Дым въелся в одежду так, будто собирался жить в ней отдельно от меня. Я шёл по ночному городу, прижимая к груди спящую Лизу, и чувствовал, как её маленькие пальцы, вцепившиеся в ворот моей куртки, постепенно разжимаются. Ей было три года. Она не понимала, почему дом сначала стал красным, потом чёрным, почему соседка тётя Валя кричала, а я выбивал плечом дверь, пока она не поддалась с таким звуком, словно кто-то переломил толстую кость.
Наш дом сгорел за сорок минут. Пожарные сказали: проводка. Я кивнул, хотя проводку менял прошлой весной. Они говорили сочувственно, устало, почти шёпотом, потому что рядом стояла Лиза в одном ботинке и смотрела на окно нашей кухни, из которого ещё валил дым. Там утром стояла кружка с нарисованным медведем. Там на холодильнике висел рисунок: я, Лиза и солнце с огромными ресницами. Жены у меня не было уже два года. Катя умерла быстро, нелепо, от тромба, пока я выбирал в магазине ей мандарины. С тех пор мы с Лизой жили вдвоём, и всё, что у нас было, помещалось в той квартире: документы, фотографии, её книжки, моя форма с работы, старый отцовский чемодан на антресолях, который я никак не решался разобрать.
И всё это превратилось в мокрый пепел. Так я оказался у двери сестры. У Марины была хорошая квартира в новом доме: светлый подъезд, зеркала, коврик с надписью welcome. Она открыла не сразу. Сначала за дверью зашуршало, потом щёлкнул замок, затем второй. Марина появилась в шёлковом халате, с телефоном в руке и недовольством на лице, будто я пришёл не в беде, а без приглашения на праздник.
— Денис? — сказала она. — Что случилось? Я хотел ответить спокойно, но голос сорвался. — Дом сгорел. Мы… нам некуда. Она посмотрела на Лизу. На мою закопчённую куртку. На мокрые кроссовки. За её спиной в коридоре пахло кофе и дорогими свечами. — Сейчас? — спросила она. — Марин, я бы не пришёл, если бы было куда. Лиза проснулась и тихо сказала: — Пап, пить.
Я почувствовал стыд, странный, обжигающий. Не за пожар, не за бедность, а за то, что стою с ребёнком на руках и прошу пустить нас внутрь. Марина поджала губы. — Денис, у меня завтра важная встреча. И вообще… ты же понимаешь, у меня ремонт, белый диван, ковры. Ребёнок после пожара, запах… Я не могу. Я сначала подумал, что ослышался. Даже улыбнулся зачем-то. — Марин, только до утра. Она отвела взгляд. — Ищи гостиницу. Слова были не громкие, но дверь за ними будто уже закрылась. — У меня все деньги сгорели. Карты, документы… — Карты можно восстановить. — Она говорила быстрее, будто оправдание должно было звучать убедительно именно за счёт скорости. — Я могу перевести тебе немного. Завтра. Сейчас у меня лимит. И вообще, Денис, ты взрослый человек. Я не обязана решать твои проблемы. Лиза опять прошептала:
— Пить… Марина вынесла пластиковую бутылку воды, протянула мне, не переступая порога. Лиза жадно отпила. Я смотрел на сестру и вдруг увидел не ту Маринку, которая в детстве пряталась за мной от дворовой собаки, не девчонку с разбитой коленкой, которую я нёс домой на спине, а чужую женщину с аккуратным маникюром и холодными глазами. — Хорошо, — сказал я. Она кивнула, будто мы договорились о чём-то разумном. — Напиши, когда устроишься. Дверь закрылась тихо. Именно это было хуже всего: не хлопок, не скандал, а вежливый щелчок замка. Я спустился во двор. Лиза снова уснула. Ночь была мокрой, фонари расплывались в лужах, и город казался картонным, ненастоящим. Я сел на лавку и минут десять просто смотрел перед собой. Потом вспомнил про отца.
Вернее, про его друга.
Когда отец умер, мне было двадцать семь. Он оставил после себя старый гараж на окраине, несколько инструментов и тот самый чемодан с бумагами, который мы с Катей однажды подняли на антресоль. В гараже я не был года четыре. Отец при жизни говорил: «Если совсем прижмёт — там найдёшь, что надо». Я тогда смеялся. Думал, он про удочки или набор ключей. Гаражный кооператив находился за рынком. Доехать туда ночью с ребёнком без денег было почти невозможно, но рядом с домом сестры стояло такси. Водитель, мужчина лет пятидесяти с усталым лицом, курил у машины. — До “Северных гаражей” довезёте? — спросил я. — Денег сейчас нет. Но утром отдам. Честно. Он посмотрел на меня, на ребёнка, на сажу на моих руках. — Пожар? Я кивнул. Он затушил сигарету. — Садись. В машине было тепло. Лиза спала у меня на коленях, укрытая водительской курткой. Таксист молчал почти всю дорогу, только у въезда в кооператив сказал:
— Меня Игорь зовут. Если что, номер запиши. Не все люди сволочи. Я не знал, что ответить. Просто пожал ему руку. Гараж отца стоял в дальнем ряду. Замок заржавел, но ключи от него я всегда носил на связке, больше из привычки. Ключ провернулся со скрипом. Внутри пахло железом, пылью и прошлой жизнью. Я включил фонарик на телефоне. Заряда оставалось восемь процентов. Старые покрышки. Верстак. Велосипед без переднего колеса. Банки с гвоздями. На полке — чайник, кружка и пачка чая, каменная от времени. В углу стояла раскладушка, накрытая брезентом. Отец иногда ночевал здесь, когда ссорился с матерью. Я положил Лизу на раскладушку, подложив под голову свою куртку. Она что-то пробормотала во сне и свернулась клубочком. Телефон мигнул и погас.
Темнота была полной. Я сел рядом на бетонный пол. В груди гудело, глаза резало от дыма, и только теперь, когда бежать было больше некуда, меня накрыло. Я закрыл лицо руками и впервые за эту ночь заплакал. Тихо, беззвучно, чтобы не разбудить дочь. Утром Лиза проснулась раньше меня. — Папа, это домик? — спросила она. Я открыл глаза. Сквозь щели под воротами проникал серый свет. — Временный домик, мышонок. — А мама знает? Я сглотнул.
— Знает. Она рядом. Лиза серьёзно кивнула, будто это объясняло всё. Я нашёл в гараже старый электрический обогреватель, но включать было некуда: электричество давно отключили. В ящике обнаружились консервы, срок годности которых закончился, кажется, ещё при прежнем правительстве, но среди них нашлась запечатанная банка сгущёнки. Лиза ела её пальцем и улыбалась впервые за сутки. Мне нужно было найти гостиницу. Сестра ведь сказала — ищи.
Я пошёл к сторожу кооператива, оставив Лизу с обещанием не выходить из гаража и с половиной банки сгущёнки..
Сторожа звали Павел Никитич. Он сидел в тесной будке, грел руки о кружку и слушал радио так тихо, будто боялся потревожить гаражи.
— Телефон зарядить можно? — спросил я.
Он оглядел меня, задержался взглядом на обожжённом рукаве.
— Можно. А девочка где?
— В гараже. Там недалеко.
— Три года ребёнку, а ты её одну в холодной железной коробке оставил?
Я хотел объяснить, что Лиза обещала никуда не выходить, но даже мне это объяснение показалось жалким. Павел Никитич уже натягивал куртку.
— Пошли за ней. Зарядка найдётся. И чай найдётся. Головы у тебя сейчас не найдётся, это понятно.
Лиза сидела на раскладушке и старательно вытирала липкий палец о мою куртку. Увидев сторожа, она испугалась и спрятала банку сгущёнки за спину.
— Не отниму, — сказал Павел Никитич. — Сам сладкое не ем. Мне доктор запретил, а жена следит лучше доктора.
В сторожке он поставил перед Лизой кружку тёплой воды и достал из шкафа пачку сухого печенья. Телефон включился через несколько минут. На экране появились пропущенные звонки от начальника, соседей и незнакомого номера. От Марины пришло одно сообщение: «Ты устроился?»
Следом поступил перевод на пять тысяч рублей.
В назначении платежа она написала: «На гостиницу».
Я не вернул деньги. Можно было изображать гордость, пока рядом не сидел ребёнок в одном ботинке. Лиза доедала печенье, клевала носом и спрашивала, когда мы пойдём домой.
— Павел Никитич, вы Алексея Петровича помните? Он с отцом работал.
— Который гостиницей потом занялся?
— Да. Отец говорил, если будет совсем плохо, можно к нему обратиться.
— Телефон его у меня был. Только не знаю, действует ли.
Павел Никитич стал перелистывать засаленную записную книжку. Я вернулся в гараж за своей связкой ключей и заодно решил поискать отцовские записи. Он хранил номера не в телефоне, а на обрывках календарей, квитанциях и спичечных коробках.
Верхний ящик верстака не открывался. Я дёрнул сильнее, и он вылетел вместе с ржавой направляющей. На пол посыпались свёрла, гайки, старые чеки. Под ними лежала синяя папка, перетянутая резинкой.
Сначала я увидел квитанции за гараж. Потом договор на покупку какого-то станка. В самом низу оказался сложенный вчетверо лист.
«Расписка», — было написано сверху.
Дальше шли имя Марины, её паспортные данные и сумма: один миллион шестьсот тысяч рублей. Она подтверждала, что получила деньги от отца на первоначальный взнос за квартиру и обязуется вернуть их по требованию. Дата стояла за несколько месяцев до того, как отец заболел.
Почерк Марины я узнал сразу. Она писала букву «д» с длинным хвостом, как нас учили в первом классе.
На обороте отец записал три платежа: пятьдесят тысяч, сто тысяч и ещё пятьдесят. Рядом лежала выписка с теми же суммами. Получалось, Марина вернула двести тысяч, а потом перестала.
Под распиской находился листок из обычной школьной тетради.
«Остаток — 1 400 000. Если меня не будет, делите по закону. Марина свою половину никому не должна. Денису причитается 700 000».
Ни приветствия, ни объяснений. Отец и при жизни разговаривал так, словно выдавал задание перед началом смены.
Я перечитал листок дважды. Потом сфотографировал оба документа и убрал папку под свитер. Всё это не было сокровищем, спрятанным в стене. Деньги не лежали рядом аккуратными пачками. Но у моей сестры, которая ночью протянула Лизе воду через порог, был долг передо мной.
А главное, она о нём знала.
Номер Алексея Петровича оказался действующим. Он выслушал меня, несколько раз переспросил адрес сгоревшего дома и сказал, что одна комната освободилась утром.
— Гостиница простая, Денис. Душ на этаже, кухня общая. За двое суток возьму как со всех, дальше посмотрим.
— Мне и не надо бесплатно.
— Тогда приезжай. Бесплатно всё равно не получится. У меня бухгалтер хуже налоговой.
До гостиницы мы добрались на автобусе. Водитель посмотрел на Лизин один ботинок и ничего не спросил. Вторую ногу я обмотал своим шарфом, а сверху натянул полиэтиленовый пакет, найденный у Павла Никитича.
Алексей Петрович постарел сильнее, чем я ожидал. Он был широкоплечим, седым и всё время поправлял очки одним пальцем. Для заселения у меня имелась только фотография паспорта в телефоне и справка о пожаре, которую выдал сотрудник МЧС.
— До завтра запишу тебя на себя, — сказал он. — Потом сходишь за временным удостоверением. Мне штрафы из-за тебя не нужны.
Комната находилась на втором этаже. Две кровати, шкаф с перекошенной дверцей, стол и окно во двор. Лиза сразу выбрала кровать у стены.
Я вымыл её в общем душе. Вода стекала с волос серой, она морщилась от запаха чужого мыла и всё спрашивала, где её жёлтое полотенце.
— Сгорело, мышонок.
— Совсем?
— Совсем.
— А новое купим?
— Купим.
Она подумала и уточнила:
— Жёлтое?
Я пообещал, что жёлтое.
Когда Лиза уснула, я положил синюю папку на стол и позвонил Марине.
Она ответила быстро.
— Ну наконец-то. Где вы?
— В гостинице.
— Я же говорила, что найдёшь. Нормальный номер?
— Нормальный. Марин, я был в гараже.
Она замолчала.
— И что?
— Нашёл твою расписку.
На том конце что-то стукнуло. Наверное, она поставила чашку на стол.
— Какую ещё расписку?
— На миллион шестьсот тысяч. Отцу. Двести ты вернула.
— Денис, не начинай.
Она сказала это не удивлённо. Даже не переспросила дату или сумму.
— Значит, помнишь.
— Конечно, помню. Отец заставил меня написать эту бумагу, потому что боялся всего на свете. Потом сказал, что долг прощает.
— Когда?
— Когда я за ним ухаживала. Ты забыл, кто возил его по врачам? Кто покупал лекарства? Кто ночевал у него, когда он уже не мог сам дойти до ванной?
— Я не забыл.
— Нет, забыл. Ты приезжал по воскресеньям на два часа. Иногда.
— У Кати была тяжёлая беременность.
— Я знаю. У тебя всегда была причина.
Я сжал телефон сильнее. Причина действительно была. Катя почти не вставала последние месяцы, а я работал в две смены. Марина сама говорила, что справляется. Мне было удобно ей верить.
— В наследство этот долг не включали, — сказал я.
— Потому что долга уже не было.
— Бумага осталась. И отец написал, что мне причитается семьсот тысяч.
Марина выдохнула.
— Он обещал её порвать.
— Не порвал.
— Денис, ты сейчас серьёзно решил делить отцовские деньги? У тебя дом сгорел несколько часов назад, а ты уже считаешь, сколько можно взять с меня?
— Я прошу не семьсот. Мне сейчас нужны двести пятьдесят тысяч. Снять квартиру, купить Лизе вещи, начать ремонт.
— У меня нет таких денег.
— У тебя квартира, на которую отец дал первый взнос.
— У меня ещё ипотека за эту квартиру. И ты не представляешь, сколько я вложила в отца.
— Тогда давай посчитаем.
— Что посчитаем? Сколько стоит помыть собственного отца? Сколько брать за ночь, когда он стонал и не давал спать?
Я посмотрел на Лизу. Она лежала поперёк кровати, раскинув руки. На щеке остался след сажи, который я не смог оттереть.
— Ты могла сказать мне это вчера, — произнёс я. — Могла открыть дверь и сказать всё, что думаешь. Но ты выставила нас в подъезд.
— Я перевела деньги.
— Пять тысяч.
— А сколько у меня было, столько и перевела.
— Хорошо. Через нотариуса разберёмся.
— Ты мне угрожаешь?
— Нет. Просто больше не хочу договариваться у двери.
Она отключилась.
Утром я купил Лизе ботинки, бельё, колготки и самое дешёвое платье, которое она сама выбрала. Оно было зелёным, с огромным карманом на животе. В карман Лиза сразу сложила гостиничный ключ, две салфетки и пластиковую ложку.
Жёлтого полотенца в ближайшем магазине не оказалось. Пришлось взять оранжевое. Лиза согласилась только после того, как я пообещал продолжить поиски.
Потом мы поехали к дому.
В квартиру нас впустили ненадолго. Потолок почернел, обои висели мокрыми полосами, окна на кухне не было. Пожар начался за холодильником. Предварительно говорили о коротком замыкании в старом сетевом шнуре. Новая проводка тут оказалась ни при чём, но легче от этого не стало.
Из вещей удалось забрать железную коробку с документами на квартиру, несколько фотографий Кати и Лизин плюшевый заяц. У него оплавилось одно ухо. Лиза прижала его к себе и сказала, что зайцу тоже нужен доктор.
Соседка тётя Валя принесла пакет одежды. Там были вещи её внучки, уже маленькие. Я хотел отказаться, но Лиза увидела розовую кофту и сразу надела её поверх зелёного платья.
Начальник позвонил ещё раз.
— Я тебе три дня поставил за свой счёт, потом оформим отпуск, — сказал он. — Ребята собрали немного. И аванс я выбил.
— Не надо было собирать.
— Это ты им скажешь. Только после того, как они тебя пошлют.
На карту пришло восемьдесят две тысячи. Я сел на обгоревшую табуретку и долго смотрел на экран. Раньше мне казалось, что самое трудное — попросить. Оказалось, ещё труднее принять помощь от тех, кто ничем тебе не обязан, после того как отказал родной человек.
Следующие четыре дня мы прожили в гостинице. Утром Лиза ела кашу на общей кухне, потом мы ездили по учреждениям. Я подал заявление на восстановление паспорта, оформил справки, написал заявление на временное жильё. В администрации честно предупредили, что свободных помещений мало и ждать можно несколько недель.
Я обзвонил двенадцать квартир. В одной требовали оплату сразу за три месяца. В другой хозяйка спросила, не будет ли ребёнок рисовать на стенах. В третьей согласились заселить нас, но квартира находилась на другом конце города, в доме без лифта, а Лизин садик и моя работа оставались здесь.
После каждого разговора я открывал приложение банка и снова считал деньги. Гостиница, еда, одежда, залог, комиссия, будущий ремонт. Сумма уменьшалась быстрее, чем я успевал составлять список.
Марина не звонила. На третий день она привезла Лизины вещи, которые хранились у неё после поездки на дачу. Пакет оставила у администратора.
Внутри лежали куртка, две пары обуви, пижама и конверт с двадцатью тысячами. Без записки.
Лиза увидела свою пижаму и спросила:
— Тётя Марина приходила?
— Приходила.
— А к нам не поднялась?
— Спешила.
Я не хотел делать из неё врага для ребёнка. Мне хватало того, что происходило между нами.
На пятый день я отнёс расписку нотариусу. Женщина в строгом сером костюме прочитала её, посмотрела свидетельство о наследстве и объяснила, что право требования действительно могло входить в наследственную массу. Раз бумаги раньше не предъявлялись и Марина спорит с долгом, быстро ничего не решится.
— Сначала направьте письменное требование, — сказала она. — По такой расписке должнику обычно даётся тридцать дней. Если не договоритесь, придётся обращаться в суд. Там будут изучать все обстоятельства, в том числе платежи и заявления вашей сестры о прощении долга.
— А если отец правда простил?
— Пусть подтверждает. Одних слов мало. Но и ваша записка с расчётом не заменяет решение суда.
Мне дали телефон юриста. Он составил требование без угроз и громких фраз: сумма, основание, срок, реквизиты. Я прочитал текст в гостиничном коридоре, пока Лиза катала по подоконнику игрушечную машинку, найденную в общей комнате.
Письмо я отправил в тот же день.
Вечером Алексей Петрович позвал меня в свой кабинет. Я решил, что он хочет напомнить об оплате, но он указал на стул и достал из тумбочки бутылку минералки.
— Марина звонила, — сказал он.
— Откуда у неё ваш номер?
— Нашла. Требовала, чтобы я уговорил тебя не ходить в суд.
— И что вы ей ответили?
— Что я гостиницей занимаюсь, а не семейными переговорами. Денис, я про эти деньги слышал от твоего отца. Не сумму, просто слышал. Он говорил, что помог Марине с квартирой.
— Говорил, что простил?
— Нет. Но он и про другое говорил. Что Марина одна с ним намучилась.
— Она сама так решила. Я предлагал сиделку.
— Ты предлагал оплачивать половину сиделки. Вторую половину ей брать было неоткуда.
Я отвёл взгляд. Этот разговор я помнил. Тогда отец ещё ходил сам, и мне казалось, что Марина преувеличивает. Через месяц стало хуже, но к вопросу о сиделке мы не вернулись.
— Он мог всё оформить нормально, — сказал я. — Мог написать, что отдаёт ей деньги за уход.
— Мог. Только ваш отец любил договориться с каждым отдельно. С тобой — одним способом, с ней — другим. А потом вы оба думаете, что второй всё знал.
— Значит, расписку лучше отдать?
— Я тебе такого не говорил. Я говорю, что бумага правды не отменяет. Просто правда у вас не на одном листе помещается.
На следующий вечер Марина сама приехала в гостиницу. Я открыл дверь и не сразу её узнал. Без макияжа, в простом пуховике, с волосами, собранными резинкой, она выглядела уставшей и старше.
В руках у неё был ещё один пакет.
— Можно войти? — спросила она.
Я отступил.
Лиза сидела на полу и складывала башню из пластиковых стаканчиков. Увидев Марину, она обрадовалась, но потом посмотрела на меня, словно ждала разрешения.
— Привет, Лизок, — сказала сестра. — Я тебе кое-что принесла.
— Жёлтое полотенце?
Марина растерялась.
— Нет. А нужно было полотенце?
— Папа не нашёл.
— Найдём.
Она достала раскраску, карандаши и тёплый комбинезон. Лиза забрала раскраску и вернулась на пол. Комбинезон остался лежать на кровати.
— Ты письмо отправил? — спросила Марина.
— Отправил.
— Мне юрист позвонил.
— Значит, дошло быстро.
— Отдай расписку. Я напишу тебе другую, на нормальную сумму.
— Что значит нормальную?
— Я не должна тебе семьсот тысяч.
— Тогда зачем новая расписка?
Марина сняла пуховик, но садиться не стала.
— Потому что я не хочу суда. И не хочу, чтобы ты ходил по родственникам и рассказывал, что я украла наследство.
— Я никому ничего не рассказывал.
— Пока.
— Марин, ты знала про бумагу. На наследстве промолчала. В ночь пожара не пустила нас. А теперь боишься, что плохо будешь выглядеть перед родственниками?
— Я боюсь остаться без квартиры.
— Из-за семисот тысяч ты без неё не останешься.
— Она продаётся, Денис.
Я посмотрел на неё.
— Что?
— Поэтому у меня утром была важная встреча. Приходили покупатели с риелтором. Я два месяца готовила квартиру к продаже. У меня ипотека, потребительский кредит за ремонт и зарплата стала почти на треть меньше. Если продам, закрою долги и возьму квартиру поменьше.
Теперь стали понятны свечи, белый диван и её страх перед запахом дыма. Покупатели должны были увидеть безупречное жильё, а на пороге появились мы.
— Ты не пустила нас из-за просмотра?
— Не только.
— А из-за чего ещё?
Марина наконец села на край второй кровати.
— Я увидела тебя с Лизой и сразу поняла, что никакого «до утра» не будет. Куда бы вы ушли утром? Дом сгорел. Денег нет. Ребёнок. Ты остался бы на неделю, потом ещё на одну. Я бы не смогла вас выставить, продажа сорвалась бы, а через месяц мне платить банку.
— Можно было сказать.
— Можно. Я испугалась и сказала про ковры. Потому что про ковры проще, чем признаться, что я сама еле тяну.
— А воду через порог тоже было проще дать?
Она потёрла ладонями колени.
— Не надо, Денис. Я и так знаю, как это выглядело.
— Оно не выглядело. Оно так и было.
Лиза уронила стаканчики. Один закатился Марине под ногу. Она подняла его и поставила рядом с остальными.
— Отец сказал, что деньги останутся мне, — произнесла она. — После того как я ушла с работы и восемь месяцев почти жила у него. Он сам сказал: «Хватит переводить, считай, рассчитались».
— Почему не написал?
— Потому что не думал, что умрёт через два месяца.
— А мне почему не сказал?
— Не знаю. Может, хотел сказать. Может, знал, что ты начнёшь считать.
— Я начал считать только после того, как оказался с ребёнком в гараже.
— Ты хочешь, чтобы я вернула всё?
Я посмотрел на её руки. Маникюр, который ночью показался мне дорогим и безупречным, оказался отросшим. На одном ногте был скол.
— Нет. Я хочу, чтобы мы не делали вид, будто бумаги нет. Ты вернула двести тысяч. Осталось миллион четыреста. Половина требования принадлежит тебе самой, половина — мне. Семьсот. У тебя были расходы на отца и ты действительно занималась им больше меня. Я готов это учитывать. Но слово «простил» появилось только после того, как я нашёл расписку.
— У меня есть чеки.
— Приноси.
— Не на всё. За то, что я мыла его, готовила, отпрашивалась с работы, чеков не дают.
— Я знаю.
Она впервые посмотрела мне прямо в лицо.
— Не знаешь. Иначе приезжал бы чаще.
Я не стал спорить. Лиза снова начала строить башню, аккуратно вставляя один стаканчик в другой. За стеной кто-то включил телевизор.
— Давай пойдём к юристу вдвоём, — сказал я. — Посчитаем то, что можно посчитать. За остальное договоримся. Но на слово больше не будет.
— Ты мне не веришь?
— После той двери — нет.
Марина кивнула не сразу.
— А ты мне дашь время продать квартиру?
— Если подпишешь соглашение и внесёшь часть сейчас.
— Сколько?
— Сто пятьдесят тысяч. Остальное по графику.
— У меня эти деньги отложены на три платежа по ипотеке.
— У меня три дня назад не было ботинка для дочери.
Она встала, надела пуховик и позвала Лизу. Та подошла, позволила себя обнять, но осталась рядом со мной.
— Послезавтра в одиннадцать, — сказала Марина. — Пришли адрес юриста.
— Пришлю.
У двери она остановилась.
— Я могла пустить вас хотя бы на ночь.
Я ничего не ответил. Она не просила прощения, а я не был готов облегчать ей задачу.
Через два дня мы встретились в юридической конторе. Марина принесла чеки на лекарства, обследования и специальную кровать для отца. Часть расходов оплачивалась с его карты, часть — с её. Юрист отделил одно от другого и попросил нас не перебивать.
Мы спорили почти два часа. Марина хотела признать долг в четыреста тысяч. Я соглашался на шестьсот. В итоге остановились на пятистах пятидесяти: сто пятьдесят сразу и по сорок тысяч в течение десяти месяцев.
— Если квартиру продам раньше, закрою всё, — сказала Марина.
— Это внесём отдельным пунктом.
— Ты теперь каждое слово будешь вносить отдельным пунктом?
— Если оно касается денег — да.
Она поморщилась, но спорить не стала.
После подписания Марина перевела первую сумму. Я проверил приложение при ней. Она заметила это.
— Думаешь, обману?
— Думаю, что лучше проверить.
Я не порвал старую расписку. Мы передали её юристу на хранение до полного расчёта. Марине это не понравилось, но она поставила подпись и под этим условием.
Деньги не вернули нам дом. Они позволили снять небольшую квартиру недалеко от Лизиного садика. Хозяйка сначала сомневалась из-за ребёнка, потом увидела справку о пожаре и согласилась разбить залог на два месяца.
В квартире стоял диван с продавленной серединой, на кухне гудел холодильник, а из крана в ванной приходилось ждать горячую воду. Зато там было сухо, тепло и можно было закрыть дверь.
Лиза выбрала себе угол у окна. Алексей Петрович отдал нам старую тумбочку из гостиницы, а ребята с работы привезли стол и микроволновку. Я купил два комплекта постельного белья, кастрюлю, тарелки и то самое жёлтое полотенце.
Первую ночь Лиза долго не засыпала.
— А этот дом тоже временный?
— Пока да.
— А потом наш починим?
— Починим.
— А тётя Марина будет приходить?
Я поправил ей одеяло.
— Если захочет и заранее позвонит.
Через неделю мы начали разбирать сгоревшую квартиру. Ремонтники назвали сумму, от которой мне пришлось выйти на лестничную площадку и ещё раз открыть калькулятор. Полностью восстановить всё сразу не получалось. Решили сначала сделать детскую, ванную и кухню, а остальное оставить до весны.
Марина позвонила вечером.
— Мне Алексей Петрович сказал, что ты ищешь, с кем оставить Лизу в субботу.
— Я его не просил тебе звонить.
— Он и не спрашивал разрешения. Я могу взять её к себе. У тебя будут свободны шесть часов.
Первым желанием было отказаться. Потом я посмотрел на мешки с испорченными вещами, которые предстояло выносить, и на Лизу, рисовавшую за столом фиолетовое солнце.
— С десяти до шести, — сказал я. — Никуда за город не ездить. Если она попросится домой, сразу звонишь.
— Я умею обращаться с ребёнком.
— Тогда тебе несложно будет выполнить три условия.
Марина помолчала.
— Хорошо. С десяти до шести.
В субботу без пяти десять она уже стояла у подъезда.
