— Андрей, твоя мама твердо пообещала, что это визит исключительно на субботу? — Яна аккуратно вытерла полотенцем чистую тарелку и выставила её в сушилку, где уже выстроился идеальный фаянсовый строй.
— Да, Яночка, она сама сказала, что просто соскучилась по внукам и хочет привезти им свежей клубники с рынка, — Андрей возился в углу веранды с заклинившим замком старого комода. — Утром приедет, вечером на электричку.
— Ну-ну, — Яна скептически хмыкнула, разглядывая легкую пыль на верхней книжной полке, до которой руки еще не дошли. — Блажен, кто верует, как говорили в тех фильмах, которые твоя мама цитирует наизусть. Главное, чтобы эта клубника не обошлась нам по цене золотого слитка, учитывая её привычку забывать кошелек в самый неподходящий момент.
Середина июля выдалась удушающе жаркой. Воздух на даче в небольшом поселке под названием «Лесные пруды» стоял плотный, пропитанный ароматом нагретой сосновой смолы и скошенной травы. Яна, женщина пятидесяти пяти лет со здравым взглядом на жизнь и тридцатилетним стажем семейной жизни, прекрасно знала: если свекровь, Валерия Анатольевна, проявляет внезапную инициативу, жди сюрпризов. Обычно эти сюрпризы имели вполне конкретное финансовое выражение. То нужно было срочно скинуться на ремонт двоюродному племяннику, то выкупить у какой-то знакомой уникальный набор кастрюль, который в итоге пылился в кладовке.
Бюджет у Яны с Андреем на это лето был расписан до копейки. Пятнадцатилетняя Диана требовала курсы английского, восемнадцатилетний Антон вовсю готовился к поступлению в университет, а семейный автомобиль настойчиво просил замены тормозных колодок. Каждая лишняя трата выбивала из колеи. Поэтому Яна заранее приготовила на обед скромную окрошку на кефире и запекла в духовке куриные бедрышки с молодой картошкой. Ровно столько, чтобы накормить семью и одну гостью.
Субботнее утро началось подозрительно шумно. Вместо тихой одинокой фигуры Валерии Анатольевны у калитки раздался оглушительный скрежет тормозов старого минивэна. Из машины первым делом вывалился огромный клетчатый баул, следом за которым показалась сама свекровь. Но на этом процесс эвакуации не закончился.
— Валечка, поосторожнее с рассадой, я её всю дорогу на коленях везла! — раздался зычный голос из недр автомобиля.
Следом на дорожку ступила троюродная сестра свекрови, Римма, дама необъятных размеров с боевым макияжем, несмотря на ранний час. За ней, уныло волоча ноги, выполз тридцатилетний сын Риммы, Костик, держа под мышки двух близнецов-семилеток, которые тут же с криками бросились топтать ухоженную клумбу с петуниями.
— Яночка, деточки, встречайте гостей! — громогласно объявила Валерия Анатольевна, сияя, как начищенный самовар. — Мы решили, что в такой глуши одному человеку скучно, и собрали всю нашу дружную компанию. Погода-то какая стоит, просто благодать!
Яна медленно выдохнула через нос, чувствуя, как внутри зарождается нечто среднее между гомерическим хохотом и глухим раздражением. Картина «Не ждали» в современном прочтении выглядела монументально.
— Валерия Анатольевна, мы, конечно, рады, но вы же говорили про один день, — Яна постаралась, чтобы её голос звучал максимально ровно.
— Ой, Яночка, ну что за формализм, — отмахнулась свекровь, проходя на веранду и увлекая за собой шлейф тяжелых, приторно-сладких цветочных духов. — Разве можно такую красоту за день распробовать? Мы на недельку, как раз у Костика отпуск, а мальчикам нужен свежий воздух.
Костик тем временем, не дожидаясь приглашения, рухнул в единственное плетеное кресло-качалку, отчего оно жалобно хрустнуло. Близнецы с криками ворвались в дом, оставив на чистом линолеуме жирные следы от придорожной грязи.
— Андрей, помоги Костику вещи занести, у нас там еще три чемодана в багажнике, — скомандовала Римма, по-хозяйски осматривая кухню. — А что у нас на обед? Мы с дороги голодные, как волки.
Яна посмотрела на свою трехлитровую кастрюлю с окрошкой. В присутствии новой орды эта кастрюля выглядела как легкая закуска для одного крупного мужчины. Финансовый калькулятор в голове Яны щелкнул, подсчитывая, во сколько обойдется недельное содержание этого табора.
— Мама, мы вообще-то не рассчитывали на столько людей, — робко попытался вставить слово Андрей, таща огромный чемодан.
— Сынок, родная кровь всегда найдет место, — величественно произнесла Валерия Анатольевна. — Располагайте нас. Мы неприхотливые. Нам с Риммочкой можно комнату Дианы, Костика с мальчиками в мансарду к Антону, а дети где-нибудь на веранде перебьются, они молодые.
Через час дачный мирный быт был полностью разрушен. Пятнадцатилетняя Диана, у которой бесцеремонно отобрали её девичье убежище, сидела на крыльце с обиженным видом, уткнувшись в телефон. Антон, чей чердак оккупировал Костик с близнецами, мрачно ходил вокруг колодца, поскольку в его комнате уже успели пролить сладкую газировку прямо на учебники.
— Яна, у вас тут мыло какое-то дешевое, кожу сушит, — донеслось из ванной комнаты, где Римма устроила масштабный помывочный пункт после дороги. — И полотенца бы надо посвежее, эти жестковаты.
Яна стояла у плиты, судорожно соображая, чем кормить незваных гостей. Окрошка улетела за первые пять минут, причем Костик съел половину кастрюли, щедро сдабривая её майонезом, который Яна берегла для праздничного салата. Куриные бедрышки близнецы растащили прямо руками, оставив после себя гору костей на журнальном столике.
— Ну, что притихла, хозяйка? — Валерия Анатольевна подсела к столу, наливая себе чай из любимого заварника Яны. — Ты не переживай, мы продукты сами купим. Завтра. Сегодня уже сил нет по магазинам бегать. Кстати, Андрюша, дай маме три тысячи на бензин, а то у нас бак пустой, еле доехали.
Андрей покорно полез за портмоне. Яна только заскрипела зубами. Это были деньги, отложенные на покупку бензопилы, о которой муж мечтал с весны.
К вечеру субботы ситуация обострилась. Близнецы нашли в сарае шланг для полива и умудрились залить не только грядки, но и деревянный пол на веранде, который Яна только в прошлом месяце покрыла дорогим лаком. Костик обнаружил в холодильнике стратегический запас сыра и колбасы, купленный на всю следующую неделю, и соорудил себе трехэтажные бутерброды под вечерний просмотр телевизора. При этом звук телевизора был выкручен на максимум, потому что Римма плохо слышала.
— Яна, а почему у вас в поселке нет нормального супермаркета? — возмущалась Римма, лениво перелистывая старый журнал на диване. — Костик сходил в местное сельпо, там цены просто сумасшедшие, обычное молоко в полтора раза дороже, чем в городе. Мы так разоримся.
— Так вы же говорили, что сами продукты купите, — напомнила Яна, отмывая раковину от жирного налета.
— Так мы думали, тут цивилизация, — вставила Валерия Анатольевна, не оторвавшись от вязания. — Ладно, Яночка, ты же у нас экономная, придумаешь что-нибудь. Сделай на ужин оладьи, мука-то у тебя есть? И варенья открой баночку, клубничного, повыше которое стоит.
Наступило воскресенье. Покой Яне только снился. С утра пораньше близнецы устроили драку на газоне, сломав любимый куст гортензии. Костик, заняв единственный туалет на сорок минут, вышел оттуда с заявлением, что смыв работает как-то вяло и надо бы вызвать мастера.
— Мастера в воскресенье в деревню? — Яна посмотрела на родственника с искренним недоумением. — Вы представляете, сколько это будет стоить? Проще самому руки приложить.
— Ой, Костенька у нас гуманитарий, он в технике ничего не понимает, — тут же заступилась Римма. — Пусть Андрюша посмотрит, он же мужчина.
Андрей, вместо того чтобы отдыхать перед рабочей неделей, полез с гаечным ключом чинить бачок. В процессе ремонта сорвало резьбу, и часть веранды залило водой. Пришлось перекрывать общий кран. Теперь на даче не было ни горячей, ни холодной воды.
— Прекрасно, — констатировала Валерия Анатольевна, осматривая масштаб бедствия. — И как теперь мальчиков мыть? Яна, надо что-то решать. Поезжайте с Андреем в город, купите новую деталь для сантехники.
И заодно продуктов привезите, а то у нас запасы кончились.
Яна медленно положила тряпку на край раковины и вытерла руки о фартук.
— Нет, — сказала она.
Валерия Анатольевна подняла брови так высоко, будто ей сообщили, что земля плоская.
— Что значит нет?
— То и значит. До сельпо двадцать минут пешком, у Кости во дворе стоит машина. Деталь для бачка продаётся в хозяйственном у остановки, там же, где мыло, которое сушит кожу. Я никуда не поеду.
Костик, сидевший на пороге с телефоном, поднял голову. Римма отложила журнал, и диван под ней возмущённо скрипнул.
— Вот, значит, как, — протянула она. — Мы, значит, объедаем.
— Я этого не говорила.
— Ты этого не сказала, ты этим весь дом провоняла, — Римма поднялась, тяжело переваливаясь, прошла к своей необъятной сумке и вытащила из бокового кармана свёрнутый пакетик. Из пакетика она достала деньги, пересчитала, шлёпнула на клеёнку рядом с сахарницей. — Держи. На продукты. И на кусты твои сломанные. Мы не нахлебники, Яна, мы родня. Тем более скоро всё равно вместе жить.
В кухне стало слышно, как на веранде капает из перекрытого крана.
— Римма, — очень спокойно сказала Валерия Анатольевна.
— А что Римма? Что я, секрет какой выдала? Пусть привыкают.
— Римма.
Костик встал и вышел во двор, где близнецы уже волокли к бочке брошенный шланг. Валерия Анатольевна аккуратно поправила вязание на коленях, сняла петлю, надела обратно и сказала, что оладьи лучше делать на кефире, потому что на воде они получаются резиновые.
Яна вышла на крыльцо, спустилась к колодцу, где Андрей возился с вентилем, и встала так, чтобы он не мог сделать вид, будто занят.
— Что значит «вместе жить»?
Андрей не поднял головы. Он крутил вентиль в одну сторону, потом в другую, потом ещё раз в первую, и Яна по этой бессмысленной возне поняла всё раньше, чем он открыл рот.
— Мама хочет продать квартиру, — сказал он наконец. — На Заводской. Римма свою однушку тоже продаёт. Сложатся, возьмут трёшку в Ступине, и будут жить все вместе. Костик, мальчики, Римма, мама.
— И оформят на Костика, конечно.
— И оформят на Костика. Чтобы потом не возиться с наследством, так мама говорит.
Яна смотрела на его затылок, на седую полосу под панамой, на знакомые до последней морщины руки.
— Ты когда узнал?
Он всё-таки выпрямился.
— Недели две назад.
— Две недели.
— Я собирался сказать после выходных.
— После каких выходных, Андрей? После этих? Когда они уже тут, с чемоданами, с рассадой, с двумя чемоданами вопросов?
— Потому что я знал, как ты отреагируешь, — он бросил ключ в траву. — Вот примерно так. Это её квартира, Яна. Она её с отцом получала, она в ней сорок лет живёт. Она имеет право.
— Она имеет право остаться в восемьдесят лет без единого квадратного метра на своё имя.
— А ты имеешь право за неё решать?
Он сказал это негромко, и следующее сказал ещё тише:
— Ты у неё последний раз была на Пасху. В апреле. С куличом и на сорок минут.
Ответить было нечего. Яна открыла рот и закрыла. Из-за дома донёсся визг близнецов и голос Риммы, которая объясняла, что если ещё раз, то она сама выпорет обоих, не дожидаясь отца.
Понедельник начался с того, что Костик, тот самый гуманитарий, ушёл в семь утра в хозяйственный, вернулся с пакетом, где лежали новый поплавок, прокладки и фум-лента, и к десяти воду в доме дали. Сделал он это молча, ни у кого не спрашивая, и заклеил ещё капавший сгон так, что тот перестал капать. Яна, разливая по банкам холодный компот, смотрела на его сутулую спину и пыталась совместить эту спину с половиной кастрюли окрошки и майонезом.
— Спасибо, — сказала она.
— Да не за что, — ответил Костик и ушёл курить за баню.
Днём Яна не выдержала. Она стояла у забора с ведром сорняков, а с той стороны Нина Петровна поливала свои огурцы, и Яна рассказала ей всё. Про баул, про минивэн, про мансарду, про Диану, которая четвёртую ночь спит на веранде под москитной сеткой, про сыр, про гортензию, про три тысячи на бензин. Нина Петровна ахала в нужных местах, а под конец сказала: «Ой, Янка, гони ты их, пока они у тебя дачу не переписали».
К вечеру вторника поселок «Лесные пруды» знал, что к Гавриловым нагрянула родня отбирать дом. Молочница, которая возила по улицам бидоны на велосипеде, пересказала это Валерии Анатольевне у калитки, с сочувствием и подробностями.
Валерия Анатольевна вошла в дом, поставила банку на стол, села и достала кошелёк. Тот самый, который она вечно забывала.
— За гортензию, — сказала она, выкладывая купюры одну за другой, как карты. — За лак на веранде. За колбасу и за сыр. За воду. Больше ничего не вспомню, ты допиши, я доплачу.
— Валерия Анатольевна, перестаньте.
— Не перестану. Я в чужом доме нахлебницей не была и не буду. — Она сложила кошелёк и посмотрела на Яну прямо, без всякой театральности, которой обычно сопровождалось у неё каждое слово. — Я тебя, Яна, ни в чём не упрекаю. Ты работала, дети, огород. Только вот когда меня в феврале в больницу с давлением клали, кто со мной в приёмном покое до трёх ночи сидел? Римма сидела. Кто мне зимой лекарства из аптеки на другом конце города возил? Костя возил, на своём драндулете. Ты мне звонила по воскресеньям, я помню, я не жалуюсь. Но телефон, деточка, — это телефон.
Она встала и вышла на веранду к вязанию. Яна осталась сидеть перед горкой денег на клеёнке и не могла заставить себя их убрать.
Ночью не спалось. Дом был набит людьми, скрипел, храпел, ворочался. Яна вышла на крыльцо с кружкой воды и обнаружила там Костика — он сидел на верхней ступеньке в трусах и футболке, босиком, и смотрел в темноту.
— Душно, — сказал он.
Они помолчали. Где-то в конце улицы лаяла собака.
— Костя, а вы вообще этого хотите? — спросила Яна. — Трёшку эту. Вчетвером. С мальчишками.
Он долго тёр ладонью колено.
— Мне Серёга в Воронеже мастерскую предлагает, — сказал он наконец. — Мебельную. Ему второй человек нужен, я у него два лета работал, руки помнят. Мать говорит — какой Воронеж, куда ты с детьми, ты и себя-то не прокормишь. Она за меня всё уже решила. И за бабу Валю решила. — Он усмехнулся. — Я, знаете, не такой овощ, как выгляжу. Просто с матерью спорить — себе дороже, она полдня орёт, потом три дня плачет и давление меряет.
— А если бы вам просто дали денег? Не квартиру, а долю. На переезд.
— Я бы уехал, — сказал Костик очень быстро, будто давно держал эту фразу наготове. — Только вы матери не говорите. Правда, не говорите. Я сам, потом, осенью как-нибудь.
Яна пообещала.
Она нарушила обещание в среду, в одиннадцать утра, и сделала это не сгоряча, а обдуманно, что было хуже всего. Она подсела к свекрови, помогавшей перебирать смородину, и рассказала. Спокойно, аккуратно, с оговоркой «я, конечно, могу ошибаться». Она была уверена, что делает правильную вещь: старуха должна знать, что квартиру она отдаёт под мечту Риммы, а не под общее счастье.
Валерия Анатольевна выслушала, отставила миску и пошла к Римме.
Через десять минут на веранде стоял крик. Римма кричала, что её сын никогда в жизни не говорил такого, что он мать не бросит, что она его одна поднимала после развода, что Воронеж — это выдумки, и звала Костика. Костик пришёл, встал в дверях, посмотрел на мать, на бабу Валю, на Яну.
— Не говорил я ничего, — сказал он. — Так, трепались вечером.
И ушёл.
— Вот, — сказала Римма в наступившей тишине, разглаживая на коленях халат. — Вот и вся ваша интеллигенция. Своими руками бы не полезла, так через мальчишку решила.
Валерия Анатольевна не сказала ничего. Она молча собрала смородину в миску и унесла в дом, и вечером, когда Андрей приехал с работы, она первым делом рассказала ему.
Разговор с мужем вышел коротким, у машины, чтобы не слышали в доме.
— Ты зачем это сделала?
— Затем, что твоя мать через полгода будет прописана в чужой квартире у чужих людей.
— Они ей не чужие, они за ней ходили, пока мы дачу лаком крыли! — Андрей хлопнул ладонью по капоту. — Ты Костьке в глаза смотрела, когда его мать при всех размазывала? Он тебе по-человечески сказал, ночью, на крыльце.
Яна хотела ответить, что цель оправдывает, что она защищала, что кто-то должен был, — и не ответила. Она вообще с воскресенья говорила всё меньше.
А вечером в среду сорвался Антон.
Ему было восемнадцать, он неделю спал на раскладушке в кладовке, его учебники были залиты газировкой, и он услышал из окна мансарды, как бабушка объясняет Римме, что документы на квартиру можно начинать готовить хоть на следующей неделе. Он спустился вниз и сказал, стоя посреди веранды, при всех:
— Ба, а ты про меня вообще помнишь? Ты мне зимой говорила: не пройдёшь на бюджет — что-нибудь придумаем. Придумала?
— Антон, — сказала Яна.
— Что Антон? Я третий год пашу. Мать колодки на машину поставить не может. А мы, оказывается, трёшку Костику покупаем, где нам даже угол не полагается.
Валерия Анатольевна отложила вязание. Лицо у неё стало не обиженное, а какое-то очень усталое и очень старое, и Яна впервые за неделю испугалась по-настоящему.
— Значит, вы её уже поделили, — сказала свекровь тихо. — Мою квартиру. Между собой. Пока я жива.
— Никто ничего не делил, — начал Андрей.
— Все делили. — Она посмотрела на Яну. — И ты делила. Только ты аккуратно, ты про Костеньку рассказывала, про мою старость беспокоилась. — Она поднялась, придерживаясь за спинку стула. — В субботу мы с Риммой едем в агентство. Я так решила.
Ночью Яна лежала и слушала, как в мансарде ворочается Костик, как на веранде вздыхает во сне Диана, и понимала, что своим умным ходом добилась ровно противоположного: пока свекровь сомневалась, она могла передумать. Теперь она передумать не могла — теперь это стало вопросом достоинства.
В четверг Яна собрала сумку, разбудила Диану и в половине девятого утра уехала с ней на электричке в город.
— Ты серьёзно? — спросил Андрей, стоя у калитки в рабочей рубашке.
— Совершенно серьёзно. Готовить на семерых я больше не буду. В доме есть картошка, крупа, деньги твоей мамы лежат в сахарнице, я к ним не притрагивалась. Ты справишься.
— Ты бросаешь мать в моём доме.
— Я бросаю тебя в твоём доме, — сказала Яна. — Это разные вещи. Мама твоя тут теперь главнее меня, вот пусть и хозяйничает.
Городская квартира после дачи показалась неприлично тихой. Диана два часа отмокала в ванне, потом вышла, замотанная в полотенце, и с порога комнаты спросила:
— Мам, а ты правда рассчитывала на бабушкину квартиру?
— С чего ты взяла?
— Ну ты Антону в мае сказала, что если что, есть Заводская.
Яна помнила этот разговор. Она сказала это между делом, вытирая плиту, и сама уже забыла — но пятнадцатилетняя Диана не забыла.
— Рассчитывала, — сказала Яна. — Не деньгами. Просто было спокойнее знать, что она есть.
— А теперь не спокойнее.
— Теперь не спокойнее.
Диана пожала плечами и ушла сушить голову.
В субботу Яна вернулась. Не потому, что кто-то позвал, — Андрей за два дня написал ей ровно два сообщения, оба про то, где лежит ключ от сарая. Она вернулась, потому что не собиралась прятаться в городе, пока в её доме решается чужая судьба.
Минивэн стоял у калитки с открытым багажником. Римма выносила баулы и складывала их сама, зло и быстро. Близнецы сидели на скамейке непривычно тихие. Костик прикручивал на место сломанный номерной знак.
Валерия Анатольевна сидела на веранде в плетёном кресле, том самом, которое в субботу хрустело под Костиком, и перебирала фасоль.
— В агентство не поехали, — сказал Андрей, забирая у Яны сумку. — Она с утра сказала, что не поедет.
— Почему?
— Сама у неё спроси.
Яна поднялась на веранду и села напротив. Свекровь высыпала стручки в подол.
— Не продам я квартиру, — сказала она, не поднимая глаз. — Сдам. Есть у Нины Петровны знакомая, женщина с ребёнком, ей на год надо. А сама поеду к Римме на зиму. Поживём, посмотрим. Сживёмся — тогда и решу, а не сживёмся — вернусь на Заводскую, и вся недолга.
— Валерия Анатольевна…
— Не благодари, — свекровь наконец посмотрела на неё, и взгляд у неё был совершенно ясный. — Я это не для тебя сделала. Я всю неделю в одном доме с ними прожила и поняла, что не знаю, каково это. Ты думала, я дура набитая. Я не дура, Яна. Я одинокая. Это другое.
Римма прошла мимо с последней сумкой, поставила её на землю, отряхнула ладони.
— Ну что, довольны? — сказала она в сторону Яны, ни к кому конкретно не обращаясь. — Неделю потерпели и всё переиграли. — Голос у неё был не крикливый, а хриплый и уставший. — Мы её два года по врачам возили. Я к ней в ноябре, между прочим, с воспалением ездила, свои таблетки пила и её водила. А теперь она у меня зимовать будет, на пробу, как квартирантка. Ладно. Только вы, красивые, тоже теперь ездите. По воскресеньям. Не по телефону.
Она села в машину и захлопнула дверь. Костик махнул рукой — не то попрощался, не то извинился. Близнецы прилипли к заднему стеклу и корчили рожи, пока минивэн не завернул за угол. Гортензия у забора лежала на боку, придавленная колесом.
Яна села на ступеньку. Пахло нагретой смолой и пылью, где-то за прудами гудела чужая бензопила.
Антон вышел из мансарды с ведром, полным мусора, поставил его у крыльца.
— Мам.
— Что?
— Я бабушке про тебя не говорил. Про квартиру — я сам. Я на неё разозлился, а получилось, что на тебя всё съехало.
— Получилось, — согласилась Яна.
— Ну извини, — сказал он и понёс ведро к калитке. Больше они к этому не возвращались, и Яна поняла, что и не вернутся.
Андрей вечером долго возился с замком того самого комода, который заклинил ещё неделю назад. Замок не поддавался. Яна принесла ему отвёртку поменьше, постояла рядом.
— Ты мне две недели врал, — сказала она.
— Я тебе не врал. Я молчал.
— Это одно и то же.
— Нет, — сказал он, не оборачиваясь. — Врал бы я, если бы сказал, что мама ничего не задумала. А молчал я потому, что ты бы в первый же вечер поехала к ней объясняться, и она бы уже в июне подписала всё что угодно, назло. Я тебя, Яна, тридцать лет знаю.
Он был прав, и это было противнее всего.
— В следующий раз говори, — сказала она.
— В следующий раз скажу. — Он наконец справился с замком, и ящик выехал с мерзким скрипом. Внутри лежали старые ёлочные игрушки в газете и пачка счётов за электричество за позапрошлый год.
Валерия Анатольевна осталась. Она объявила об этом буднично, ставя чугунок на плиту: до конца месяца поживёт, чего мотаться, а в августе Андрей отвезёт её в город собирать вещи для Ступина. Диане вернули комнату. Антон перетащил учебники обратно на чердак и до ночи сушил феном страницы, слипшиеся от газировки.
В воскресенье утром Яна вынесла лопату и стала выкапывать раздавленную гортензию, чтобы пересадить её к северной стене, где меньше солнца. Свекровь спустилась с крыльца, посмотрела, как та орудует лопатой, и сказала, что корень надо брать шире, иначе куст не примется, и что вообще в такую жару пересаживать — только губить.
— Тогда подскажите, когда, — сказала Яна, не разгибаясь.
— В сентябре, — сказала Валерия Анатольевна. — В сентябре и приеду.
