— При разводе тебе что-нибудь оставлю, я ведь не зверь, — довольный своей смелостью, заявил муж.
Утро началось тихо, как и сотни других утр до него.
Елена резала хлеб, в кухне пахло кофе, а на подоконнике стояла тарелка с творогом.
Кирилл сидел напротив, крутил в руках телефон и почему-то слишком долго молчал.
— Ты сегодня какой-то напряжённый, — сказала она мягко. — Опять не выспался?
— Нет. Я выспался, — ответил он и положил телефон. — Лен, нам надо поговорить. По-взрослому.
— Хорошо. Я слушаю, — она вытерла руки полотенцем и села. — Только давай без вот этого вот лица, будто хоронишь кого-то.
— Я хочу развестись, — заявил он. — Всё, точка. Я уже всё решил, давно решил, просто не знал, как тебе сказать.
Елена не закричала.
Она лишь поставила чашку на стол чуть осторожнее, чем обычно, словно та могла треснуть от резкого звука.
— Развестись, — повторила она. — Ты понимаешь, что говоришь это за завтраком? Между бутербродом и кофе?
— А когда мне это говорить, под салют? — он усмехнулся. — Лен, не делай драму. Мы оба понимаем, что давно живём, как соседи.
— Я не понимала, — сказала она тихо. — Я, видимо, чего-то не заметила. Оля плакала ночами, я думала — зубы, садик. А это, выходит, тоже я не заметила?
— При чём тут дочь, — поморщился он. — С Олей всё нормально будет. Я же отец, не отказываюсь.
Она смотрела на него долго, очень долго, и в груди у неё что-то медленно опускалось вниз, как лифт без света.
— У тебя кто-то есть? — спросила она ровно. — Скажи честно, я переживу. Я многое переживу.
— Нет у меня никого, — он почти оскорбился. — Что вы, бабы, сразу за это цепляетесь? Может, человек просто устал. Может, я понял, что поторопился тогда, на свадьбе. Бывает такое, представляешь?
— Поторопился, — она кивнула, будто записывая в тетрадь. — Семь лет торопился.
— Лен, ну не начинай, — он развёл руками. — Я же по-человечески. Слушай, я ведь не выгоняю тебя на улицу. При разводе тебе что-нибудь оставлю, я ведь не зверь.
Он сказал это с таким видом, будто только что подарил ей весь мир.
Будто за этой фразой стояли не годы, а его невероятное, ослепительное благородство.
— «Что-нибудь», — повторила она. — Спасибо. Очень щедро.
— Вот видишь, ты уже язвишь, — он встал. — С тобой нормально нельзя поговорить. Я тебе по-доброму, а ты колешься, как ёжик.
— Кирилл, — она тоже встала, держась за спинку стула, — давай хотя бы подумаем. День, два. Это семья. Это ребёнок. Я не прошу любви, я прошу — подумай.
— Я думал, — отрезал он. — Хватит думать. Я устал думать.
И он ушёл в комнату, оставив её одну с двумя чашками кофе, из которых пить уже не хотелось ни ей, ни ему.
К обеду Елена собрала сумку.
Не вещи — пока только сумку, голову, мысли.
Оля со вчерашнего дня была у бабушки: мать Кирилла, Тамара Сергеевна, после смерти мужа привязалась к внучке так, что отпускала её домой почти со слезами.
Елена не стала ей ничего рассказывать.
Не привыкла жаловаться, а уж выкладывать чужому, по сути, человеку свою боль — тем более.
— Ты надолго забираешь её? — спросила тогда свекровь, провожая её в дверях.
— Как получится, — улыбнулась Елена. — Вы Олю поберегите, она кашляла немножко.
— Уж поберегу, не сомневайся, — кивнула та. — Ты сама-то бледная. Случилось чего?
— Всё хорошо, — соврала Елена легко, как умеют только сильно уставшие люди. — Правда, всё хорошо.
Теперь она забрала дочку и поехала к Свете.
Светлана жила на другом конце города, в старой квартире, где пахло валерьянкой и собакой.
Собаку звали Бубликом.
Древний пёс, с которым Света ходила ещё в первый класс, теперь почти ослеп, шерсть его лезла клочьями, но хвост всё равно стучал по полу, едва открывалась дверь.
— О, явилась, пропащая! — закричала Света из коридора. — Бублик, смотри, кто пришёл! Хотя ты не смотри, ты у нас слепой философ. Нюхай давай.
— Привет, — Елена обняла подругу и долго не отпускала. — Можно мы у тебя посидим?
— Сидеть — это к Бублику, он мастер, — Света тут же подхватила Олю на руки. — А ты говори. У тебя лицо человека, который проглотил лимон и делает вид, что это конфета.
— Кирилл хочет развода, — сказала Елена прямо. — Сегодня утром объявил. Между прочим, обещал мне «что-нибудь оставить». Не зверь, говорит.
— Ого, — Света присвистнула. — Какой щедрый. Прям филантроп. Может, тебе ещё медаль вручит за выслугу лет?
— Света, — Елена слабо улыбнулась. — Мне не до шуток.
— А мне всегда до шуток, иначе я давно бы выла, как Бублик на луну, — Света поставила чайник. — Мы не можем выбирать, что с нами случится, но можем выбирать, что с этим делать.
Вот и думай, что ты с этим будешь делать...
Думала Елена недолго.
К шести вечера она вспомнила, что небулайзер и лекарство остались дома, на антресоли, в коробке из-под сапог, а Оля с обеда кашляла уже не «немножко», а тем самым лающим кашлем, который у медсестры детской поликлиники не вызывает паники, но требует ингаляции сегодня, а не завтра.
— Я на час, — сказала она Свете. — Посидишь с ней?
— Мы с Бубликом её развлечём. Он ей покажет, как надо философски лежать.
Своим ключом она открыла дверь в двадцать минут восьмого.
В прихожей стояли чужие ботинки, мужские и женские, и ещё детские сапожки — маленькие, синие, не Олины.
Из кухни доносился спокойный женский голос:
— Здесь пятьдесят четыре метра, потолки два семьдесят, кухня девять. Вот тут, если убрать шкаф, спокойно встаёт угловой диван.
Женщина в пальто водила по стене красной точкой лазерной рулетки. Возле окна стояли молодые муж с женой, парень держал на руках сына года двух и качал его, чтобы не хныкал.
Кирилл вышел из комнаты и остановился.
— Ты чего приехала?
— За ингалятором, — сказала Елена. — А вы кто?
— Инна Владимировна, агентство «Тайм», — женщина убрала рулетку в карман и протянула руку. — Вы, наверное, Елена? Очень хорошо, что подъехали, я как раз хотела с вами связаться насчёт нотариуса.
Руку Елена пожала. В процедурном кабинете она за девять лет научилась не менять лицо, что бы ни происходило: ни когда ребёнок бьётся, ни когда мать ребёнка бьётся сильнее ребёнка.
— Показ окончен, — сказала она ровно. — Извините, у нас ребёнок с температурой. Заразно.
Молодая пара переглянулась. Женщина, невысокая, в вязаной шапке, тронула мужа за рукав:
— Артём, пойдём. Инна Владимировна, мы вам позвоним.
Дверь закрылась. Кирилл стоял посреди прихожей и смотрел на неё так, будто это она пришла к нему без предупреждения.
— Могла бы не устраивать, — сказал он. — Люди серьёзные. У них одобрение до двадцать четвёртого.
— Какое одобрение?
— Ипотека, Лен. Ипотека у них одобрена до двадцать четвёртого октября.
Она сняла куртку, повесила на крючок, прошла на кухню и открыла форточку, потому что в кухне пахло чужими духами.
— Значит, вот что ты решил давно, — сказала она. — Не развестись. Продать.
— Одно другому не мешает.
— Квартира куплена в браке.
— Оформлена на меня, — он сказал это быстро, как выученное. — Я платил кредит четыре года, я, между прочим, по субботам выходил.
— А девятьсот тысяч за бабушкин дом в Отрадном кто вносил? А шестьсот твоей матери за гараж?
— Матери я отдам. — Он поморщился. — Лен, ну не считай ты по копейкам, противно смотреть. Я же сказал: тебе что-нибудь оставлю. Триста тысяч на первое время, снимешь однушку, устроишься. Мне для дела нужны деньги, у меня один шанс в жизни, понимаешь? Русик берёт меня в долю, там подъёмник, шиномонтаж, поток. Я не хочу до пенсии смены на складе считать.
Вот теперь ей стало понятно всё утро. И «по-взрослому», и «я уже давно всё решил», и то, как он тянул с телефоном в руках, пока она резала хлеб.
— Ты в понедельник подписал что-то, — сказала она. — Да?
Он молчал ровно столько, чтобы это было ответом.
— Предварительный договор. С задатком.
— Сколько?
— Сто пятьдесят.
— И где они?
— В деле, — сказал он с вызовом. — Русик оборудование смотрит.
Елена достала с антресоли коробку, вынула небулайзер, проверила маску, положила в пакет ампулы и физраствор.
— Я вечером вернусь с Олей, — сказала она. — Мы будем жить здесь. Она тут прописана и отсюда ходит в садик.
— Лен, ну ты как маленькая. Всё равно ведь продадим.
— Может быть. Но не двадцать четвёртого.
Он собрал сумку и уехал к матери, сказав в дверях, что даёт ей время подумать и что он, вообще-то, мог бы вести себя гораздо жёстче.
Юрист на Плехановской принял её на следующее утро между сменами, за две тысячи, и говорил всего минут двадцать.
— Всё просто и всё скучно, — сказал он, глядя не на неё, а в монитор. — Куплено в браке — значит, совместное, хоть на нём, хоть на вас. Продать без вашего нотариального согласия он физически не сможет: у покупателей ипотека, банк без вашей бумажки сделку не пропустит, там это на первой же проверке вылезет. Если вдруг кто-то попытается обойти, вы через МФЦ подаёте заявление, что согласия не давали, и в реестре появится отметка. Дальше вопрос только в том, чего вы хотите: жить в этой квартире или получить свою часть деньгами.
— Я хочу, чтобы дочь спала в комнате, а не в коридоре у подруги.
— Тогда вам нужен не скандал, а расчёт, — сказал юрист. — Сколько стоит однокомнатная в вашем районе, сколько вы готовы отдать мужу и сколько он готов ждать. Всё остальное — эмоции, за них не платят.
В час дня, между прививочным и перевязками, ей позвонила Инна Владимировна. Голос у риелтора был приветливый и деловой.
— Елена, здравствуйте. Мы с Кириллом Андреевичем записались к нотариусу на четверг, на одиннадцать, это на Кольцовской. От вас только паспорт и свидетельство о браке. Он сказал, вы в курсе и разводитесь спокойно, без конфликтов.
— Инна Владимировна, — сказала Елена, — а вы моих слов сейчас записывать не будете?
— Зачем?
— Затем, что я их скажу один раз. Согласия я не дам. Ни в четверг, ни двадцать четвёртого. Передайте покупателям, пожалуйста, сами и сегодня, чтобы они не потеряли своё одобрение зря. У них ребёнок, им квартира нужна, а не суд со мной.
В трубке помолчали.
— Поняла вас, — сказала Инна Владимировна другим, усталым голосом. — Я, если честно, так и думала. Он два раза переносил нотариуса. Извините за вчерашнее, я работаю с тем, что мне говорят.
Света, когда узнала, предложила план: выложить объявление в районный чат вместе с фотографиями, где в кадре Олины рисунки на холодильнике, и подписать, что квартиру продают вместе с женой и ребёнком.
— Пусть его весь Северный обсуждает.
— Нет.
— Почему?
— Потому что Оля через два года пойдёт в школу в этом же районе, — сказала Елена. — И в этом чате сидят её будущие учителя.
В субботу к ней приехал Руслан. С тортом. Она его видела раза четыре за семь лет и каждый раз забывала лицо.
Он сел на кухне, разложил на столе телефон с фотографиями подъёмника и полчаса объяснял, какая у Кирилла открылась перспектива и как женщина иногда, сама того не желая, становится якорем.
— Ты пойми, Лен, мужику под сорок, у него глаза горят первый раз за десять лет.
— Руслан, а вы задаток уже потратили?
Он на секунду сбился.
— Мы аванс внесли за оборудование.
— Значит, потратили. — Она подвинула торт обратно к нему. — Спасибо, у Оли аллергия на белковый крем.
Свекровь позвонила в воскресенье и говорила громко, будто через плохую связь, хотя связь была отличная.
— Ты что творишь? Он пришёл ко мне серый весь. Ты его дело рушишь. Мужик хоть раз в жизни решился, а ты ему под ноги.
— Тамара Сергеевна, он продаёт квартиру, в которой прописана Оля.
— Он сказал, никакой продажи, риелтор просто оценку делала.
— В квартире стояли покупатели с ребёнком, — сказала Елена. — Я их видела. Он подписал договор с задатком.
— Не верю, — отрезала свекровь. — Он мне врать не станет.
Оле в ту ночь стало хуже.
Кашель к десяти сделался сухим и частым, к полуночи она начала дышать со свистом, втягивая живот под рёбра, и Елена, которая двадцать раз объясняла чужим матерям, как это выглядит, впервые смотрела на это у себя дома. Ингаляция помогла минут на сорок. В час ночи она вызвала скорую, в половине второго они уже сидели в приёмном покое детской на Ворошилова, и знакомый доктор Хабибуллин, не поднимая головы, писал «обструктивный бронхит» и назначал пульмикорт.
Кириллу она позвонила из коридора, дважды. Он взял с третьего раза.
— Лен, я в Липецке, мы за подъёмником поехали. Что я оттуда сделаю? Ты же сама медик, ты лучше врачей всё знаешь.
— Я тебе не за помощью звоню. Я тебе сообщаю.
— Ну вот и сообщила. — Пауза. — Слушай, а ты не думаешь, что если бы ты не упиралась, у нас бы сейчас деньги были и мы бы её в платную положили?
Она отключилась.
В три часа ночи в приёмный покой пришла Тамара Сергеевна, в резиновых сапогах, надетых на домашние носки, потому что такси она ловила у подъезда. Села рядом, положила на колени пакет с яблоками и вафлями и просидела до утра, ничего не спрашивая. Один раз только сказала:
— Он трубку не берёт.
— Он в Липецке.
— Я знаю, где он, — сказала свекровь. — Я спрашиваю, почему он трубку не берёт.
Их отпустили домой во вторник, к обеду. Оля шла сама, в шапке набок, требовала, чтобы бабушка несла её пакет с рисунками из больничного холла. Поднялись на третий этаж. Елена вставила ключ в замок и не смогла его повернуть.
Она попробовала ещё раз, вынула, посмотрела на бородку, будто дело могло быть в ключе. Личинка была новая, блестящая, и вокруг неё на двери остались свежие царапины.
— Мам, — сказала Оля, — а почему мы не заходим?
— Сейчас зайдём, солнышко.
Тамара Сергеевна медленно поставила пакет на пол.
— Это он?
— А кто ещё.
Свекровь отошла к окну на площадке и набрала номер. Разговор Елена слышала весь, потому что кричала Тамара Сергеевна так, что в квартире напротив выключили телевизор.
— Ты замок сменил? Ты замок сменил, пока ребёнок в больнице лежал! Ты кому дверь закрыл, ей? Ты Ольге дверь закрыл! Я тебе шестьсот тысяч за отцовский гараж на эту квартиру отдала, я думала, у внучки угол будет... Не смей мне про дело. Про дело будешь Руслану своему рассказывать. И ко мне ночевать больше не приходи, я тебе не гостиница.
Она вернулась, тяжело дыша, и сказала уже тихо:
— Сколько стоит вскрыть?
— Три с половиной, — ответила Елена, глядя в телефон. — Приедут за сорок минут. Паспорт с пропиской у меня с собой, я после больницы.
— Я заплачу.
— Не надо.
— Надо, — сказала Тамара Сергеевна. — Мне надо.
Мастер приехал через час, посмотрел паспорт, посмотрел на девочку, сидящую на ступеньках в куртке, и открыл дверь за шесть минут. Новый замок он поставил тут же, за отдельные деньги, и отдал Елене два ключа. Третий она, подумав, отдала свекрови.
Двадцать первого позвонила Инна Владимировна и сообщила без выражения, что покупатели отказались, письменно, и требуют возврата задатка в двойном размере, как записано в договоре, — триста тысяч, срок десять дней.
Двадцать второго Кирилл приехал домой.
Он не кричал. Он сел на табурет в прихожей, не разуваясь, и долго растирал лицо ладонями.
— Ты понимаешь, что ты сделала? Триста тысяч. У меня их нет. Русик оборудование уже взял, деньги в железе.
— У тебя есть машина.
Он поднял голову.
— «Октавия» — это моё.
— Это тоже куплено в браке, — сказала Елена. — Два года назад, когда у нас стиральная машина текла и я стирала в тазу. Я тогда промолчала. Сейчас не буду.
Он молчал, глядя на её тапки.
— Чего ты хочешь? — спросил он наконец.
— Сесть и посчитать.
Считали в тот же вечер, на кухне, втроём: Кирилл, Елена и Тамара Сергеевна, которая пришла со своим блокнотом в клеточку и села с торца стола, как посторонняя.
— Квартиру продаём, — сказала Елена. — Не двадцать четвёртого и не через Инну Владимировну с рулеткой на ночь глядя, а нормально, за нормальную цену, зимой. Из денег я беру два миллиона пятьсот. Я на них покупаю однушку в Северном, чтобы Оля осталась в своём садике и в своей поликлинике. Остальное твоё. Задаток покупателям ты возвращаешь сам, из своей части или с машины, мне всё равно. Согласие у нотариуса я подпишу в тот день, когда у меня на руках будет договор на мою квартиру. Не раньше.
— Два пятьсот — это грабёж, — сказал Кирилл. — Пополам надо.
— Пополам было бы, если бы дом в Отрадном был твой.
— Я четыре года кредит...
— Кирилл, — перебила его мать. — Замолчи.
Он посмотрел на неё почти с обидой.
— Ма, ты чего? Ты на её стороне?
— Я на стороне ребёнка, — сказала Тамара Сергеевна и открыла блокнот, где у неё столбиком были выписаны цены на однокомнатные в их районе, из объявлений, аккуратно, синей ручкой. — Тут вон, на Циолковского, тридцать четыре метра, два триста. С ремонтом божеским. Ей ещё карниз вешать, плиту покупать. Два пятьсот — это в самый раз, и не спорь.
Он подписал соглашение у того же юриста на Плехановской через неделю, потому что альтернатива была одна: ждать раздела месяцами, а Руслан ждать не собирался.
«Октавию» он продал в начале ноября, за восемьсот, отдал покупателям триста и почти не разговаривал ни с кем до самой сделки. На складе взял отпуск, ездил в свой сервис на маршрутке и однажды сказал Елене в телефон, что она сломала ему разгон и что он всё равно поднимется, просто позже.
— Поднимайся, — ответила она. — Только Олю в воскресенье забери, ты обещал.
В воскресенье он приехал и повёл дочь в торговый центр, купил ей рожок и слайм и вернул через два часа вместо оговорённых пяти, потому что «Русик позвонил, срочно». Оля показывала слайм бабушке и вытирала руки о кофту.
Квартиру на Мичурина продали в середине декабря за четыре двести. Однушку на Циолковского Елена оформила двадцать шестого, в свой выходной, и в тот же день, сразу после регистрации, поехала к нотариусу и подписала согласие. Кирилл ждал её в коридоре, в куртке, с шапкой в руках, и, когда она вышла, спросил только:
— Всё?
— Всё.
— Ну, хоть по-человечески разошлись, — сказал он и первым пошёл к лифту.
Переезжали в феврале, в оттепель, когда во дворе стояла серая каша и грузчики матерились на подъёмный лифт, куда не влез диван. Диван подняли по лестнице. Оля бегала из комнаты в кухню и обратно, проверяя, как звучит её голос в пустой квартире, и уже нашла себе место под окном, где будет «домик».
Тамара Сергеевна приехала в четыре, в старом рабочем халате, со своей дрелью, оставшейся от мужа.
— Показывай, где карниз.
Дрель у неё дёргалась, дюбель ушёл вбок, и второй кронштейн сел на два сантиметра ниже первого. Свекровь отступила на шаг, склонила голову.
Зазвонил телефон. Кирилл. Елена вытерла руки о джинсы и взяла трубку.
— Лен, слушай, я в субботу не смогу. Тут движок клиенту к понедельнику надо. Ты Оле скажи, что папа...
— Сам скажи, — сказала Елена и протянула телефон дочери. — Оля, это папа. Иди сюда.
Оля взяла трубку двумя руками, ушла с ней в свой будущий домик под окном и там долго и обстоятельно рассказывала про лифт, в который не влез диван.
Тамара Сергеевна повесила штору, отошла и посмотрела снизу вверх.
— Криво, — сказала она. — Ну ничего, задёрнешь — не видно.
