Лада узнала о жильцах не от соседей. В понедельник утром ей позвонил сантехник из управляющей компании и спросил, когда хозяева сорок седьмой квартиры смогут открыть дверь: из ванной снизу уже капало на потолок.
— Какой ванной? — Лада прижала трубку к уху. — Там никто не живёт.
Мастер помолчал, затем неловко кашлянул. Он видел, как из квартиры выходила молодая женщина с ребёнком на руках, и потому решил, что перепутал адрес. Лада назвала номер ещё раз. Ошибки не было.
Эта однокомнатная квартира досталась ей от матери задолго до брака. Пока Лада не решила, делать ли там ремонт или сдавать жильё, она держала двери закрытыми. Раз в неделю приезжала полить герань на подоконнике, проверить почту, посидеть на кухне, где в верхнем ящике лежали мамины рецепты, записанные на обрывках тетрадных листов.
Второй комплект ключей был у Глеба. Он сам попросил оставить его у себя, когда зимой помогал Ладе заменить старую ручку на двери. Тогда она не придала этому значения. Муж часто повторял, что запасные ключи нужны «на всякий случай», и говорил это тем тоном, которым у него получалось превращать любую мелочь в разумное решение.
До работы было двадцать минут, а до квартиры — почти час. Лада написала Глебу: «Ты кому-нибудь давал ключи от сорок седьмой?» Ответа не было. Через пять минут она написала снова, уже короче: «Ответь».
Он перезвонил, когда она садилась в автобус.
— Лад, давай вечером, — сказал он быстро. На фоне гремела посуда, кто-то смеялся. — Там ничего страшного.
— Кто там живёт?
— Моя двоюродная сестра Нелли. У неё с ребёнком сейчас сложный период. Им надо было перебиться пару недель.
Лада смотрела на своё отражение в тёмном стекле. У неё в сумке лежал контейнер с гречкой и котлетой для обеда, а в голове почему-то всплыло, что дома она не выключила утюг. Потом вспомнила: утюг она не включала с субботы.
— Ты отдал им ключи без меня?
— Ну я же не чужой тебе человек. Нелли не на улице, у неё хозяин квартиры договор расторг. Я хотел помочь, а ты бы сразу начала считать, сколько они воды потратят.
— Когда ты собирался мне сказать?
Глеб вздохнул. Не виновато, а досадливо.
— Когда они найдут новое место. Не надо делать из этого трагедию.
Он отключился первым. Лада ещё несколько остановок ехала, не замечая, куда смотрит. Выйдя у нужного дома, она остановилась возле киоска с газетами и купила бутылку воды, хотя пить не хотела. Крышку так и не открыла.
На площадке пахло только влажной побелкой. Дверь её квартиры была не заперта, и это испугало сильнее чужих голосов. Изнутри слышался детский плач, шуршала стиральная машина, а кто-то ругался из-за подгоревшего супа.
В прихожей стояла коляска. На мамином коврике лежали мокрые варежки, рядом с ними — большой пакет с детскими подгузниками. На вешалке висела жёлтая куртка, которую Лада никогда не видела.
Нелли выбежала из комнаты с ребёнком на плече. Девушка была без обуви, в растянутых спортивных брюках, и сначала улыбнулась, принимая Ладу за знакомую.
— Ой. Вы уже приехали?
— Я приехала в свою квартиру, — сказала Лада. — Где Глеб?
Нелли перестала покачивать малыша. В её лице мелькнуло что-то похожее на растерянность, но длилось это недолго.
— Глеб на работе. Он сказал, вы в курсе.
— Он соврал.
Из комнаты вышел Роман, муж Нелли. Он держал в руке отвёртку и смотрел на Ладу с раздражением, которое люди обычно не скрывают перед теми, кого считают обязанными.
— Мы здесь временно, — пояснил он. — Ребёнку нельзя по гостиницам мотаться. Там холодно, на новом месте. Нелли и так на нервах.
Лада кивнула. Она поняла эту логику. Их прежняя хозяйка действительно могла продать квартиру, а деньги на залог и аренду не всегда находятся в один день. На секунду ей даже захотелось отступить, сказать: «Ладно, до конца недели». Но она увидела, что дверца кухонного шкафа снята и стоит у батареи, а на полу лежит её мамина фарфоровая сахарница с отколотой ручкой.
— Кто снимал дверцу?
Роман пожал плечами.
— У вас там петли разболтались. Я хотел починить. Инструментов нормальных не нашёл, пришлось свои везти.
На кухне всё было переставлено. Банки с крупой, которые Лада держала для редких приездов, стояли в ванной на стиральной машине. Над столом висела детская сушилка. Мамины рецепты исчезли из верхнего ящика, а вместо них лежали пачки растворимой каши.
— Где тетрадь с записями?
Нелли осторожно посадила ребёнка в коляску.
— Какая тетрадь?
— В синей обложке. Здесь лежала.
Роман отложил отвёртку.
— Мы ничего не брали. Может, в коробку сложили. Там в кладовке много бумаги было, мы часть вынесли. Вы же не будете хранить старые журналы до старости.
Лада не ответила. Она открыла кладовку и увидела пустой стеллаж. На нижней полке раньше стояли две коробки с мамиными вещами и альбомами. Теперь там лежал мешок с картошкой и складная кроватка.
Только тогда она позвонила Глебу ещё раз.
— Приезжай, — сказала Лада. — Сейчас.
Он приехал через сорок минут, взъерошенный и злой. Нелли уже плакала на кухне, Роман говорил по телефону с кем-то из родни, а Лада сидела на табурете у окна и держала в ладони отколотую ручку от сахарницы.
— Ну прекрасно, — сказал Глеб, оглядывая комнату. — Ты устроила людям нервный срыв.
— Ты поселил их здесь без моего согласия.
— Я поселил их на две недели. И они не чужие. У Нелли ребёнок. Ты хоть раз подумала, что ей делать?
— Я думаю о том, что они выбросили мои вещи.
— Какие вещи? Бумажки? Лада, хватит цепляться за каждую мелочь. У тебя мать собирала всё подряд, а квартира не музей.
Нелли всхлипнула громче. Глеб повернулся к ней мягко, совсем другим голосом:
— Не переживай, я разберусь.
Потом снова посмотрел на Ладу.
— Они перевели мне деньги за коммуналку. Двадцать пять тысяч. Я отдам тебе, когда получу зарплату. А сейчас не выставляй их с ребёнком.
Лада медленно поднялась. Она не знала, что сильнее задело: сумма, которую Глеб уже успел взять, или то, как спокойно он сказал «отдам», словно распоряжался не её жильём, а своей старой курткой.
— Ты взял с них деньги за мою квартиру?
— Я закрыл часть кредита. Нам же легче будет.
— Нам?
Глеб прищурился.
— Не изображай святую. Ты всё равно собиралась её сдавать. Я просто помог семье и решил нашу проблему.
Он говорил так уверенно, что на секунду Лада засомневалась в себе. Нелли сидела с ребёнком, Роман стоял у двери, Глеб ждал, когда она отступит. Она уже почти сказала: «До воскресенья». Ей хотелось уйти, не видеть чужие вещи, не слышать этот ровный голос. Но из коридора донёсся короткий звон — упала на пол связка ключей.
На брелоке, который Нелли бросила на тумбу, висел маленький серебряный кораблик. Такой был у мамы Лады. Она носила его на ключах двадцать лет.
Лада взяла брелок, посмотрела на Нелли.
— Откуда это?
Нелли густо покраснела.
— Я думала, это просто украшение. В коробке лежало.
— Эта коробка была в кладовке?
— Ну да. Там ещё альбомы. Мы их на площадку вынесли, чтобы не мешались. Роман хотел вечером отвезти в контейнер.
Глеб подошёл ближе.
— Лада, не надо устраивать концерт из-за брелока.
Она положила кораблик на стол и достала телефон.
— Я сейчас вызываю полицию. И пишу заявление о пропаже вещей. Пока они не приедут, никто из квартиры не выходит.
Нелли уставилась на неё так, словно Лада ударила ребёнка. Роман выругался и сделал шаг вперёд.
— Ты чего, совсем?
— Я собственница. А вы без моего разрешения живёте здесь, трогаете мои вещи и выносите коробки на лестницу.
Глеб выхватил у неё телефон. Не грубо, но быстро, привычным движением. Он часто так делал дома, когда хотел закончить неприятный разговор: забирал пульт, закрывал ноутбук, убирал из её рук чек, который считал лишним.
— Перестань. Ты потом сама пожалеешь.
Лада посмотрела на пустую ладонь. Потом подошла к столу, взяла его телефон, лежавший рядом с чашкой, и положила в карман куртки.
— Верни мой.
— Сначала верни мой.
Глеб не отдал. Он держал её телефон экраном вниз, как отобранную у ребёнка игрушку, и ждал, что она начнёт тянуться. Лада не стала. Она обошла его, вышла на площадку и посмотрела на пол у мусоропровода.
Там стояла одна коробка. Картонная, перетянутая скотчем, с надписью маминым почерком по боку: «зима, тёплое». Вторая, та, в которой лежали альбомы и связка писем, исчезла.
— Нелли, — позвала Лада, не поворачиваясь. — Коробок было две.
Нелли вышла босиком, придерживая дверь.
— Их дворник унёс утром. Валентина Петровна из тридцатой ругалась, что проход загородили. Я думала, вы знаете.
— Куда унёс?
— Ну куда. Вниз.
Лада спустилась по лестнице, потому что лифт стоял на девятом. У контейнеров было сыро, снег за ночь осел, асфальт блестел. Коробка лежала возле бака на боку, дно расползлось, скотч отклеился. Она села на корточки прямо в рабочих туфлях и стала вытаскивать альбомы. Два верхних промокли насквозь, страницы слиплись, у одного отошла обложка. Пачка писем, перевязанная резинкой, была почти сухая — её спасло то, что она лежала посередине. Лада собрала всё в руки, прижала к куртке и пошла обратно, оставляя на рукаве серую полосу.
У подъезда её остановил мужчина в расстёгнутом пуховике, лет шестидесяти пяти, с пакетом мусора.
— Вы из сорок седьмой? — спросил он. — Я вас в окно видел, вы у баков сидели.
— Я собственница.
— Наконец-то. — Он поставил пакет прямо на ступеньку. — Юрий Павлович, я под вами. У меня четвёртый день с потолка течёт. В четверг я в управляйку звонил, в пятницу звонил, в субботу стучал вам в дверь — мне мужчина открыл, сказал: хозяин в курсе, всё сделаем. Ничего не сделали. У меня выключатель залило, я на кухне свет боюсь включать.
Он достал телефон и стал показывать снимки: бурое пятно у люстры, вздувшийся угол обоев, тазик на табуретке. Снимки были подписаны датами — он их специально переименовывал.
— Я не знала, — сказала Лада.
— Это меня не касается, — ответил Юрий Павлович спокойно. — Мне ремонт надо. Я вас не в суд тяну, я по-человечески пришёл.
Наверху всё было по-прежнему, только Глеб уже сидел на табурете и что-то говорил Роману вполголоса. Увидев мокрые альбомы, он замолчал и молча положил её телефон на подоконник рядом с геранью.
Лада взяла телефон и набрала сто двенадцать.
Потом она много раз возвращалась к этой минуте. Ей казалось, что приедет человек в форме, посмотрит документы, скажет чужим людям выйти, и всё закончится к обеду.
Участковый пришёл через два часа, молодой, с папкой под мышкой, уставший. Он выслушал Ладу, посмотрел на выписку из ЕГРН, которую она открыла в приложении, потом на Романа с паспортом, потом на ребёнка в коляске.
— Вы им ключи давали? — спросил он у Лады.
— Нет. Ключи давал муж.
— А муж кто?
— Вот, — сказала Лада.
Глеб не отвёл глаза.
— Я давал. Она моя жена, я думал, вопрос семейный.
Участковый закрыл папку.
— Признаков проникновения нет. Ключи получены от члена семьи собственника. Это гражданско-правовой спор, выселение только через суд. Хотите — пишите иск, хотите — договаривайтесь.
— У меня пропали вещи, — сказала Лада. — Тетрадь. И вот это, — она показала брелок с корабликом. — Она его взяла и держала у себя.
Нелли стояла у стены, прижав локти к бокам.
— Я не воровала.
— Ты положила себе в карман чужую вещь.
— Женщина, — участковый поднял ладонь, — по краже нужно заявление, стоимость, доказательства. Брелок у вас в руке. Тетрадь ищите сначала сами. — Он повернулся к Юрию Павловичу, который так и стоял в дверях. — А вы по заливу написали?
— Пишу, — сказал сосед. — Только теперь я хоть знаю, кому претензию.
Он записал фамилию Лады прямо в подъезде, аккуратно, печатными буквами, и переспросил, как правильно — через «а» или через «о».
Когда все ушли, Глеб надел куртку.
— Довольна? Ты вызвала полицию к своим.
— Они мне не свои.
— Нелли ревела при участковом. Она тебе ничего не сделала.
— Она живёт в маминой квартире.
Глеб застегнул молнию до подбородка.
— Мамина квартира, мамина тетрадка, мамин кораблик. Ты в неё ездишь герань поливать, как на кладбище. А люди живут.
Он ушёл первым. Лада ещё постояла на кухне, посмотрела на снятую дверцу шкафа у батареи и поехала домой.
Вечером она сделала то, о чём потом не рассказывала никому. Возле лифта на площадке был щиток, и она знала, какой автомат её. Она выключила его, закрыла дверцу и уехала.
В одиннадцатом часу позвонила Нелли. Голос у неё был сорванный.
— У нас света нет. Во всём подъезде есть, у нас нет. Мирону смесь греть надо, у меня чайник не работает. Это вы?
— Я, — сказала Лада.
Нелли молчала секунды три.
— Я не знаю, что вам сказать.
Лада вызвала такси, доехала за двадцать минут, поднялась и включила автомат. Дверь открыл Роман. Он не сказал ни слова, просто смотрел, как она поворачивает рычажок, и в этом взгляде было больше, чем в любых его словах днём. Лада не стала извиняться. Она спустилась пешком и на улице поняла, что ей холодно в одной кофте — куртку она надела прямо на неё, а шарф остался дома.
Телефон Глеба она нашла в кармане этой самой куртки уже за полночь. Он не позвонил и не написал, чтобы забрать, — значит, ушёл к кому-то из своих и был уверен, что телефон никуда не денется.
Она держала его в руках минут десять. Потом ввела код. Код у Глеба был один и тот же на всё — четыре цифры от старой машины, он сам когда-то смеялся, что запоминать больше нечего.
В переписке с Романом было немного. «Перевёл 25, остаток в апреле». «Просрочку снял, но больше так не тяни, мне второй раз не потянуть». «Если приставы начнут — сразу говори мне, я не хочу узнавать от чужих». И выше, месяцем раньше: «Я за тебя подписывался не для того, чтобы ты трубку не брал».
В переписке с Нелли было хуже. «Живите спокойно до лета, я её уговорю». «Она сейчас на нервах из-за работы, скажу позже». «Ключи оставь у себя, замок менять не будем».
Лада открыла банковское приложение — оно тоже не спрашивало пароль. Кредит был не общий. Кредит был оформлен в октябре, на его имя, наличными, и первый платёж совпал день в день с той неделей, когда Глеб сказал, что премию задержали и ремонт в маминой квартире придётся отложить до весны.
Она положила телефон на тумбочку экраном вниз и легла. Спать не получилось, но и плакать не получилось тоже.
Утром Глеб приехал переодеться. Лада отдала телефон молча, он молча взял и не спросил, лежал ли он у неё в кармане всю ночь. Они позавтракали, сказали друг другу три бытовые фразы, и он уехал.
В одиннадцать Лада отпросилась с работы и поехала в сорок седьмую. Романа не было — он уходил в семь на объект. Нелли открыла в той же жёлтой куртке, накинутой на плечи, и сразу отступила в сторону, пропуская.
Лада сняла обувь и села на табурет у окна. Герань кто-то полил, и слишком щедро — в поддоне стояла вода.
— Тетрадь у меня, — сказала Нелли, не дожидаясь вопроса. Она ушла в комнату и вернулась с синей обложкой, из которой торчали обрывки листов. — Я её в сумку с пелёнками сунула, когда вы приехали. Испугалась.
— Зачем взяла?
— Я готовить не умею. — Нелли говорила быстро, как будто боялась, что её перебьют. — У меня мать умерла, когда мне было девятнадцать, я всё по интернету делаю, а там на четыре порции и всё через блендер. А тут написано человеческим языком. Я оттуда переписала пять штук себе в блокнот. Про капусту с яйцом и ещё эти, с творогом.
Лада взяла тетрадь и не стала открывать.
— А кораблик?
— Кораблик я украла, — сказала Нелли. — Не буду выдумывать. Он в коробке лежал, я подумала, что раз коробку в мусор — то и он никому не нужен, а он красивый. Мне стыдно, но я его правда взяла себе.
Она стояла посреди чужой кухни, где на верёвке сушились ползунки, и было видно, что она устала гораздо сильнее, чем испугалась.
— Вы можете нас выгнать, — сказала Нелли. — Только вы это уже второй день делаете, а мы всё ещё здесь, потому что ехать некуда. И знаете что? Вы сюда раз в неделю приезжали цветок полить. Квартира стояла пустая всю зиму. Я не говорю, что мы правы. Я говорю, что мне было куда прийти, и я пришла.
— Мне это никто не предлагал решать, — ответила Лада. — Мне сказали постфактум.
— Так это вам Глеб сказал постфактум. Не я.
Лада положила ладонь на тетрадь.
— Что он вам обещал?
Нелли села напротив, на край стула, и начала перебирать край скатерти.
— Что до лета точно. Что квартира ваша общая, вы просто нервная и лучше вас не дёргать. Что двадцать пять в месяц — это по-родственному, потому что чужие возьмут сорок и залог. Рома первый месяц отдал сразу, у нас последние были.
— За что вы платите ему? Это моя квартира.
— Он сказал, что за неё отвечает он.
Лада смотрела в окно, где по двору тащили ёлку, которую кто-то вынес только в феврале.
— Ваш муж где работает?
— Нигде. — Нелли произнесла это ровно, привычно. — У него бригада была, натяжные потолки, окна. Заказчик кинул на большой объект, ребята разбежались. Машина в кредит, инструмент в кредит. Глеб два года назад поручителем подписался. Осенью Рома два платежа пропустил, банк начал названивать Глебу, и Глеб взял свой кредит и закрыл просрочку. С тех пор он с нас требует, и я его понимаю, знаете. Он же не чужие деньги отдавал.
Нелли подняла глаза.
— Только он вам не сказал ни про поручительство, ни про то, что мы сюда не на две недели.
— Не сказал, — согласилась Лада.
Она ушла, не договорившись ни о чём, и весь день на работе делала не то, что нужно: дважды переотправила один и тот же файл, забыла про совещание. К шести она поняла, что её план — выгнать, вернуть деньги, вымыть полы и забыть — больше никуда не годится. Если выгнать сегодня, Роман снимет любую конуру за сорок, платить по кредиту перестанет совсем, банк пойдёт к поручителю, а поручитель живёт с ней, спит на её половине кровати и уже взял один кредит, о котором она узнала из чужого телефона.
Вечером она приехала снова и дождалась Романа. Он вошёл в грязных ботинках, поставил у стены сумку с инструментом и сразу сказал:
— Вы нам свет вырубили. С ребёнком. А теперь опять пришли разговаривать.
— Вырубила, — сказала Лада. — Больше не буду.
— И это всё?
— Всё.
Роман хмыкнул, стянул куртку и сел на пол в коридоре, разуваясь. Нелли увела ребёнка в комнату.
— Предлагаю так, — сказала Лада. — Вы живёте до тридцать первого мая. Не до лета вообще, а до тридцать первого. Деньги за квартиру переводите мне на карту, не Глебу. С Глебом вы про эту квартиру больше не разговариваете вообще, ни слова.
— А кредит?
— Кредит ваш с Глебом. Разбирайтесь без меня.
Роман поднял голову.
— Он мне двести с лишним вытащил из кармана, между прочим. Не по доброте — потому что ему банк звонил.
— Я знаю. Это не мой долг и не моя квартира для его долгов.
Он помолчал, разглядывая её так, как разглядывают смету.
— Двадцать пять — это по-родственному было. Вы теперь наймодатель, значит и цена другая?
— Двадцать пять, — сказала Лада. — И договор на бумаге, я распечатаю. И второе. Юрию Павловичу вы делаете потолок и кухню сами. Полностью. Своими руками, в свои выходные. Материалы покупаю я.
— С какой стати я?
— С такой, что машинку врезал ты.
Роман почесал шею.
— Там гайка сорвалась на подводке. Я подтянул, оно опять потекло, я думал, само схватится.
— Четыре дня текло.
— Ну текло, — сказал он с досадой. — Я думал, до понедельника перебьётся.
— Он уже фамилию мою переписал в блокнот.
Роман посмотрел на снятую дверцу шкафа, потом на свою сумку с инструментом.
— Потолок я вам сделаю, — сказал он наконец. — Не потому что вы так решили. Он мне в субботу дверь открыл, я у него воду перекрывал через его стояк, он даже не орал. Мне перед ним стыдно, а перед вами нет.
— Мне всё равно, перед кем тебе стыдно.
— Вот и хорошо, — сказал Роман. — Работать будем.
Договор она распечатала на работе, самый простой, скачанный из интернета, и подписала на кухне у Юрия Павловича, потому что там был стол, свободный от детских бутылочек. Юрий Павлович налил всем чаю, посмотрел на пятно у себя над головой и сказал, что второй слой краски он оплатит сам, а грунтовку пусть покупают они, и что если начнут тянуть — он всё-таки напишет в суд, ничего личного.
Глеб узнал обо всём в четверг, от Нелли.
Он приехал домой в девятом часу, не разулся, встал в дверях комнаты.
— Ты подписала с ними договор?
— Да.
— Через мою голову.
— Через твою голову ты уже один раз сходил, — сказала Лада. — Я не стала выдумывать новый способ.
Он вошёл, сел на край кровати, снял шапку и долго крутил её в руках.
— Ты понимаешь, что я теперь для них никто? Я им помог, я за Ромку подписывался, когда у них ничего не было, я его просрочку закрывал своими деньгами, а теперь я мимо стою.
— Ты закрывал их своими деньгами, — сказала она. — В октябре. И сказал мне, что премию задержали.
Глеб перестал крутить шапку.
— Ты в телефон залезла.
— Залезла.
— Красиво.
— Не красиво, — согласилась Лада. — Но я хотя бы это признаю.
Он встал, подошёл к окну, отдёрнул штору и снова задёрнул — жест, который она видела у него тысячу раз, когда ему нечего было сказать, но хотелось двигаться.
— Я тебе не сказал про поручительство, потому что ты бы велела отказаться. А отказаться нельзя, я уже подписал. Ты бы два года мне это в лицо тыкала.
— Возможно.
— Не «возможно», а точно.
— Хорошо. Точно. — Она села ровнее. — Но ты не просто промолчал. Ты взял мою квартиру, отдал ключи, назначил цену, собрал деньги и говорил людям, что квартира общая. Ты не помогал сестре. Ты возвращал себе свои двести тысяч моей однушкой.
Глеб повернулся.
— И то, и другое, — сказал он. — И помогал, и возвращал. Ты как будто выбрать заставляешь.
Он был прав в этом, и от того, что он был прав, легче не стало.
Они не развелись и не помирились. Он ночевал дома, вставал раньше, брал субботние смены и не рассказывал, зачем. Общую карту, на которую они оба сбрасывали деньги на еду, Лада оставила как была, а под аренду завела отдельный счёт и сказала ему об этом прямо, за ужином, без предисловий. Он ответил только: «Понял». Замок в сорок седьмой она поменяла в ту же неделю: один комплект оставила себе, второй отдала Роману под расписку в тетрадном листе, третьего комплекта не сделала.
Альбомы сохли на балконе почти две недели. Часть фотографий отошла от картона нормально, часть слиплась так, что отделять было нельзя — Лада попробовала на одной, где мама стояла у автобуса в белом плаще, и оторвала половину лица. Больше она не пробовала. Она разложила уцелевшее по файлам, а испорченное сложила в отдельный пакет и не выбросила. Кораблик Нелли вернула сама, без напоминаний, и добавила, что переписанные рецепты оставила себе, потому что уже готовила по ним три раза.
В воскресенье Лада приехала с двумя банками краски и валиками. Роман стоял на стремянке в кухне Юрия Павловича, в старой футболке, весь в белых точках, и заглаживал шпаклёвку у люстры. Юрий Павлович сидел в коридоре на табуретке, потому что в кухню его не пускали, и оттуда командовал, где неровно.
— Тут ещё раз пройти надо, — сказал Роман сверху, не оборачиваясь. — Этой на второй слой не хватит.
Лада поставила банки на пол и посмотрела на чек.
— На кухню хватит. Коридор — в следующие выходные.
