В Ярославской области в одну дождливую пятницу мне позвонил отец.
— Сергей, не паникуй… Артём попал в аварию.
Моему сыну было шестнадцать. Я схватил ключи и сразу выехал, но когда спросил, вызвали ли скорую, отец замолчал.
Через двадцать минут я увидел нашу машину в кювете. Передняя часть была разбита, а мой сын лежал на холодном мокром асфальте.
Он был жив. Но рядом стояли мои родители и сестра Виктория. Они смотрели не на него… а на меня.
— Почему вы не вызвали скорую? — спросил я. Мама отвела взгляд.
— Нам нужно было подумать. — О чём?
И тогда она сказала слова, которые я не забуду никогда: — Если приедет полиция, у Виктории будут проблемы. Оставь его там... Одной проблемой меньше...
Я посмотрел на сына и понял: моя семья только что сделала выбор. Но они ещё не знали, что у Артёма остался телефон .
И он записывал всё...
Но тогда я этого ещё не знал. Я вообще ни о чём не думал. Я встал на колени прямо в лужу, достал телефон и набрал 112. Пальцы были мокрые, экран не слушался, пришлось вытереть его о куртку.
— Серёжа, подожди, — отец шагнул ко мне. — Давай сначала поговорим.
Я отвернулся от него и сказал оператору, где мы: трасса на Ростов, поворот после Семибратова, подросток, авария, в сознании, лежит на дороге. Женщина на том конце спросила, дышит ли он. Я наклонился к Артёму. Он дышал часто и неглубоко, лицо было серое, губа разбита. Левая нога лежала неправильно, и смотреть на неё я не стал.
— Пап, — сказал он. — Я не вёл.
— Знаю. Молчи.
— Телефон в куртке. Во внутреннем. Я писал.
Я не понял, что он писал. Решил, что бредит. Снял с себя куртку и накрыл его, потому что его трясло. Отец стоял рядом и ничего больше не говорил. Мама держала Викторию под руку. Сестра была в светлом плаще, на нём не было ни пятнышка, только на рукаве след от травы. Она всё время трогала лоб, хотя никакой раны у неё я не видел.
Скорая приехала минут через пятнадцать, ГИБДД почти сразу за ней. Артёма положили на щит, фельдшер спросил, кто родители. Я сказал, что я. Он спросил, кто был за рулём.
И тогда отец ответил. Спокойно, как будто заранее отрепетировал:
— Внук. Я ему дал порулить, на пустой дороге. Моя вина, недосмотрел.
Инспектор, молодой парень с мокрыми бровями, записал. Посмотрел на Артёма, потом на отца.
— Ему сколько?
— Шестнадцать, — сказала мама.
Я помню, что в этот момент смотрел на Викторию. Она смотрела в асфальт. У меня в голове было очень пусто и очень ясно. Всю жизнь я за ней подчищал: кредиты, которые она брала «на неделю», мужа, которого она выгнала и который потом полгода звонил мне пьяный, двух штрафов за превышение, которые я оплатил, потому что она «сейчас на мели». Отец позвонил мне, а не в скорую, потому что так было всегда. Если с Викой что-то случилось, звонят Серёже.
— Он не водит, — сказал я инспектору. — За рулём была она. Она сегодня пила на юбилее. Проверьте её.
Мама сказала «Серёжа» таким голосом, каким в детстве говорила, когда я разбивал что-нибудь при гостях. Отец взял меня за локоть. Я вырвал руку.
Виктория от освидетельствования отказалась. Сказала, что ей плохо, что у неё шок и никуда она дуть не будет. Инспектор пожал плечами и сказал, что это её право, но отказ оформляется так же, как опьянение. Она заплакала. Мама обняла её и через её плечо посмотрела на меня так, что я отвернулся первым.
В скорую меня пустили. Дверь закрылась, и больше я их в тот вечер не видел.
В областной больнице Артёма сразу увезли в операционную. Перелом бедра, трещина в тазу, ушиб лёгкого. Хирург, невысокий усталый мужчина, сказал, что если бы привезли ещё на полчаса позже, было бы хуже, насколько — он уточнять не стал. Я спросил, сколько он пролежал до скорой. Хирург сказал, что это не к нему.
Я сидел в коридоре на пластиковом стуле, с курткой Артёма на коленях. Во внутреннем кармане действительно был телефон. Экран треснул в углу, но работал. Пароль я знал, он сам мне его говорил на случай, если потеряет. На экране был открыт диктофон. Запись была остановлена. Длина — сорок две минуты.
Прежде чем включить, я зачем-то открыл свой телефон. Там была переписка с ним. В 18:40 он написал: «Пап, Вика пьёт вино, а обратно она за рулём. Можно я на автобусе? Он в 19:30 от вокзала». Я ответил в 18:52: «Тём, не выдумывай. Дед рядом. Не позорь меня перед родственниками, пожалуйста». Я тогда был на работе, у нас стояла линия, я прочитал его сообщение между двумя звонками и даже не задумался. Вика всегда пила бокал. Вика всегда потом садилась за руль. Ничего никогда не случалось.
Я надел наушники.
Первые двадцать минут были дорогой. Музыка, которую Вика любит, какой-то ремикс. Мама на заднем сиденье говорила про тётю Галю, что та постарела и что зять у неё неприятный. Вика смеялась. Артём один раз сказал: «Вика, давай помедленней, мокро». Она ответила: «Тёмочка, я двадцать лет вожу». Потом был звук, который я не буду описывать. Потом долго никто ничего не говорил, только что-то капало и Артём стонал.
Потом отец сказал: «Вылезай, Галь, осторожно». Хлопали двери. Отец тащил Артёма, это было понятно по звуку, Артём кричал. Потом его положили.
И начался разговор.
Отец говорил, что надо вызывать. Мама говорила: «Подожди». Вика плакала и повторяла, что у неё сорок минут назад был бокал, что её посадят, что Соньку отдадут бывшему. Соне, её дочке, шесть лет. Потом мама сказала очень спокойно, деловым голосом, которым она всю жизнь договаривалась с сантехниками:
«Он несовершеннолетний. Если он был за рулём, ему ничего не будет. Штраф нам. А если Вика — это уголовное, он же пострадавший. Витя, ты понимаешь? Скажем, что ты ему дал порулить».
Отец что-то возразил, я не разобрал. Мама сказала: «Надо Серёже звонить. Без Серёжи не получится, он отец, его будут спрашивать. Он поймёт».
«Баб, — это был голос Артёма. — Баб, мне больно».
«Потерпи, Тёмочка, потерпи, сейчас папа приедет».
Потом отец звонил мне. Я слышал свой собственный голос из его трубки, тонкий и далёкий. Потом они ещё говорили. Отец хотел пересадить Артёма, чтобы было ближе к водительской двери. Мама сказала: «Не трогай, хуже сделаешь. Оставь его там, где лежит, и так видно, что выкинуло. Одной проблемой меньше».
Я остановил запись. Дальше был я сам, это я и так помнил.
Я просидел в коридоре до пяти утра. Операция шла почти четыре часа. В какой-то момент медсестра принесла мне воду в пластиковом стаканчике. Я держал его, пока он не нагрелся, и так и не выпил.
Утром позвонила Лена, мама Артёма. Мы развелись, когда ему было девять, она живёт в Москве с мужем и двумя маленькими. Артём сам захотел остаться со мной, в Ярославле, и она это приняла, хотя обижалась долго. Я рассказал ей всё, кроме записи. Она сначала молчала, потом спросила:
— Ты зачем его с ними отпустил?
— Это юбилей тёти Гали. Все ехали.
— А ты почему не поехал?
— Работа.
— Работа, — повторила она. — Я выезжаю.
Она приехала к обеду, на «Ласточке», с одной сумкой. Артём уже отошёл от наркоза. Лежал с аппаратом на ноге, бледный, с синяком на всю скулу. Лена поцеловала его в лоб и заплакала, он сказал: «Мам, ну ты чего», и она перестала. Со мной она почти не разговаривала. Сходила к заведующему, узнала всё сама, записала в телефон какие-то названия.
Вечером, когда она ушла в гостиницу, Артём спросил меня:
— Ты слушал?
— Слушал.
— Всё?
— Почти.
Он смотрел в потолок.
— Я её для тебя писал, — сказал он. — Чтобы ты поверил. Ты же в прошлый раз сказал, что я придумываю.
Прошлый раз был весной. Вика везла его с дачи и на переезде чуть не въехала в шлагбаум, потому что смотрела в телефон. Артём мне рассказал, я позвонил Вике, она посмеялась, сказала, что он драматизирует, как все подростки. Я сказал Артёму, что он драматизирует.
— Я верю, — сказал я.
— Сейчас верить поздно, — сказал он, и это было не зло. Просто сказал.
Потом он спросил, отдам ли я запись полиции. Я сказал, что не знаю. Он кивнул и попросил выключить свет.
На третий день ко мне в больницу пришёл следователь. Не тот инспектор, а женщина лет сорока пяти, в сером пуховике, с папкой. Сказала, что из-за тяжкого вреда здоровью возбуждено дело, что показания в машине расходятся. Мои родители в объяснениях написали, что за рулём был Артём. Виктория от дачи показаний отказалась, пятьдесят первая статья. Вопрос, кто вёл машину, будет решаться по совокупности: осмотр, следы, показания пострадавшего.
— Он скажет, что за рулём была тётя, — сказал я.
— А вы что скажете?
— Я не видел, как ехали. Приехал после.
Она посмотрела на меня внимательно.
— Если у вас есть что-то ещё, лучше сейчас. Потом будет сложнее.
Я сказал, что подумаю. Она оставила визитку и ушла допрашивать Артёма, с Леной в качестве законного представителя, потому что я сказал, что не могу. Я правда не мог. Я вышел на лестницу и стоял там, пока уборщица не попросила меня подвинуть ноги.
Той же ночью мне позвонила Вика. Было начало второго. Голос у неё был ровный, и я понял, что она выпила.
— Серёж, ты же понимаешь, что ты делаешь?
— Понимаю.
— Нет, не понимаешь. Мне адвокат сказал: до семи лет. До семи, Серёж. Соньке тринадцать будет. Ты её крестный.
— Ты позвонила мне в час ночи пьяная, — сказал я. — Ты на чём сейчас?
— Я дома! Я дома сижу, машины у меня теперь вообще нет, папину разбили! — она засмеялась. — Ты всегда меня вытаскивал. Всегда. Почему сейчас нет? Из-за того, что он твой?
Я положил трубку. Она звонила ещё четыре раза. Потом написала длинное сообщение, я его не стал читать до конца, там было про маму, у которой давление двести, и про то, что это я её убиваю.
В понедельник я вышел на работу. Начальник цеха сказал, что можно было взять отпуск за свой счёт, я сказал, что лучше буду здесь. На работе было легче. Там были вещи, которые можно починить. Я две смены подряд перебирал редуктор на третьей линии, который вообще-то мог перебрать кто угодно.
Во вторник отец ждал меня у проходной.
Он стоял у забора в своей старой куртке, без шапки, хотя было уже холодно. У него была ссадина над бровью, заклеенная пластырем. Я про неё не знал. Видимо, и он ударился, и мама тоже, я их не спрашивал.
— Поговорим, — сказал он.
Мы сели в мою машину. Он долго молчал, потом достал из кармана конверт и положил на торпеду.
— Здесь двести. На лечение, на реабилитацию. Будет нужно ещё — скажешь. Я гараж продам.
Я конверт не взял.
— Что ты хочешь, пап?
— Чтобы ты сказал следователю, что Тёма давно просил порулить. Что ты сам ему разрешал по полям. Больше ничего. Остальное мы скажем.
— А Тёма что скажет?
— Тёма ребёнок, он под наркозом был, у него сотрясение. Он может путать.
Я засмеялся, сам не ожидая. Отец поморщился.
— Серёжа, её посадят. Её реально посадят. Мать не спит. Соня всё спрашивает. Тёма поправится, врачи сказали, он будет ходить. А Вика не поправится, если её сейчас туда отправят. Ты её знаешь.
— Знаю.
Я достал телефон Артёма. Отец увидел треснутый угол и замолчал. Я нашёл нужное место, чуть раньше маминой фразы, и включил на громкую. Сначала было «баб, мне больно». Потом «потерпи, Тёмочка». Потом его собственный голос: «Давай я его ближе к двери перетащу». И дальше.
Отец дослушал. Сидел, положив обе руки на колени. Когда запись дошла до звонка мне, сказал:
— Выключи.
Я выключил.
— Это следователь слышала?
— Нет.
— А кто слышал?
— Я. И Тёма. Он всё это время был в сознании, пап. Он всё слышал.
Отец кивнул. Посидел ещё. Потом открыл дверь и вышел, а конверт так и остался на торпеде. Я догнал его у остановки и сунул конверт ему в карман. Он не сопротивлялся. Он просто стоял и смотрел на дорогу, и когда подошёл автобус, сел не в свой.
Три дня от него ничего не было. Мама не звонила вообще, звонила только тётя Галя, которая всё знала в пересказе Вики и сказала, что я всегда был жёстким, ещё с детства. Лена уехала в Москву, у младшего поднялась температура. Перед отъездом она зашла ко мне домой за вещами Артёма, долго складывала его футболки в пакет, потом сказала, не поворачиваясь:
— Если ты ей эту запись не отдашь, я сама её возьму у Тёмы. Он мне сказал, что она есть.
— Он тебе сказал?
— Он мне всё сказал. Ты думал, он только тебе говорит?
Я не знал, что ответить. Она ушла, так и не повернувшись.
В пятницу, ровно через неделю после аварии, мне позвонила следователь.
— Сергей Викторович, ваш отец сегодня приходил. Сам, без вызова. Изменил показания. Говорит, что за рулём была дочь, а в первый раз он солгал, чтобы её защитить. Ещё он сказал, что у вашего сына есть аудиозапись. Это так?
Я сказал, что так.
— Он просил, чтобы её приобщили. Сказал, что там и про него есть и что он понимает, что это значит.
Я долго молчал. Она подождала и сказала:
— Я вас не тороплю. Но вы понимаете, что теперь я должна её изъять.
— Понимаю.
— Приезжайте в понедельник, с сыном согласуйте.
Вечером я приехал в больницу. Артём уже сидел, опираясь на подушки, играл во что-то на Лениныом старом планшете. Я рассказал ему про деда. Он отложил планшет.
— Сам пошёл?
— Сам.
— А бабушка?
— Не знаю. Думаю, она не знала, что он идёт.
Артём помолчал.
— Её за это посадят? Бабушку? За то, что они ждали?
Я сказал честно, что не знаю. Что есть статья за оставление в опасности, но будут ли её применять к бабушке с дедом, решит следователь, а не я. Что дед это понимал, когда шёл.
— Я не хочу, чтобы её судили, — сказал Артём. — Я вообще не хочу, чтобы кого-то судили, кроме Вики. Но запись отдай. Целиком. Я не хочу, чтобы потом говорили, что мы там что-то вырезали.
— Ты уверен?
— Пап, я её сорок минут писал, пока лежал. Я мог выключить. Я не выключил.
В понедельник я отдал телефон. Следователь при мне скопировала файл, составила протокол, вернула телефон. Спросила, слушал ли я до конца. Я сказал, что до своего приезда.
— Там дальше вы, — сказала она. — Вы там хорошо.
Я не стал спрашивать, что она имела в виду.
Мама позвонила в тот же вечер, первый раз за десять дней. Она не кричала. Говорила тихо, и я слышал, что где-то рядом работает телевизор.
— Отец ушёл к себе в гараж жить, — сказала она. — Ты доволен?
— Мам, я его не выгонял.
— Он сказал, что не может со мной в одной квартире. После сорока шести лет. Из-за тебя.
— Не из-за меня.
— Серёжа, — сказала она, — я ведь не хотела ему зла. Я хотела, чтобы всем было хорошо. Он бы поправился, ему бы ничего не было. Разве я не права была? Ну скажи, по-честному, по закону, ему бы что было?
Я слушал и понимал, что она правда так думает. Что она не врёт. Что если бы всё пошло, как она решила, она бы до конца жизни считала, что всех спасла.
— Он лежал на дороге и просил тебя помочь, — сказал я. — А ты ему сказала потерпеть.
— Я ему сказала, что папа едет, — ответила она. — Это правда была.
Я положил трубку. Не бросил, а просто нажал отбой, потому что говорить было нечего.
Вике предъявили обвинение в конце ноября. Её адвокат дважды приходил ко мне и предлагал возмещение: сначала триста тысяч, потом пятьсот, если мы с Леной напишем, что претензий не имеем. Я советовался с юристом с работы, он сказал, что по этой статье прекращение за примирение всё равно почти не дают, а деньги взять можно и нужно, это Артёму на реабилитацию, и суд это учтёт в её пользу. Я взял. Деньги пришли на отдельный счёт, открытый на Артёма. Лена сказала, что я продался. Потом, через неделю, сама прислала счёт реабилитационного центра под Москвой и спросила, хватит ли.
По бабушке с дедом следователь вынесла отказ. Сказала мне по телефону сухо: они находились рядом, пострадавший был в сознании, помощь в итоге вызвана, умысла на оставление без помощи не установлено. Я сказал «понятно». Про себя подумал, что это, наверное, правильно по закону, и что мне от этого ни легче, ни тяжелее.
Суд был в феврале. Вике дали три года условно и лишили прав на три года. Я на приговоре не был. Мне позвонил отец и сказал об этом одной фразой, потом добавил, что Вика с Соней переехали к маме.
— А ты?
— Я в гараже. Там печка есть, нормально.
— Пап, у меня диван свободный.
— Не надо, — сказал он. — Мне там лучше. Я Тёме хотел кое-что передать. Можно я приеду?
Артём к тому времени уже был дома, ходил с тростью по квартире и злился, что не может спускаться по лестнице без меня. Я спросил его. Он сидел за столом, делал алгебру, которую ему присылала классная, и долго не отвечал.
— Бабушка с ним будет?
— Нет.
— Пусть приезжает. Только ненадолго. И пусть не говорит про Вику.
Отец приехал в субботу, в той же старой куртке, с пакетом. В пакете были мандарины и коробка с набором для пайки, который Артём когда-то хотел на день рождения, а я так и не купил, потому что дорого. Отец разулся в прихожей, долго ставил ботинки ровно, носками к стене.
Артём вышел из комнаты, опираясь на трость. Они стояли друг напротив друга в узком коридоре, и отец был ниже его почти на голову, я только сейчас это заметил.
— Здравствуй, Тём.
— Привет, дед.
Отец протянул пакет. Артём взял, заглянул внутрь, кивнул.
— Спасибо.
Потом отец сказал:
— Я тогда должен был сразу звонить. Сразу. Не ждать никого.
Артём ничего не ответил. Постоял, перехватил трость поудобнее и сказал:
— Проходи на кухню. Только там у нас бардак, папа посуду третий день не моет.
Отец просидел у нас час десять. Про Вику не говорил. Про маму тоже. Они с Артёмом разбирали паяльник, и отец объяснял, почему жало надо лудить сразу, пока новое, а Артём спорил, потому что видел в интернете по-другому. Когда отец ушёл, Артём закрыл за ним дверь сам, без меня, и сказал, что в следующий раз, если дед захочет, пусть приходит в субботу, а не в воскресенье, потому что в воскресенье у него теперь онлайн-занятия.
Мама больше не звонила. На день рождения Артёма, в апреле, от неё пришёл перевод на пять тысяч, без подписи. Артём посмотрел на уведомление и вернул деньги в тот же вечер.
