулась в двенадцатом часу дня, что случилось с ней впервые года за четыре, и первое, что почувствовала, была не тоска, а тишина. В квартире никто не спал на диване, никто не спрашивал, где чистая футболка.
Таисия Викторовна позвонила в начале второго.
— Ирочка, — голос был бодрый, победительный. — Я всю ночь не спала, но зла не держу. Ты женщина нервная, работа у тебя эта твоя. Я тебя прощаю.
Ирина молчала.
— Второго числа у меня семейный ужин. Люба приедет. Придёшь, извинишься при всех, и забудем. А Илюша пока у матери поживёт, отдохнёт от твоих истерик. Мужчине надо иногда покой.
— Во сколько ужин?
— В шесть, — Таисия Викторовна явно готовила другие слова и на секунду сбилась. — Так ты приедешь?
— Приеду.
Свекровь положила трубку с таким удовлетворением, что это было слышно в гудках.
Вечером первого числа Илья приехал за зарядкой и рубашками. Он вошёл с видом человека, которому сильно задолжали: не разулся сразу, прошёл в кухню, открыл холодильник и стал есть оливье вилкой прямо из контейнера, стоя.
— Мать полночи в себя приходила, — сказал он с набитым ртом. — Ей шестьдесят один год, между прочим. Давление сто восемьдесят.
— У неё двадцать лет сто восемьдесят.
— Ир.
— Ты сидел и жевал, — Ирина вытирала стол, потому что руки надо было чем-то занять. — Она говорила, что я жадная и неблагодарная, а ты жевал телятину, которую я покупала на свою премию.
— А что мне было делать? Мать родную за стол носом ткнуть?
— Сказать: мама, хватит. Два слова.
Илья закрыл контейнер, поставил его обратно, хлопнул дверцей.
— Ладно. Всё равно надо было это обсудить. — Он сел на табуретку, потёр колени. — Мы с мамой решили. С февраля она переезжает к нам. Её однушку на Заводской сдадим, тысяч двадцать пять выйдет, деньги в семью. Ей одной тяжело, зимой лёд, она в поликлинике два раза в неделю в гардеробе стоит, ходить далеко.
Ирина медленно повесила тряпку на дверцу.
— «Мы» — это кто?
— Ну… я и мама.
— А я?
Илья посмотрел в окно.
— А ты бы всё равно сказала нет.
Вот это было честно. Пожалуй, самое честное, что он произнёс за весь декабрь.
— Нет, — сказала Ирина.
— Ир, ну это же не навсегда.
— Нет — это ответ. Не начало торга.
Он ушёл, хлопнув дверью так, что с полки в прихожей свалился пакет с двумя кислотно-жёлтыми тряпками. Ирина подняла его и убрала в ящик, к остальным.
Второго января она приехала на Заводскую в шесть, с коробкой конфет. Однушка Таисии Викторовны пахла жареным луком и валокордином. В серванте за стеклом стояли фотографии Ильи: в школьной форме, на выпускном, с чужой рыбой на чужой реке. Ирининой фотографии не было ни одной.
Тётя Люба, младшая сестра свекрови, привезла холодец в судке и всё время подкладывала всем, чтобы не молчали. Люба работала медсестрой в третьей поликлинике, руки у неё были красные, коротко стриженные ногти.
— Ну вот, все в сборе, — Таисия Викторовна села во главе своего маленького стола и сложила руки. — Ирочка хочет что-то сказать.
Ирина отодвинула тарелку.
— Я приехала не извиняться.
Люба замерла с половником.
— А зачем же ты приехала? — прищурилась свекровь.
— Чтобы сказать один раз при всех и больше к этому не возвращаться. Вы не будете жить в моей квартире. Ни с февраля, ни с марта.
Таисия Викторовна порозовела пятнами, как тридцать первого.
— Люба, ты слышала? Мать выгоняют. Я сына растила одна с шести лет, на двух работах, в столовой и уборщицей в ЖЭКе, я ему в институт последнее отдавала. А теперь я, значит, лишняя. — Она обвела всех взглядом и добила: — Мой сын мать не бросает. Он мне каждый месяц пятнадцать тысяч переводит. Как часы. Не то что некоторые.
Стало тихо. Илья поставил рюмку.
— Мам.
Ирина повернулась к нему. Она знала, что он «помогает матери». Она сама говорила ему когда-то: помогай, у тебя одна мать. Но пятнадцать тысяч из сорока восьми — это была треть его оклада, и это было каждый месяц, все три месяца без процентов, все декабрьские дни, когда она тащила пакеты из «Пятёрочки» по гололёду.
— Пятнадцать, — повторила Ирина. — А на новогодний стол ты дал ноль.
— Я собирался с премии.
— Премии не было.
— Вот именно! — вскинулся Илья, обрадовавшись, что нашёл опору.
— И на моей премии, — сказала Ирина, — ты в новогоднюю ночь молчал, пока твоя мать называла меня жадной.
— Девочки, ну хватит, — заторопилась Люба. — Тась, налей людям чаю.
Ужин доедали в тишине, если не считать телевизора. Таисия Викторовна ела прямо и торжественно, как на поминках. Потом сказала, ни к кому не обращаясь:
— Ну и хорошо. Илюша тогда у меня поживёт. Посмотрим, как ты запоёшь через недельку, когда счета придут.
Илья смотрел в холодец.
Люба вышла за Ириной на площадку, придержала дверь ногой, сунула ей в руки судок.
— Возьми, у меня много. — И тише: — Ты на неё сильно не серчай. Она не злая, она пустая. У неё, кроме Илюши, ничего нет. Валерка её бросил, когда пацану шести не было, она с тех пор ни с кем. Всё в него.
— Я понимаю, — сказала Ирина. И правда понимала. — Только она не одна такая. Одна такая живёт в моей квартире и режет мне морковь.
Люба вздохнула.
— Она боится, что он теперь твой.
— Он не мой. Он взрослый.
В подъезде пахло мокрым бетоном и мандариновыми корками. Ирина спускалась по лестнице и ловила себя на неприятном: ей было легче, чем должно было быть. Ни жалости к себе, ни желания вернуться и всё уладить. Просто пусто и ровно, как после сданного отчёта.
Третьего числа, ближе к обеду, Илья приехал сам. С мандаринами.
Сел на кухне, покрутил в руках солонку.
— Ир, мать перегибает, я знаю. Она вообще… ну ты видела. Но с квартирой надо решать. Ей правда тяжело.
Ирина налила ему чай. Села напротив.
— Хорошо, — сказала она.
Он поднял голову.
— В смысле хорошо?
— В прямом. Я согласна, что твоей маме одной тяжело. Согласна, что зимой лёд и что в шестьдесят один жить одной невесело. Только считать надо иначе.
Она взяла из-под холодильника счёт за декабрь, перевернула его чистой стороной и написала два числа.
— Моя двушка, сорок шесть метров, с ремонтом, три остановки от метро. Такие сдают за сорок пять. Мамина однушка на Заводской — двадцать пять, и то если повезёт. Значит, делаем так: сдаём мою. Мы с тобой переезжаем к маме. Ей никуда не надо ехать, поликлиника через двор, соседки все свои, и в семью не двадцать пять, а сорок пять. Всем выгодно. Считать я умею, это моя работа.
Илья смотрел на бумажку так, будто там было написано на другом языке.
— Ты издеваешься.
— Нет. Я предлагаю то же самое, что и ты. Троим тесно, но зато вместе.
— Там восемнадцать метров! Одна комната! Куда мы втроём?
— Вот и я о том же, — Ирина отпила чай. — У меня сорок шесть. Тоже втроём. Только тесно будет мне.
— Это другое.
— Чем?
Он открыл рот, закрыл. Встал, прошёлся до окна, вернулся. И вдруг сказал негромко, не глядя на неё:
— Ир, я с ней не смогу. Я от неё в восемнадцать сбежал в общагу. Ты не знаешь, какая она в быту.
— А я, значит, смогу.
— Ты женщина. Ты дома всё равно… ну, ты понимаешь.
Ирина поставила чашку. Ей не хотелось кричать. Ей хотелось, чтобы он услышал ровно то, что сказал, и понял это сам, но он уже опять смотрел в телефон, потому что смотреть в телефон было легче.
— Тогда слушай условия, — сказала она. — Не просьбы. Условия.
— Какие ещё…
— Первое. Твоя мама не переезжает. Она может приезжать в гости по договорённости, когда мы оба дома и оба согласны. Второе. Ключ она отдаёт. Третье. С февраля ты платишь половину коммуналки и половину продуктов. Коммуналка зимой семь четыреста, продукты я посчитаю, у меня всё в приложении. Переводы матери — из того, что останется после этого. Хочешь пятнадцать, переводи пятнадцать, только сначала свой дом.
— Ключ — это уже перебор, — сказал Илья. — Она мать. Ты её унижаешь.
— Она вошла в мою квартиру и провела пальцем по серванту.
— Ты меня сейчас ставишь перед выбором, да? Или мать, или ты?
— Я тебя ставлю перед коммунальным платежом. Всё остальное ты придумал сам.
Он собрал куртку и ушёл, сказав в дверях, что поживёт у мамы, пока Ирина не придёт в себя.
Четвёртого она вызвала сантехника по объявлению на подъезде. Мастер приехал через два часа, разложил на полу тряпку, поменял смеситель и прокладки, взял две тысячи восемьсот, праздничные.
— Подтекало-то давно, — сказал он, показывая на белый налёт под мойкой. — Года три, судя по извести.
— Пять, — сказала Ирина.
Мастер хмыкнул и ничего не спросил.
Вечером звонила Наташа из бухгалтерии, напомнила, что девятого выходим и годовой никто не отменял. Ирина сказала, что помнит, и почувствовала что-то похожее на облегчение: девятого будет понятная работа с понятными цифрами.
Пятого января она вернулась из магазина в начале восьмого и ещё на площадке увидела свет в своих окнах, отражённый в снегу на козырьке подъезда.
В прихожей стояли две клетчатые сумки и картонная коробка, перевязанная бельевой верёвкой. Пахло чужими духами.
Таисия Викторовна выглядывала из маленькой комнаты, в халате, с полотенцем на плече.
— А, приехала. Я тут порядок навела маленько. Гладильную доску твою убрала на балкон, она мне мешает. И шкаф разобрала, там у тебя половина тряпья, которое ты не носишь.
Ирина поставила пакет на пол. Очень аккуратно, чтобы не разбить яйца.
— Как вы вошли?
— Ключом, — свекровь удивилась вопросу. — У меня свой. Илюша сделал, ещё на второй год.
— Илья знает, что вы здесь?
— Илюша сказал, что это и его квартира тоже. — Она поправила полотенце. — И вообще, я на две недельки. У меня стояк меняют.
— В праздники стояки не меняют.
Таисия Викторовна на секунду сбилась, но тут же выпрямилась.
— Ты меня ещё во лжи обвини. Я мать. Я имею право быть там, где мой сын.
Ирина достала телефон и набрала Илью.
— Приезжай. Сейчас. Твоя мама у меня дома с сумками.
Он приехал через сорок минут, красный с мороза, в шапке набок. Разулся в тесной прихожей между клетчатыми сумками, задел коробку, чуть не упал.
— Мам, ты чего? Мы же не так договаривались.
— А как мы договаривались? — Таисия Викторовна вышла в коридор, встала в проёме, заняв его целиком. — Ты сказал: «Мам, потерпи, всё решится». Вот я и решила. Хватит унижаться.
— Я имел в виду…
— Ты имел в виду, что боишься жены, — отрезала она. — Илюша, я тебя одна поднимала. Я тебе ботинки в кредит брала. Если ты сейчас меня отсюда выведешь, у меня сына нет.
В кухне капал новый смеситель — ещё не притёрлась прокладка. Ирина стояла у стены, сложив руки, и не говорила ничего. Она ждала не победы. Она ждала, чтобы он наконец произнёс два слова, любые два слова, вслух, при обеих.
Илья сел на табуретку в прихожей. Долго тёр лицо ладонями. Потом сказал в пол:
— Мам. Собирайся. Я вызову такси.
— Что?!
— Собирайся, — повторил он громче. — Я устал, мам. Я правда очень устал.
Таисия Викторовна выпрямилась. Лицо у неё стало не злым, а на секунду совершенно детским, обиженным, и Ирине от этого стало нехорошо. Потом свекровь пошла в комнату, сняла халат, надела кофту, и всё это молча, быстро, привычно, как человек, который умеет собираться и уходить.
В прихожей она сняла с кольца ключ и положила его на обувницу, не глядя.
— Тридцать четыре года, — сказала она. — Две работы. Чтобы меня из квартиры выводили, как приблудную.
— Мам…
— Сумки понесёшь? Или это тоже жена не разрешает?
Он понёс. Уже с площадки Таисия Викторовна обернулась к Ирине:
— Ты его не удержишь.
— Может быть, — сказала Ирина и закрыла дверь.
Илья вернулся часа через полтора, отвёз мать на Заводскую, донёс сумки до квартиры, там она с ним не разговаривала. Он стоял в прихожей в куртке и не разувался.
— Ну вот. Ты довольна?
— Нет, — честно сказала Ирина. — Мне не весело.
Он всё-таки разулся. Прошёл на кухню, увидел новый смеситель, тронул рычаг, ничего не сказал.
— Теперь всё будет по-другому, — заговорил он. — Я с ней поговорю нормально, через недельку, когда отойдёт. И это… ты права насчёт денег. Я перевод отменю.
— Не отменяй совсем. Отправляй пять. Ей нужнее, чем нам, и ты потом сам себя есть будешь.
Он посмотрел на неё почти с надеждой, как будто это уже было прощение.
— Значит, мир?
— Значит, февраль, — сказала Ирина. — Половина коммуналки и половина продуктов. Не с марта, когда сезон начнётся. С февраля.
— У меня оклад сорок восемь.
— Значит, ищи смены. У тебя знакомый на складе, ты сам про него рассказывал.
Илья хотел что-то ответить про гордость и про то, что он менеджер, а не грузчик, — она видела эти слова у него на лице. Он их не сказал. Возможно, впервые за пять лет посчитал, чем они ему обойдутся.
Седьмого он вышел на первую смену: приёмка на складе бытовой химии, с восьми до восьми, по договору подряда, две тысячи двести за день. Вернулся в двенадцатом часу, руки пахли картоном и порошком, сел прямо в куртке и минут пять смотрел в стену. Ирина разогрела ему ужин и не стала спрашивать, как прошло.
Девятого она вышла на работу. В обед пришло уведомление: перевод, три тысячи семьсот, комментарий «половина ком за дек». Ирина посмотрела на экран, отметила про себя, что за декабрь платить он не был обязан, и убрала телефон в сумку.
Вечером, когда она сидела с ноутбуком за кухонным столом и сводила ведомости, у Ильи зазвонил телефон. Он глянул на экран, помолчал секунду и вышел с трубкой в комнату, прикрыв дверь.
Ирина слышала не всё. Слышала «мам», «ну не начинай», долгую паузу, потом:
— Мам, нет. В субботу не приедем. Я в субботу работаю.
Она не встала, не пошла к двери и не стала подсказывать ему слова.
Курсор мигал в незаполненной ячейке. Ирина подтянула ноутбук ближе и открыла следующую ведомость.
