Муж 7 лет увозил урожай сестре мешками: я засадила поле цветами.
Я купила двадцать пакетиков цветов в строительном супермаркете, просто сгребла с витрины всё подряд – бархатцы, циннии, лаватеру, настурцию, – и уже на кассе поняла, что в моей жизни что-то сломалось. До этого я никогда не покупала цветы для дачи.
Только картофель – по тридцать килограммов семенного, только лук-севок вёдрами, только кабачки и тыквы, которые потом всё равно не лежали в подвале и гнили уже к октябрю. А тут стояла с этими яркими пакетиками, и кассирша, женщина примерно моих лет, спросила:
‘Участок большой?’ Я кивнула. ‘Двадцать соток’. Она присвистнула и добавила, что мне понадобится ещё и газонная трава, если я собираюсь всё это засеять по-человечески. Я вернулась в торговый зал и взяла пятикилограммовый мешок газонной смеси.
В машине, старой седанке, которую мы с мужем купили ещё до его пенсии, я сидела минут десять, не заводя двигатель, и смотрела на белые пакетики, рассыпавшиеся по пассажирскому сиденью. Было начало мая, воздух прогрелся, асфальт на парковке уже пах пылью и нагретой резиной, и я понимала, что через три дня муж начнёт грузить в багажник вёдра и лопаты. Как всегда. Потому что дача в его представлении была не местом отдыха, а продовольственной базой для всей его родни.
Я проработала экономистом в отделе городского ЖКХ почти тридцать лет. Цифры, сметы, акты, дебиторская задолженность. На участке я отдыхала от кабинета только первые два года после покупки. Потом началось: муж решил, что раз у него есть земля, он обязан кормить всех.
Его сестра с мужем, его двоюродный брат, племянники, даже какие-то дальние родственники из райцентра, которых я видела от силы два раза в жизни, – все получали осенью сетки с картошкой, ящики с луком и банки с соленьями. Я не справлялась.
После рабочей недели, в пятницу вечером, мы выезжали на дачу, и до воскресного вечера я не разгибалась. Прополка, окучивание, полив из шланга, который вечно перекручивался, борьба с колорадским жуком, сбор личинок вручную, потому что муж не доверял химикатам. Я ложилась спать с гудящей спиной, а в понедельник еле вставала с постели, как будто у меня две смены подряд.
Муж, Виктор Семёнович, никогда не говорил, что я плохо работаю. Он просто вёз всё выращенное родственникам, и это считалось нормой. ‘У нас земля, мы должны делиться’, – повторял он, и в его голосе не было ни капли сомнения.
Он вырос в деревне, в большой семье, где общий огород кормил всех, и он искренне верил, что делает правильно. Он не был жадным, он был, наоборот, щедрым, только вот щедрость эта почему-то всегда шла за счёт моего позвоночника. Я пыталась заговаривать с ним об этом дважды. Первый раз он просто отмахнулся: ‘Тебе полезно на воздухе’. Второй раз обиделся: ‘Ты что, против моей семьи?’ Я замолчала. Надолго. На семь лет.
Этой весной всё изменилось не вдруг. Просто к марту у меня обострился артрит – суставы на пальцах рук опухали к вечеру так, что я не могла застегнуть молнию на сапогах. Врач в районной поликлинике сказала: ‘Вам бы нагрузки снизить, мелкая моторика страдает’. Я кивнула и подумала: мелкая моторика – это как раз перебирать картофельные клубни перед посадкой, резать их на глазки, высаживать в лунки.
Четыре дня только на посадку. Две тысячи лунок. Я считала. Я вообще люблю считать. Двадцать соток, из которых восемнадцать – под картофель. Десять соток под ранний, восемь под поздний. Урожай – примерно шестьсот килограммов в нормальный год. Из них двести пятьдесят уходило сестре мужа, Галине Петровне, ещё сто двадцать – брату в райцентр, семьдесят – племяннице на зиму, остальное спускали в подвал и потом ели до февраля, пока остатки не начинали прорастать.
Я села в конце марта за кухонный стол, достала калькулятор и старый блокнот в клетку, куда обычно записывала дачные расходы. В левом столбце выписала всех, кто получал картофель, в правом – примерный вес. Получилось, что я ежегодно выращивала почти четыреста килограммов чужим людям. Людям, которые ни разу не приехали помочь с прополкой.
Даже спасибо по телефону говорили через раз. Галя могла позвонить и сказать: ‘В этом году у вас картошка мелковатая, в прошлом лучше была’. Я молчала в трубку, потому что муж стоял рядом и смотрел на меня с выражением ‘не вздумай ответить грубо’.
И вот в апреле я посмотрела на этот блокнот и поняла – больше не могу. Не в смысле ‘обиделась’, а физически не могу. Спина не гнулась, руки болели, давление скакало. Мне шестьдесят один год. Я на пенсии три года, но по сути не отдыхала ни одного лета.
Моя дача – это двадцать соток каторги, обнесённые сеткой-рабицей. Я даже розы никогда не сажала, потому что муж считал: цветы – это бесполезная трата земли.
План созрел к середине апреля. Я не стала ни с кем советоваться, потому что советчиков в моём окружении было ровно двое: муж и его сестра, а их мнение я знала заранее. Я просто позвонила в местный питомник, который держала семья из соседнего посёлка, и заказала саженцы многолетников: флоксы, пионы, хосты, лилейники, астильбы – всё, что не требует ежегодной перекопки и живёт на одном месте по десять лет.
Девушка на том конце провода, представившаяся Валерией, уточнила: ‘Вам в каком количестве?’ Я назвала цифру в сорок корней. Она помолчала и переспросила: ‘Вы питомник закладываете?’ Я ответила: ‘Нет, я свою жизнь закладываю’.
Дальше было самое сложное: привезти всё это на дачу так, чтобы муж не заметил раньше времени. Он уехал в райцентр к брату на три дня в конце апреля – помочь с ремонтом крыльца. Я попросила соседа по даче, Степана, с которым мы иногда перекидывались парой слов у забора, помочь с разгрузкой.
Степан – мужик молчаливый, бывший водитель автобуса, на пенсии подрабатывал частным извозом, у него была старенькая ‘Газель’ с тентом. Я заплатила ему за доставку, и в один день мы привезли и выгрузили все сорок горшков с многолетниками. Я спрятала их за старой теплицей, накрыла спанбондом и придавила кирпичами.
Выглядело как куча строительного мусора...
Виктор вернулся из райцентра, глянул от калитки на эту кучу, решил, что Степан свалил старый шифер, и больше про неё не вспомнил. А вечером того дня, когда я привезла из супермаркета пакетики с цветами и спрятала их в шкафу на балконе, он поговорил по телефону с Галей и вышел на кухню довольный.
— Гале в этом году надо не семь мешков, а десять, — сказал он и налил себе чаю. — Ванька поступил в Ярославль на платное, шестьдесят тысяч за семестр. Толик уехал вахтой в Нягань. Что ты хочешь, мы же не чужие.
Я стояла с полотенцем в руках и считала. Десять мешков это триста пятьдесят килограммов, это ещё две сотки сверху, это ещё двести лунок, это ещё один день на коленях в мае и два дня в сентябре. Я сказала «хорошо», потому что до субботы оставалось три дня и мне нужны были эти три дня. Виктор допил чай и добавил, что со Степаном уже договорился: в субботу с утра мотоблок, пашем всё сразу, чтобы не растягивать.
Вот тут я и поняла, что тихо у меня не получится. Степан знал про сорок горшков за теплицей, Степан сам их выгружал и сам спрашивал, куда потом ровнять под газон. Он мужик молчаливый, но не заговорщик, и хранить чужие семейные тайны в его обязанности не входило.
Ночь со среды на четверг я не спала. Не плакала, не терзалась, а лежала и подбирала слова, как когда-то подбирала формулировки в пояснительной записке к смете, зная, что начальник департамента прочтёт только первый абзац. Тридцать лет я умела объяснить человеку, почему денег нет и не будет. С собственным мужем у меня это ни разу не получилось.
В субботу Степан пришёл в половине восьмого, мотоблок трещал так, что разговаривать было невозможно. Виктор уже расставил колышки и натянул шнур вдоль первой борозды. Степан заглушил двигатель, вытер руки о штаны и сказал буднично:
— Андреевна, я под газон-то у дома ровняю или как? Мне в двенадцать в Пеньки надо.
Виктор выпрямился, шнур в его руке провис.
— Какой газон?
Я успела подумать, что можно ещё соврать, свести к пустяку, сказать «полоску у крыльца» и потом семь лет жалеть. Но пакетики лежали в багажнике, а сорок горшков стояли за теплицей, и я слишком долго готовилась.
— Виктор Семёнович, я в этом году картошку не сажаю.
Он засмеялся. Не зло, а как смеются на неудачную шутку, чтобы поддержать человека. Потом посмотрел на моё лицо и перестал.
— Ты чего это.
— У меня руки к вечеру не сгибаются. Мне шестьдесят один. Я семь лет сажаю четыреста килограммов в год людям, которые ни разу не приехали прополоть.
— Не людям, а семье.
— Твоей.
Степан отошёл к забору и стал закуривать с таким видом, будто он тут вообще случайно проходил. Виктор начал говорить, что земля пустовать не должна, что это грех, что его мать на восьми сотках подняла четверых, что осенью все будут с картошкой, а мы, значит, с бархатцами. Я слушала и понимала, что он не притворяется. Он действительно так живёт, и переубедить его словами нельзя, как нельзя словами перекопать поле.
— Сажай две сотки под свои цветочки, — сказал он наконец. — У дома. Остальное моё.
— Нет. Десять соток от дороги я засеваю. Остальное твоё, делай что хочешь.
— Ничего ты не засеваешь.
Степан посмотрел на часы. И тогда я сделала то, чего не делала за тридцать пять лет брака ни разу: достала из кармана куртки деньги, свою пенсию, снятую накануне в банкомате, и сказала:
— Степан, десять соток от дороги, мелко. Я плачу.
Он взял деньги, не глядя на Виктора, сунул в нагрудный карман и дёрнул шнур стартера. Виктор постоял, потом свернул свой шнурок, аккуратно намотал его на колышек и ушёл в дом. Мотоблок пошёл вдоль дороги, и мне впервые за много лет стало не страшно, а просто холодно, как бывает, когда выходишь из воды на ветер.
Он не разговаривал со мной четыре дня. Ночевал на даче, в домике, где печка дымит и матрас сырой. Один посадил восемь соток. Один. Шестьдесят шесть лет, три мешка семенной, лопата и ведро. Я приезжала в среду рейсовым автобусом, час десять по разбитой дороге, привозила ему котлеты и чистые рубашки, ставила на стол и уезжала обратно. Он говорил «спасибо» и «дверь прикрой».
Фацелию я сеяла сама. Двенадцать килограммов на десять соток, вразброс, из ведра, отмеряя шаги, как учила девушка из питомника. Валерия по телефону смеялась: «Вы, наверное, единственный человек в области, который сеет сидерат и считает норму на калькуляторе». Я и правда считала. Сорок соток многолетников не потянула бы никакая пенсия, а фацелия стоила смешных денег, всходила за неделю, глушила пырей, цвела сорок дней и после неё земля становилась мягкой. Экономист во мне был совершенно спокоен: я не бросала участок, я снимала с него нагрузку.
Многолетники я высадила вдоль дорожки и у крыльца, газон засеяла на кусок метров в сто двадцать, а однолетники, те самые двадцать пакетиков, пустила полосой вдоль сетки-рабицы, чтобы с дороги было видно. Спина болела так же, как от картошки, только это была другая боль. После неё я засыпала, а не лежала и считала до утра.
В середине июня Виктор окучивал. Стояла жара, он начинал в шесть, к десяти уходил в тень, в час опять выходил. На третий день его прихватило: он присел на корточки возле ряда и не смог встать. Я услышала, как он зовёт, не по имени, а просто «эй». Мы дошли до дома за двадцать минут, эти шестьдесят метров. Я положила ему на пол доску, постелила одеяло, растёрла спину, вызвала фельдшера из Пеньков, он сделал укол и велел лежать.
На второй день Виктор сказал в потолок:
— Люда, там ряды не окучены. Дожди пройдут, всё зарастёт.
— Я знаю.
— Возьми тяпку.
— Нет.
Он повернул голову, насколько мог.
— Ты специально.
— Нет. Я просто не буду.
Он позвонил Гале. Я вышла на крыльцо, но слышала всё: домик маленький, окно открыто. Галя обещала в субботу приехать с Оксаной и мальчишками. Приехали в час дня, привезли арбуз. Мальчишки, шестнадцать и двенадцать, прошли два ряда и ушли на пруд. Оксана в панаме постояла над грядкой, сказала, что у неё аллергия на солнце, и села с телефоном на веранде. Галя прополола половину ряда, потом обошла моё поле, где фацелия уже поднялась и набирала бутоны, и вернулась злая.
— Вить, ты б её приструнил. Люди на такой земле живут, а у неё бурьян по колено.
— Это не бурьян, — сказала я. — Это сидерат.
— Один чёрт.
В пять они уехали, забрав ведро клубники и трёхлитровку прошлогодних огурцов из подвала. Виктор лежал на своей доске и смотрел в стену. Я не сказала ему ни слова про эти два с половиной ряда. Скажу честно: мне хотелось. Я стояла на кухне, резала хлеб и с удовольствием складывала в голове фразу поехиднее. Хорошего в этом было мало, но было именно так.
В июле пришёл жук. На восьми сотках жука вручную не соберёшь, даже если ты здоров, а Виктор ходил с палкой. Он терпел неделю, а потом поехал в Пеньки и купил химию, ту самую, которой не признавал тридцать лет. Развёл в опрыскивателе, обработал и вечером сказал мне, будто оправдываясь перед кем-то третьим:
— Иначе ничего не будет.
Однажды в конце июля, в тридцать четыре градуса, я вышла в шесть утра и увидела его на дальнем конце поля. Он окучивал по одному кусту, разгибаясь после каждого. Я взяла тяпку из сарая и дошла до калитки. Постояла минуты три. Потом отнесла тяпку обратно. Мне не было его не жалко, жалко было до тошноты. Я боялась другого: что если выйду один раз, то выйду и в следующий, и через год мы снова окажемся у восемнадцати соток, только я буду на год старше.
Фацелия зацвела в июле, вся разом, сиреневым, и над полем стоял такой гул, что было слышно от дома. Степан пришёл через два дня, потоптался у сетки и спросил, нельзя ли перевезти на межу четыре улья. Я сказала, чтобы ставил. В августе он принёс три литра мёда в банке из-под огурцов и сказал Виктору, что таких взятков у него не было лет пять. Виктор мёд взял, поблагодарил, ушёл в подвал перебирать пустые ящики и просидел там до темноты.
А потом начали останавливаться люди. Сначала дачники с соседней улицы, потом машины с трассы. Я поставила у калитки ведро с букетами, циннии, лаватера, картонка с ценой и стеклянная банка для денег. Никто ни разу не взял букет бесплатно. Завуч школы в Пеньках приехала в двадцатых числах августа и попросила цветов на первое сентября, на двенадцать классов, и я срезала два дня подряд, и руки к вечеру опухали, и мне было хорошо. За лето в банке набралось девять тысяч четыреста рублей. Я записала их в тот же клетчатый блокнот, где семь лет вела дачные расходы, в правый столбец, куда раньше писать было нечего.
Калитку, которую все дёргали и расшатали, Виктор починил сам, молча, в воскресенье. Поставил новую петлю и подложил под столб кирпич. Про цветы он по-прежнему не говорил ничего.
Копал он в сентябре, восемь дней. Вышло сто пятьдесят килограммов, из них половина мелочь. В обычный год с этих соток было бы двести шестьдесят. Он не жаловался. Ссыпал в мешки, стаскивал к сараю по одному, отдыхая на середине пути.
Двадцатого сентября приехали Галя с Толиком. Толик вернулся с вахты и был при машине, а к машине был прицеплен прицеп, тот самый, синий, самодельный, который я знала уже семь лет. Они привезли пустые мешки, штук пятнадцать, и Галя ещё от калитки крикнула, чтобы Витя не надрывался, сейчас Толик всё погрузит.
Виктор вышел из сарая, вытирая руки.
— Гал, тут сто пятьдесят кило. Всё, что есть.
Галя постояла, посмотрела на мешки, потом на поле за сеткой, где фацелия уже отцвела и лежала бурой подушкой, а вдоль дорожки ещё горели бархатцы.
— Из-за её сорняков люди зимой без картошки будут, — сказала она.
— Галя, — сказала я, — я семь лет сажала тебе картошку. Ни разу не попросила помочь. Теперь не сажаю. Больше говорить не о чем.
— Да кто ты такая вообще. Витя, ну ты-то скажи.
Виктор молчал. Толик открыл борт прицепа и стоял, глядя в сторону, ему явно хотелось погрузить и уехать. И тут Галя, уже не рассчитывая, сказала то, чего, наверное, говорить не собиралась:
— Ну да, продавали часть! А что нам, с голоду сидеть? У меня Ванька в институте, шестьдесят тысяч за семестр, Толик по полгода дома не бывает!
Виктор поднял голову.
— Почём ставила?
— Сорок пять.
— За килограмм.
— Ну а по сколько её ещё.
Он не закричал. Он вообще, по-моему, ни разу за это лето не крикнул. Он смотрел на сестру и явно считал, и я, стоя в трёх шагах, считала вместе с ним и знала, что у нас получается одно и то же: двести пятьдесят на сорок пять, одиннадцать тысяч двести пятьдесят. За сезон. За мою спину, за его август, за две тысячи лунок.
— Грузи, — сказал он Толику. — Все мешки. И семенные забирайте, они мне не нужны.
— Вить, — начала Галя, — тут и трёх мешков нормальных нет...
— Гал. Забирай что есть и больше с прицепом не приезжай.
Она задохнулась.
— Ты мне брат.
— Брат. Приезжай в гости. Без прицепа.
— Мать бы на тебя посмотрела.
— Мать никого не просила, — сказал Виктор и пошёл в дом.
Толик загрузился за десять минут, ни разу ни на кого не взглянув. Уже садясь в машину, он сказал мне: «Людмил Андревна, вы не серчайте», и я ответила, что не серчаю. Прицеп подпрыгнул на выезде с участка, и один мешок завалился набок.
Галя не звонила до ноября. В ноябре позвонила, поздравила Виктора с днём рождения, поговорила три минуты и трубку не передала. Оксана вообще перестала звонить. Петя из райцентра позвонил в октябре, долго мялся и спросил, правда ли, что мы поругались из-за огорода, и Виктор ответил: «Правда, Петь, только не из-за огорода». Что он имел в виду, он мне не объяснил, а я не спросила.
Я не тешу себя мыслью, что он вдруг всё понял и раскаялся. Он не понял. Он посчитал: одиннадцать тысяч, восемь соток, один прострел, полтора ряда прополки от родни за всё лето и четыре улья Степана, которые дали мёду больше, чем его картошка дала благодарности. Со мной он до сих пор не говорил ни про артрит, ни про эти семь лет, и, наверное, уже не заговорит. Мы прожили вместе тридцать пять лет и разговаривать про такое не научились.
Двенадцатого октября мы закрывали дачу. Я срезала отцветшие флоксы, обкладывала пионы перегноем и услышала, как в сарае завёлся мотоблок. Сердце у меня, конечно, ёкнуло: я подумала, что он пошёл перепахивать поле. Я вышла на дорожку. Виктор стоял на своём краю участка с молотком и колышками и отмерял шагами.
— Ты что делаешь?
— Размечаю. Мне на будущий год четыре сотки. Себе на еду и на семена.
— Четыре?
— Восемь я один не тяну. Я это ещё в июне понял, — сказал он и вбил колышек. — Только говорить не хотел.
Я стояла и смотрела, как он натягивает шнур. Он дошёл до угла, оглянулся на меня и добавил, что Степан обещал весной пройти мотоблоком, за это надо будет отдать полторы тысячи, и что жука он будет травить, и пусть я не начинаю.
— Я и не начинаю. Только вон там, где колышек, у меня флоксы будут. Я их весной поделю.
Он посмотрел на колышек, выдернул его и вбил на два шага правее. Про огород мы в тот день больше не говорили.
