— Мама сказала, что в её возрасте вредно дышать угарным газом от проспекта, а у нас тут двор-колодец, липы цветут и третий этаж без лифта — как раз для кардиотренировок, — Миша тщательно размазывал кабачковую икру по куску батона, стараясь, чтобы дефицитный деликатес из баночки за сорок рублей покрыл всю хлебную площадь без залысин.
Оля даже чайник мимо чашки не пронесла, хотя искушение было великое. Середина июля выдалась такой, что асфальт за окном плавился, как дешевый сыр в микроволновке, а тут еще родной муж решил выступить в роли квартирного гроссмейстера.
— Твоя мама, Мишенька, тридцать лет дышала этим газом на своей Садовой и горя не знала, — Оля аккуратно поставила фаянсовый чайник с отбитым носиком на клеенку в цветочек. — А теперь, значит, на восьмом десятке её потянуло к спорту? Третий этаж без лифта — это не тренировка, это приговор для её коленей. И вообще, у нас три комнаты, а у неё — полторы, если считать ту темную кладовку, где она сушит старые газеты.
— Ну почему сразу приговор? — Миша захрустел батоном, крошки полетели на чистый, только что вытертый стол. — Мама считает, что нам с девчонками в четырех стенах тесно. Рита вон скоро в институт поступит, Ульяне вообще двадцать, ей личная жизнь нужна. А у мамы потолки три метра! Старый фонд, дух истории!
— Дух истории там — это столетняя дранка под штукатуркой и грибок в ванной, который помнит еще штурм Зимнего, — Оля присела на табуретку, чувствуя, как внутри закипает то самое каноническое «тихое бешенство», которое обычно предшествует грандиозному семейному шухеру. — И как ты себе это представляешь? Мы вчетвером въезжаем в её хоромы, где из удобств — вид на глухую стену соседского дома, а Юлия Романовна воцаряется здесь, на наших шестидесяти квадратах с окнами на тихий сквер?
Конфликт зрел давно, как нарыв на здоровом теле советского автомобилестроения. Юлия Романовна, женщина с осанкой бывшей балерины (хотя всю жизнь проработала в плановом отделе трикотажной фабрики), обладала уникальным даром: она умела устраивать свою жизнь за счет чужого пространства. Когда девочки были маленькими, она регулярно присылала к ним «на передержку» свои фикусы, старые журналы «Наука и жизнь» и даже один раз — колченогий диван, потому что «выкинуть жалко, а у вас молодые организмы, вам все равно на чем прыгать».
Теперь аппетиты выросли. Из окон её сталинки на Садовой действительно пахло не столько историей, сколько выхлопными газами от бесконечных пробок, да и капремонт там не делали со времен полета Гагарина. Наша же квартира, хоть и панельная, зато ухоженная, с окнами во двор, где под липами вечерами солидно доминошники стучали.
— Мама уже и вещи собирать начала, — как бы между прочим заметил Миша, косясь на реакцию жены. — Говорит, книги в коробки уложила. Собрание сочинений Дюма в двадцати томах.
— Пусть обратно распаковывает, — Оля решительно встала и потянулась за тряпкой, чтобы ликвидировать крошечный филиал хлебокомбината на столе. — Дюма её в нашей квартире не поместится. У нас тут каждый сантиметр на учете. Возьми лучше квитанцию за прошлый месяц, посмотри, сколько там за коммуналку набежало. Если твоя мама сюда переедет, она со своей пенсии эту роскошь не потянет, а мы за две квартиры платить не нанимались. У нас у Ульяны учеба платная, если ты забыл.
В этот момент в кухню, шаркая тапками, вплыла старшая, Ульяна. Вид у неё был такой, словно её только что подняли, но забыли разбудить. На голове — художественный беспорядок, в руках — пустая кружка.
— Пап, а правда, что баба Юля к нам переезжает? — спросила она, уныло разглядывая пустой холодильник. — Она вчера звонила, спрашивала, люблю ли я герань. Я сказала, что у меня на неё аллергия, а она ответила, что это от недостатка духовности.
— Никто никуда не переезжает, — отрезала Оля. — Баба Юля просто проверяет почву. Как партизан перед наступлением. Миша, скажи своей дочери, что у её отца просто разыгралась фантазия на фоне аномальной жары.
Миша промолчал, уткнувшись в телефон. По его лицу было видно, что план «Великое переселение народов» зашел куда дальше, чем пара телефонных звонков.
Через два дня Юлия Романовна материализовалась на пороге сама. В середине июля нормальные пенсионеры сидят на дачах, поливают огурцы и ругают местное правление, но свекровь Оли была устроена иначе. Она явилась в тяжелом шелковом платье с люрексом, несмотря на тридцать градусов в тени, и с огромной сумкой на колесиках, которая угрожающе громыхала на стыках линолеума.
— Олечка, деточка, прими груз, — пропела она с порога, протягивая Оле трехлитровую банку с чем-то мутным и плавающим. — Это гриб. Чайный. Из старых запасов. Он очень освежает в зной. Ему нужно три литра кипяченой воды и две ложки сахара каждый день. У вас ведь есть сахар?
— Здравствуйте, Юлия Романовна, — Оля приняла банку с таким видом, словно ей вручили биологическое оружие. — Сахар есть. А вот места для гриба на кухне нет. У нас там и так микроволновка, тостер и мишина хлебопечка, которой он пользовался один раз в позапрошлом году.
— Ничего, потеснитесь, — свекровь бодро прошагала в коридор, даже не подумав снять туфли на небольшом, но твердом каблуке. — В тесноте, как говорится, да не в обиде. Мишенька! Сынок! Помоги оттащить сумку, там хрусталь. Наш, чешский. Не дай бог разобьется, это же памятник эпохи!
Миша выскочил из комнаты с готовностью верного санчо пансы. Оля, скрестив руки на груди, наблюдала за этой пантомимой. Хрусталь в середине июля — это именно то, чего не хватало их семье для полного счастья.
— Мама, а зачем хрусталь-то сейчас? — робко спросил Миша, натужно поднимая сумку. — Мы же еще ничего не решили.
— Как это не решили? — Юлия Романовна удивленно приподняла идеально выщипанные брови. — Я уже дала объявление в газету о обмене. То есть, не в газету, конечно, сейчас всё через эти ваши интернеты делают. Мне соседский мальчик помог. Написали: «Меняю элитное жилье в историческом центре на уютное гнездышко в спальном районе с доплатой».
Оля медленно выдохнула через нос, вспоминая советы из журнала «Здоровье» про управление гневом.
— С какой такой доплатой, Юлия Романовна? — ласково, как тяжелобольной, спросила она. — Кто кому доплачивать должен?
— Ну как же, Олечка, — свекровь присела на диван, предварительно смахнув с него невидимую соринку. — Моя квартира — это памятник архитектуры. Там стены — метр толщиной. Там, между прочим, до революции жил какой-то важный чиновник от департамента водных путей. А у вас? Обычная коробка. Естественно, разница в стоимости очевидна. Вот вы мне эту разницу и компенсируете. Мне как раз на санаторий в Ессентуках не хватает, спину подлечить.
Тут из своей комнаты вышла младшая, Рита. Ей было семнадцать, и мир для неё делился на «нормально» и «полный отстой».
— Баб Юль, привет, — буркнула она. — А если вы переедете, я в какой комнате жить буду? У нас с Улькой и так одна на двоих, мы там постоянно из-за шкафа ругаемся.
— А ты, Ритуля, будешь жить в прекрасной большой комнате на Садовой, — царственным жестом объявила бабушка. — Вместе с сестрой. Там комната — двадцать пять метров! Окна, правда, во двор, зато тихо. Будете ходить в музеи, приобщаться к культуре. Тебе скоро поступать, а тут — самый центр, до любого института пешком дойти можно.
Если, конечно, трамвай не ходить.
— Баб Юль, а куда сервант делся? — Рита сказала это буднично, разглядывая свой телефон, и потому никто сначала не понял, что произошло. — Мы с Улькой на той неделе заезжали, вас дома не было, я в окно с лестницы заглянула. Стена голая.
Юлия Романовна поправила рукав платья с люрексом. Движение вышло медленное, тщательное, как будто в рукаве завёлся сквозняк.
— Сервант я отдала. Тамаре с четвёртого этажа. Он рассохся весь, дверцы не закрывались.
— А пианино?
— Ритуля, ты бы лучше документы в приёмную комиссию несла, чем чужую мебель считать.
В дверь позвонили. Оля пошла открывать с банкой чайного гриба в руках — так и не нашла, куда её пристроить, — и на площадке увидела мужчину лет сорока в мокрой на спине футболке, женщину с сумкой-холодильником и мальчика лет восьми, который сразу начал ковырять пальцем обивку двери.
— Здравствуйте, мы по объявлению, — сказал мужчина. — Виктор. Нам на два часа назначено, квартиру посмотреть. Юлия Романовна дома?
Оля обернулась. Юлия Романовна уже стояла в проёме кухни, прямая, довольная, с выражением человека, который приготовил сюрприз и теперь наблюдает эффект.
— Проходите, проходите, — пропела она. — Олечка, отойди, дай людям войти. Вот, обратите внимание: коридор широкий, здесь можно шкаф-купе поставить.
— Нельзя, — сказала Оля. Она поставила банку на тумбочку так, что вода плеснула через край. — Извините, пожалуйста. Произошло недоразумение. Квартира не продаётся, не меняется и не сдаётся. Хозяева — я и мой муж. Мы никаких объявлений не давали и никаких показов не назначали.
Виктор посмотрел на женщину, женщина — на свекровь. Мальчик перестал ковырять дверь.
— Нам сказали, обмен почти согласован, — растерянно проговорила женщина. — Мы за сорок километров ехали, у нас ребёнок.
— Мне очень жаль, что вас зря сорвали. Правда жаль, — Оля почувствовала, что говорит громче, чем надо, и не смогла остановиться. — Но у нас две дочери, одна поступает, и мы никуда не съезжаем. Юлия Романовна вам объявление показывала? Пусть Юлия Романовна вам и объясняет.
Свекровь выпрямилась ещё сильнее, хотя куда уж.
— Михаил! — позвала она. — Михаил, твоя жена устраивает представление на лестнице.
Миша вышел из комнаты, посмотрел на всех сразу и ни на кого конкретно, и сделал единственное, что умел делать в таких ситуациях: заговорил вежливо и ни о чём. Что-то про жару, про то, что всем надо остыть, что вопрос действительно сырой, что они созвонятся. Виктор кивал, но смотрел он при этом на Олю, и во взгляде его было не возмущение, а какая-то усталая солидарность — человек тоже кому-то поверил на слово и теперь стоял на лестнице в чужом подъезде.
Через двадцать минут Миша повёз мать домой. Юлия Романовна уходила молча, не поцеловав внучек, оставив в прихожей сумку с хрусталём, и это молчание было выразительнее любого скандала.
Вечером Оля ждала мужа на кухне. Он вернулся в одиннадцатом часу, сел, налил себе холодного чая и первым делом сказал:
— Ты могла помягче.
— Могла. Не смогла.
— Она пожилой человек.
— Она пожилой человек, который назначил чужим людям показ моей квартиры и не сказал мне ни слова. — Оля крутила в пальцах хлебную крошку. — Миш. Ты знал про показ?
Он молчал ровно столько, чтобы стало понятно.
— Она сказала, что просто покажет фотографии.
— Кому она их показывала-то? Виктор говорит «обмен почти согласован». Что значит «почти»? С кем?
— Ну она же не в себе иногда, ты же знаешь, — Миша дёрнул плечом. — Втемяшилось. Пошумит и успокоится. Не надо из этого делать войну.
Он ушёл в комнату к телевизору, и Оля осталась сидеть, ощущая знакомое, много лет копившееся раздражение: любой разговор с мужем о его матери был как попытка ухватить мыло в ванне. Она решила, что поедет на Садовую сама. Не звонить, не выяснять через Мишу, а приехать и посмотреть в глаза.
Приехала в четверг, в самое пекло. Дом на Садовой стоял серый, с осыпающимися балконными плитами, во дворе-колодце пахло горячим асфальтом и подвалом. Юлия Романовна открыла в халате, но с губами, накрашенными явно только что, за те тридцать секунд, что Оля поднималась.
— А, — сказала она. — Ну заходи, раз приехала.
В большой комнате Оля остановилась. Не было серванта — на его месте на обоях остался светлый прямоугольник и три дырки от дюбелей. Не было пианино, только четыре вмятины в паркете. Со стены исчез ковёр. Книжный шкаф стоял пустой, а рядом на полу — коробки, перевязанные бечёвкой, аккуратно, по-старушечьи, крест-накрест. Сверху лежала бумажка с телефоном и словом «букинист».
— Ремонт затеяли? — спросила Оля.
— Разбираю хлам. В моём возрасте надо освобождать пространство, чтобы не оставлять детям помойку.
— Юлия Романовна. Пианино — это не хлам. На нём Ульяна семь лет играла.
— Ульяна выросла. — Свекровь села в кресло, оставшееся сиротой посреди пустой стены, и вдруг стала выглядеть именно на свои годы. — И оно расстроенное было.
Оля села напротив, на стул. Она приехала ругаться, у неё была заготовлена целая речь про границы, про чужую собственность, про то, что дом — не проходной двор. И всё это вдруг стало неуместным, как зимнее пальто в июле.
— Вам деньги нужны, — сказала она. — Вот в чём дело. Не липы, не угарный газ, не потолки. Деньги. Сколько?
— Не твоего ума дело.
— Моего. Вы моей квартирой торгуете, значит, моего.
Юлия Романовна взяла с подоконника веер — настоящий, старый, с потёртым шёлком — и стала обмахиваться, глядя в стену.
— Я привыкла жить прилично, — сказала она наконец. — Всю жизнь. У меня в этой квартире гости сидели, у меня скатерть крахмальная была. А теперь я за неё плачу столько, что мне на лекарства остаётся с гулькин нос, и стою на кухне, считаю, брать ли творог. Мне это унизительно, Оля. Я и придумала: разъехаться. Мне поменьше, вам побольше. И чтобы вы разницу мне отдали.
— Разницу за что? Юлия Романовна, у вас полторы комнаты. Нас четверо.
— Ульяна и Рита взрослые, — упрямо сказала свекровь. — Через два года разлетятся.
— Через два года. А эти два где жить?
Свекровь сложила веер и посмотрела Оле прямо в глаза. Взгляд был не злой — тяжёлый.
— Ты у мужа спроси, куда ушли дачные деньги, — сказала она. — Я дачу в прошлом году продала. Спроси, где они. А потом приезжай и объясняй мне, сколько у кого комнат.
Оля вышла на улицу и минут десять стояла в тени под аркой, глядя, как поливальная машина зря мочит горячий асфальт. Дачу свекровь продала прошлой осенью — об этом дома говорили, посмеялись, что теперь не надо каждые выходные ехать окучивать. Куда делись деньги, Оля никогда не спрашивала: чужие деньги, чужое дело.
Дальше она сделала то, о чём потом жалела дольше всего. Она не поехала домой ждать мужа. Она поехала к нему на работу.
Фирма «Климат-строй» сидела в двух комнатах на первом этаже жилого дома, и Оля была там раз в жизни, на новогоднем корпоративе. Молодая девочка на телефоне выслушала фамилию, полистала что-то и сказала:
— Михаил Сергеевич сегодня на объекте, на Заводской. Они там торговый центр доделывают.
— Он же начальник участка, — сказала Оля. — Он должен в офисе быть.
Девочка посмотрела на неё с той особенной жалостью, с какой двадцатилетние смотрят на чужие семейные недоразумения.
— У нас начальник участка Ерохин. А Михаил Сергеевич монтажник. С осени.
На Заводской пахло цементом и нагретым железом. Мишу она нашла на втором этаже, среди мотков гофры и стремянок. Он стоял в грязной синей робе, с руками по локоть в чёрной пыли, и вместе с ещё одним мужиком тянул воздуховод под потолком. Увидел её и не удивился — испугался, что было хуже.
— Ты чего здесь?
— Я с твоей матерью разговаривала.
— Оль. Не здесь.
— А где? — Она услышала свой голос со стороны и поняла, что говорит громко, что мужик на стремянке замер и смотрит вниз, что где-то за перегородкой перестал визжать перфоратор. — Дома ты в телевизор смотришь. Здесь ты, оказывается, не начальник участка. Так где мне с тобой разговаривать, Миш? Может, у твоей мамы на кухне, когда она за меня квартиру показывает?
Он аккуратно опустил свой конец воздуховода на козлы. Вытер руки о штаны. Сказал напарнику что-то вроде «Ген, я на пять минут» и пошёл к лестнице, не оглядываясь, идёт ли она за ним. Оля пошла.
На улице, за углом, у мусорного контейнера, он закурил — она не знала, что он опять начал.
— Ну спасибо, — сказал он. — Теперь вся бригада будет знать, что меня жена ищет по объектам.
— А я, значит, не должна знать, кто мой муж по должности.
— Ты бы знала, если бы спросила хоть раз, — он сказал это тихо, но с такой злостью, что Оля отступила на полшага. — Хоть один раз за год. «Как дела на работе?» Ты знаешь, когда ты меня в последний раз спрашивала? Ты спрашивала, оплатил ли я Ульянин семестр. Я говорил: оплатил. Тебя устраивало.
— Потому что я думала, что у нас всё нормально!
— Тебе удобно было так думать.
Он был прав, и это было отвратительнее всего.
Правду он рассказал ей ночью, на кухне, когда девчонки уже спали. Прошлой весной «Ремстройплюс» не заплатил за объект — склад за городом. Фирма, в которой Миша тогда был начальником участка, посыпалась, хозяин уехал, а у Миши на участке работали трое, из них двое — Генка и Славик, с которыми он двенадцать лет. Им он обещал. Он с ними и рассчитался — сам, полностью, за два месяца. Денег таких у него не было. Деньги дала мать: она как раз продала дачу.
— Она сама предложила, — сказал Миша. — Я не просил. То есть я приехал и сказал, что не знаю, что делать, а она пошла и принесла.
— И два Ульяниных семестра.
— И два семестра. — Он смотрел в стол. — Я в новой конторе получаю меньше почти вдвое. Оль, я по осени три месяца вообще без работы сидел. Уходил утром, приезжал вечером.
— Куда уходил?
— В библиотеку иногда. На объекты, разговаривать. В машине сидел.
Оля вспомнила ту осень: она тогда переживала из-за перепланировки в своей фирме, приходила домой в девять, злилась, что никто не помыл посуду.
— Почему ты не сказал?
— Потому что ты бы посчитала, — сказал он. — Ты бы села и посчитала, что я должен был не платить Генке и Славику, а отдать долг по-хорошему, через суд, через год, через два. И ты была бы права. Ты всегда права в цифрах. Я не хотел этот разговор.
— Ты и сейчас его не хотел. Мне твоя мать сказала.
— Она не должна была.
— Она полквартиры распродала, Миша! У неё пианино нет. У неё ковра нет. Она творог считает.
Он молчал. За окном во дворе стучали доминошники, поздние, упрямые.
Утром выяснилась ещё одна вещь, от которой Оле стало по-настоящему нехорошо. Ульяна, услышав обрывок разговора, вышла в коридор в своей растянутой футболке и сказала:
— Мам, ну я знала. Мне бабушка зимой сказала. Она мне перевод делала за семестр, и написала: «только матери ни слова, ей и так тяжело».
— И ты полгода молчала?
— А что я должна была? — Ульяна впервые за долгое время смотрела на неё в упор, не отводя глаз. — Прийти и сказать: мам, бабушка нас содержит? Ты бы что сделала? Ты бы пошла к папе и устроила то, что сейчас устроила.
Оля влепила бы ей пощёчину, если бы умела. Она не умела. Она ушла на работу, приехала на полтора часа раньше начала смены, села за свой стол в холодном от кондиционера кабинете и стала считать. Считала долго, как в лучшие годы: пенсию свекрови, коммуналку центра, свои полставки, Мишину новую зарплату, Ульянин платный курс, вероятную платную Риту, если та не пройдёт на бюджет. Столбик не сходился ни в одном варианте. К обеду она пошла к Наталье Павловне просить полную ставку. Наталья Павловна вздохнула, посмотрела в потолок и сказала, что полную ставку она даст с января, если пойдёт новый клиент, а сейчас — вот, могу подкинуть двух ИП на обслуживание, но это копейки и вечерами.
Оля взяла обоих ИП. Копейки были нужны.
А в субботу позвонила свекровь и сообщила буднично, как о погоде:
— Оля, я нашла вариант. Те люди, Виктор с супругой, у них двухкомнатная на Полевой, девятый этаж, лифт, балкон застеклённый. Они согласны меняться на мою с доплатой в мою сторону. Так что не волнуйся. Ваша квартира мне больше не нужна.
Оля сидела на табуретке в коридоре, с телефоном у уха, и первое, что она почувствовала, было облегчение. Простое, стыдное, физическое облегчение. Свекровь уедет к чёрту на кулички, получит свои деньги, долг будет закрыт, никто не переселится, все живы.
— Хорошо, — сказала она. — Юлия Романовна, я вас поняла. Если нужна будет помощь с перевозкой, скажите.
Она положила трубку и пошла к мужу с ощущением человека, который принёс домой хорошую новость.
Миша выслушал и сказал:
— Нет.
— Что «нет»?
— Никакого обмена не будет. — Он встал, прошёлся по комнате, задел ногой сумку с хрусталём, которая так и стояла в прихожей две недели. — Она уедет на Полевую, в девятиэтажку, где она никого не знает. Ей семьдесят шесть. Она сорок лет из этого подъезда выходит. У неё там Тамара с четвёртого, у неё поликлиника через двор, у неё библиотека. И всё это из-за того, что я в прошлом году не сумел выбить деньги с заказчика.
— Она сама так решила!
— Она так решила, потому что другого выхода не видит. — Он остановился напротив. — Оль, ты подумай, как это будет выглядеть. Мать продала дачу, отдала деньги сыну, потом разменяла квартиру, уехала на окраину. А сын живёт в трёшке с окнами в сквер. Я так не смогу.
— А как ты сможешь? — Оля тоже встала. — Отдать ей квартиру? Пожалуйста, давай. Мы вчетвером на Садовую, в полторы комнаты, с грибком, а она сюда. Ты этого две недели добивался, вот и получи.
— Я не про это.
— А про что? Ты вообще про что хоть раз в жизни?
Она сказала ещё несколько вещей, которые говорить не следовало: про то, что он двенадцать лет носит на руках Генку и Славика, а жену — нет; про то, что порядочность за чужой счёт называется по-другому; про то, что если бы он тогда пришёл и сказал ей правду, они бы вместе что-нибудь придумали, а не строили бы этот двухэтажный обман с матерью в подвале. Миша слушал, не перебивая. Потом сказал:
— Придумали бы. Ты бы придумала. Ты бы всё правильно придумала, я знаю. — И ушёл в ванную, и включил там воду.
Ночью Оля не спала и вдруг ясно увидела то, чего не видела все эти дни: она злилась на свекровь, злилась на мужа, злилась на дочь, а между тем единственный человек, который эти полтора года реально вынимал деньги из кармана и клал на стол, была Юлия Романовна. Со своим люрексом, хрусталём, чайным грибом и претензией на памятник архитектуры.
Утром она сказала мужу, что поедет к его матери. Он предложил вместе, она отказалась — и это тоже потом обсуждали, но тогда ей казалось, что вдвоём выйдет спектакль.
На Садовой пахло уже не подвалом, а известью: Тамара с четвёртого затеяла что-то в подъезде. Юлия Романовна встретила Олю неприветливо, но чай поставила.
— Юлия Романовна, — сказала Оля, — мы не будем меняться. И вы не будете меняться с Виктором. Мы вернём вам деньги.
— Чем это, интересно?
— Частями. Мы продаём машину. Это первая часть. Дальше Миша с Генкой берут частные заказы — сейчас июль, все ставят кондиционеры, у него телефон разрывается, он просто до сих пор всем отвечал, что занят на объекте. Инструмент возьмут в рассрочку у поставщика. Я взяла подработку. Мы посчитали: за полтора года закроем. Может, за год.
Свекровь долго молчала, размешивая сахар в чашке, где сахара не было.
— Я у сына денег не просила, — сказала она. — Я не для того давала, чтобы мне возвращали.
— Я знаю. Поэтому я и прошу вас взять.
— А если я не возьму?
— Тогда вы уедете на Полевую, а Миша будет с этим жить. — Оля положила на стол сложенный вдвое лист. — И ещё. Я написала расписку. От себя и от него. С суммой и со сроками.
Юлия Романовна взяла бумагу двумя пальцами, как берут чужой мокрый носовой платок, и её лицо, всё это время державшееся ровно, поехало.
— Расписку, — повторила она. — Матери. От родного сына.
— Так честнее.
— Честнее, — свекровь усмехнулась и отложила лист, не читая. — Ты умная, Оля, но какая же ты… Я сорок лет с этой семьёй. Я Ульяне пелёнки стирала, когда у тебя мастит был. А теперь мне выдают бумажку с процентами.
— Без процентов.
— Тем более.
Она встала, подошла к окну, где на подоконнике стояли три пустых цветочных горшка — герань, видимо, тоже отправилась к Тамаре, — и сказала уже спокойно, деловым тоном, как в плановом отделе:
— Расписку я возьму. Не потому, что тебе поверила, а потому что Мишке так спокойнее будет, он в тебя не пойдёт, он мучиться начнёт. Только я не буду сидеть и ждать ваших взносов полтора года. Я сдам комнату.
— Какую комнату?
— Большую. Двадцать пять метров. Тамарина племянница работает в институте, у них девочки-первокурсницы жильё ищут. Двоих возьму. Сама перейду в маленькую.
Оля представила себе двух восемнадцатилетних девчонок в этой комнате с трёхметровыми потолками, с их чайниками, наушниками, ночными разговорами, парнями и мокрыми колготками на батарее, и представила Юлию Романовну в полутёмной полукомнате рядом с кладовкой, где сохли газеты.
— Юлия Романовна, не надо. Мы справимся.
— Надо, — сказала свекровь. — Мне так надо. Я не буду жить на возврате долгов. — И, помолчав, добавила: — И перестань меня уговаривать. Ты только что сама решила за всю семью и приехала объявлять. Дай и мне.
Машину продали в конце июля, за неделю, дешевле, чем рассчитывали, потому что покупатель нашёлся один и торговался умело. Миша отогнал её сам, вернулся на трамвае, положил конверт на стол и сел рядом, не снимая ботинок.
Ульяна за эти дни успела сделать своё. Она пришла и сказала, что переводится на заочное и выходит на полный день в кофейню, где до этого подрабатывала по выходным, — уже договорилась с управляющей. Оля запретила. Ульяна выслушала, кивнула и на следующий день отнесла заявление. Спор Оля проиграла в первый раз в жизни так очевидно, что даже не смогла обидеться как следует: возразить было нечем, кроме «я хотела, чтобы у тебя было по-человечески», а это, как выяснилось, не аргумент, а пожелание.
Рита в начале августа прошла на бюджет — не туда, куда мечтала. На дизайн везде было платно, и она в последний день подала в технологический, на специальность с длинным скучным названием, и теперь ходила по квартире с видом человека, которому испортили жизнь, и на все вопросы отвечала «нормально». Оля не утешала. Утешать было нечем: девочка была права, ей действительно испортили — не мать лично, но испортили.
В субботу Оля с Мишей поехали на Садовую вывозить коробки. Девочки-квартирантки въезжали в понедельник, надо было освободить большую комнату. Ехали на трамвае, с тележкой, той самой, громыхающей, с которой свекровь месяц назад привезла хрусталь.
Юлия Романовна открыла в переднике. За её спиной в большой комнате было почти пусто и оттого просторно, как в актовом зале: кровать, шкаф, стол, а на стене всё тот же светлый прямоугольник от серванта.
— Дюма в четырёх коробках, — сказала она. — Букинист берёт три, четвёртую не берёт, там переплёт повреждён. Четвёртую заберёте себе, Ритке отдашь.
— Рита не читает Дюма, — сказал Миша.
— Значит, будет стоять. Книги должны в доме стоять, а не лежать.
Миша начал носить коробки на площадку. Оля осталась в комнате, свернула ковровую дорожку, сняла с окна тюль. На подоконнике стояла трёхлитровая банка — тот самый гриб, привезённый обратно на прошлой неделе, потому что на Олиной кухне ему действительно не нашлось места. Гриб выглядел неплохо.
— Взносы буду брать первого числа, — сказала Юлия Романовна, разглаживая на столе расписку, которую всё-таки прочитала и подписала своим круглым бухгалтерским почерком. — И не носи наличными, переводи. Мне ходить с деньгами по этому району не с руки.
— Хорошо.
— И Мишке скажи, чтобы кондиционер Тамаре поставил. У неё сын обещал и не поставил. Только пусть деньги возьмёт, она обидится, если бесплатно.
— Скажу.
Миша вернулся за следующей коробкой, поднял, крякнул и спросил, тащить ли шкаф в маленькую комнату сегодня или в следующий выходной.
— Сегодня, — сказала Юлия Романовна. — В следующий у тебя заказы.
