Сообщение пришло в самый ленивый час дня, когда море казалось нарисованным, а жара — такой плотной, что даже разговоры давались с трудом.
Артём лежал на шезлонге под полосатым зонтом, вытянув ноги и лениво щурясь на белый свет. Рядом, в широкополой шляпе и с бокалом ледяного коктейля в руке, смеялась Лера. Она что-то рассказывала про свою подругу, которая «наконец-то ушла от скучного мужа», но Артём слушал вполуха. Он был доволен собой: дома всё прикрыто командировкой, билеты куплены за наличные, в соцсетях — тишина, на звонки жены отвечал коротко и раздражённо.
«Да, Оль, занят… Да, позже… Я же говорил, здесь связь плохая». Он не спрашивал, как она там. Не спрашивал, донесла ли сумки. Не интересовался, прошла ли температура у младшего, о которой Ольга писала ему ещё два дня назад. Он лишь злился, когда телефон вибрировал чаще, чем хотелось. И вот теперь экран снова мигнул.
Артём недовольно взял смартфон, уже готовый сбросить очередной звонок или написать сухое «потом». Но это было не от Ольги. Неизвестный номер.
Сообщение состояло из одной фразы:
«Твой отпуск закончился». Ниже — фотографии. Первая открылась не сразу. Интернет на пляже действительно тянул плохо, и несколько секунд Артём смотрел на размытые квадраты, чувствуя странное, необъяснимое напряжение. Потом изображение стало чётким. На фото была Ольга.
Она стояла возле их подъезда, держа за руку старшего сына, а на плече у неё висела тяжёлая сумка. У ног — ещё два пакета. Младшая дочь сидела на лавочке рядом, уткнувшись лицом в плюшевого зайца. Вид у Ольги был усталый, волосы выбились из хвоста, лицо бледное. Обычная бытовая фотография. Ничего ужасного. Артём нахмурился.
Следующее фото. Ольга уже в кабинете какого-то учреждения. Перед ней — стол, папка с документами, ручка в руке. Рядом с ней сидела женщина в строгом костюме, а напротив — мужчина лет пятидесяти с аккуратной седой бородой. На столе лежали бумаги. На одном листе Артём успел прочесть знакомые слова: «расторжение брака», «раздел имущества», «место проживания детей».
У него внутри что-то неприятно провалилось. — Что там? — лениво спросила Лера, наклоняясь к нему. Он резко повернул экран вниз. — Ничего.
Но палец уже открыл третью фотографию.
И вот от неё он действительно застыл...
На третьей фотографии был тот же кабинет, тот же стол, но снятый ближе. Папка отодвинута в сторону, а по центру, на светлом лакированном дереве, лежали три пухлых конверта из плотной серой бумаги и школьная тетрадь в клетку с загнутым уголком. Тетрадь была раскрыта примерно на середине. Артём знал эту страницу наизусть: слева фамилии бригады, справа столбик сумм, сверху размашисто, его собственной рукой — «Сосновка, В.П., 2-й аванс».
И рядом с Ольгой, положив локти на стол и глядя прямо в объектив, сидел Костя.
Артём медленно опустил телефон на живот. Море всё так же не двигалось. Где-то за спиной кричали дети, продавец тянул нараспев про кукурузу, а у него в голове было пусто и звонко, как в неоштукатуренной комнате.
— Ты чего белый такой? — Лера сняла шляпу и обмахнулась ею. — Жена узнала?
— Жена нашла антресоли, — сказал он.
Он встал, прошёл несколько шагов по горячему песку и набрал Костю. Тот взял сразу, будто держал телефон в руке.
— Ты где? — спросил Костя без «привет».
— В Сочи, — сказал Артём. Врать смысла не было, врать уже было некому. — Костя, там всё не так, как выглядит.
— Ага, — согласился Костя. — Там всё гораздо хуже, чем выглядит. Я тетрадку твою полистал. Я, знаешь, думал, ты сотку-двести подтягиваешь себе, и молчал, потому что мне тоже удобно было наличкой. А ты второй аванс Палыча разобрал.
— Я его в оборот пустил, — быстро сказал Артём. — Кирпич подорожал, я на другом объекте перекрыл, к сентябрю бы всё встало на место.
— Артём. — Костя выдохнул в трубку. — Ты сейчас на пляже стоишь и рассказываешь мне про кирпич.
— Дай мне два дня.
— У тебя нет двух дней, у тебя есть до третьего. Палыч третьего приезжает смотреть второй этап. Он мне вчера писал.
Костя отключился первым. Артём постоял, глядя на воду, потом набрал неизвестный номер, с которого пришли фотографии. Ответили после пятого гудка, и он услышал голос, который узнал бы даже сквозь помехи, — резкий, с лёгкой хрипотцой курильщицы, голос Ольгиной младшей сестры.
— Что, хорошо отдохнул?
— Наташа, это ты ей всё нашла?
— Я? Нет. Я ей только сказала не быть дурой и не сидеть с пакетами, пока муж по командировкам. А конверты она сама вытащила. Полезла искать твои чеки да билеты, а нашла кассу. — Наташа хмыкнула. — Знаешь, что смешно? Она мне до последнего говорила: он не такой.
— Зачем ты мне это прислала?
— Чтобы ты не приехал такой красивый и не начал ей объяснять, что она всё не так поняла, — сказала Наташа. — Мне надо было, чтобы ты хоть раз в жизни испугался.
Она тоже сбросила. Артём вернулся под зонт, сел и уставился на свои ноги в песке. Лера пила через соломинку и смотрела на него сбоку, внимательно и без всякой жалости.
— Второй аванс Палыча — это тот, который на счёт ИП приходил? — спросила она.
— Тот самый.
— Значит, по договору деньги брала Ольга, — медленно сказала Лера. — Артём, я тебе год говорила: перепиши фирму на себя.
— На меня нельзя было, — огрызнулся он. — У меня приставы висели по машине, я тебе объяснял.
— Ты много чего объяснял.
Он не стал спорить, потому что она была права, и потому что права она была не первый раз. ИП оформили на Ольгу четыре года назад, когда он вылез из истории с поручительством за друга и всё, что записывалось на его имя, тут же оказывалось описанным. Тогда это казалось хитрым и временным. Ольга подписала заявление на кухне, между кашей и стиркой, даже не читая, и ходила потом раз в год к бухгалтерше сдавать декларацию. Договор с Валерием Павловичем на дом в Сосновке она подписывала так же — Артём привёз бумаги вечером, сунул ручку и сказал: «Тут только твоя подпись, я всё проверил». Печать лежала у них в прихожей, в ящике с зарядками.
Билет он поменял на ближайший ночной. Лера осталась досиживать оплаченные четыре дня. Она даже не изобразила, что расстроена, — только у стойки регистрации, уже в такси, сказала:
— Ты не звони мне пока, ладно? Мне с Палычем ещё работать. Он мне два объекта обещал.
— То есть ты остаёшься на его стороне.
— Я остаюсь на своей стороне, — сказала Лера и захлопнула дверь.
Самолёт сел в шесть утра. Домой Артём не поехал. Он взял такси прямо до Сосновки, к дому, который они с Костей строили с апреля: два этажа, лицевая кладка, стропилка стоит, окна ещё в плёнке. На участке уже дымил чайник в бытовке, бригада завтракала. Костя сидел на перевёрнутом ведре и грыз печенье.
— Загорел, — сказал он.
Артём поставил сумку в грязь и сел на кирпичи напротив.
— Сколько там дырка?
— Миллион четыреста, если считать вместе с окнами, которые ты не заказал, но клиенту сказал, что заказал. — Костя вытер руки о штаны. — И ещё триста бригаде за июль. Они пока молчат, потому что я им из своих отдал часть.
— Из своих?
— А ты думал, я тут в отпуске тоже был?
Артём кивнул. В конвертах у него на антресолях лежало восемьсот с чем-то. То есть лежало. Он посмотрел на Костю и понял, что вопрос надо задать, хотя ответ он уже знал.
— Ольга их тебе не отдала?
— Ольга их отвезла к юристу и показала, — сказал Костя. — И вот тут, знаешь, я даже не понял, кому она этим хуже сделала. Мне юрист сказал: раз договор на её ИП, деньги Палыча — на ней. Она сидит белая и спрашивает: «А если он не вернёт, ко мне придут?» Ну, к ней и придут.
— Она могла просто позвонить мне.
— Она звонила. Ты писал «занят».
Бригадир Рустам выглянул из бытовки, поздоровался осторожно и снова спрятался. Артём смотрел на недоделанный дом и считал: продать «Ниссан» — семьсот, максимум семьсот пятьдесят, если быстро. Занять у отца — отец на пенсии, у него нет. Кредит — с его историей не дадут ничего.
— Костя, дай мне до третьего разрулить самому. Не звони Палычу.
Костя долго молчал, катая печенье по ладони.
— До третьего, — сказал он наконец. — Но если третьего он приедет и увидит, что этап не сдан и денег нет, я ему всё выложу первым. Мне сорок два, я в чужую растрату сидеть не пойду.
Домой Артём попал к десяти. Ольга открыла в халате, с мокрыми руками, и молча отступила в коридор. Даша в комнате смотрела мультики и кашляла — тем самым остаточным кашлем, о котором ему писали неделю назад. Мишка вышел, посмотрел на отца и спросил, привёз ли он ракушку. Артём сказал, что привёз, и полез в сумку, где никакой ракушки не было, и вытащил магнит из аэропорта. Мишка взял и ушёл.
На кухне на столе лежала папка. Та самая, с фотографии.
— Юрист сказал, что мне надо подавать заявление о расторжении отдельно, а с ИП разбираться отдельно, — сказала Ольга. Голос у неё был ровный, но не спокойный, а стёртый, как у человека, который третью ночь не спит. — И что закрыть ИП с долгами по договору я не могу.
— Оль, я всё верну.
— Чем?
— Машину продам.
— Машина в кредите.
— Кредит закрыт в мае.
Она села, положила руки на стол и посмотрела на него так, будто впервые видела, как он выглядит вблизи.
— Я не про деньги даже хотела спросить, — сказала она. — Я хотела спросить, как ты представлял себе август. Вот ты приезжаешь, я тебе борщ, ты мне «устал в командировке», и мы дальше?
— Я не думал.
— Вот это я знаю.
Она не кричала. Она встала, достала из-под мойки пакет с его вещами — не всеми, только рубашками и бритвой, — и поставила у стены.
— Живи пока у Наташи в гараже или на объекте, мне всё равно. Дети спрашивать будут — скажу, что стройка горит. Это, кстати, правда.
— Оль, эти конверты… зачем ты их из дома вынесла? Они бы у нас лежали, я бы их к третьему обратно в объект вложил, и всё.
Ольга остановилась в дверях.
— Я их вынесла, потому что решила, что это мои деньги, — сказала она. — Что ты со своей поехал на море, а я возьму то, что дома. Я даже посчитала, сколько нам на год хватит. А юрист достал договор и объяснил, что это не наши. Что это аванс на материалы, который прошёл через мой счёт. И что если я их себе оставлю, это будет уже другая история, с другими статьями. — Она помолчала. — Так что не рассказывай мне про хитрые схемы. Я в них уже участвовала. Четыре года как.
Он спал в бытовке, на матрасе, который пах цементом. Утром он начал делать то, что умел лучше всего, — крутиться. Нашёл через знакомого заказ на ремонт двушки в новостройке, взял с людей аванс на материалы, шестьсот, отдал триста бригаде за июль, на сто восемьдесят купил окна для Сосновки, остальное пустил на кладку крыльца, чтобы этап хоть на вид выглядел закрытым. Выставил «Ниссан» на продажу, но занизил не сильно и потому за неделю не продал. Он работал по четырнадцать часов, сам таскал мешки, к вечеру не чувствовал спину и от этого испытывал что-то вроде облегчения: ему казалось, что он расплачивается.
Ольга узнала обо всём случайно и по-глупому. Заказчица из новостройки, аккуратная женщина с пятнадцатью вопросами, захотела договор. Позвонила по номеру, который был указан в объявлении на «Авито» как номер ИП, — и попала на Ольгу.
— Здравствуйте, я по ремонту на Мельникова. Мы Артёму Юрьевичу аванс передали, шестьсот. Он сказал, договор жена оформит.
Ольга дослушала, записала адрес и сказала, что перезвонит. Потом позвонила Косте.
Они встретились втроём вечером на объекте, у бытовки. Артём мыл руки из умывальника и увидел их сразу — Ольгу в кроссовках и джинсах, с Дашей на руках, и Костю, который шёл на полшага впереди и уже был злой.
— Ты новый аванс взял, — сказал Костя. — На моё ИП. То есть на её.
— Я закрою.
— Ты уже закрываешь одну дырку другой дыркой. Это не строительство, это пирамида.
Артём вытер руки о штаны. Ему хотелось объяснить логику, которая ему самому казалась безупречной: к сентябрю Палыч платит третий этап, он перекрывает Мельникова, и всё выравнивается. Он даже начал объяснять, но Ольга перебила:
— Я поеду к Валерию Павловичу.
Все замолчали. Даша завозилась и попросила спустить её на землю.
— Оль, не надо, — сказал Артём. — Он мужик жёсткий. Он сразу заявление напишет.
— Он напишет заявление на меня, — сказала Ольга. — Не на тебя. Ты в его бумагах вообще не существуешь, ты просто дядя, который приезжает на стройку. Договор со мной. И объясняться поеду я.
— А смысл? — Костя посмотрел на неё почти сочувственно. — Ты придёшь и скажешь: денег нет, мой муж их проел. Он что, растрогается?
— Не знаю, — честно сказала Ольга. — Но если он сам узнает третьего, будет хуже. Ты сам сказал: ты ему первым всё выложишь.
Костя отвёл глаза.
К Валерию Павловичу поехали вдвоём с Костей, в его «Тойоте», без Артёма. Артём просил взять его — Ольга отказала, и не из мести, а потому что не была уверена, что он смолчит и не начнёт врать про кирпич. Он остался на объекте и три часа перекладывал плитку на крыльце, которую можно было не перекладывать.
Валерий Павлович выслушал их у себя в офисе — тот самый мужчина лет пятидесяти с седой аккуратной бородой, которого Артём принял на фотографии за юриста. Ольга положила перед ним тетрадь в клетку и распечатку по счёту и сказала своими словами, без юридических формулировок: аванса нет, часть ушла на другие объекты, часть просто ушла, окна заказаны неделю назад, а не в июне. Она не стала говорить ни про Сочи, ни про Леру. Костя добавил, сколько реально сделано и сколько осталось по материалам.
Валерий Павлович слушал, не перебивая, и в конце спросил только одно:
— А почему договор на вас?
— Потому что мужу нельзя было ничего оформлять, — сказала Ольга. — Я подписала не читая.
— Плохо, — сказал он. — Ну хорошо, что хоть не врёте. Мне за двадцать лет три раза так же попадали, и все три раза мне сначала два месяца рассказывали про подорожание.
Он повернул к себе бумаги и стал считать на калькуляторе, что-то помечая карандашом. Разговор длился ещё почти час, и никакого великодушия в нём не было. Валерий Павлович предложил единственный вариант, который был выгоден ему самому: договор с ИП расторгается по этапу, недостроенное он принимает по факту с дисконтом, материалы дальше покупает сам, бригаду берёт напрямую, прорабом ставит Костю. Долг за разобранный аванс — восемьсот с небольшим после зачёта работ — оформляется как расписка и график. И одно условие он повторил дважды, глядя не на Ольгу, а на Костю:
— Артём на объекте работает. Руками. Пока не отдаст. Мне надоели схемы, мне дом нужен к ноябрю.
Машину Артём в итоге продал, за шестьсот двадцать, и все шестьсот отдал заказчице с Мельникова, которая, надо сказать, кричала на него в подъезде так, что вышли соседи. Оставшиеся двадцать он привёз Ольге и положил на кухонный стол. Она пересчитала и убрала в тот же ящик, где лежала печать.
На стройке он стал наёмным. Костя ставил задачи, Рустам показывал, где ровнять. Первую неделю бригада разговаривала с ним осторожно, потом привыкла, потом перестала считать его начальником — и это оказалось тяжелее, чем таскать мешки. Он один раз сорвался: наорал на подсобника из-за криво выставленного маяка, и Костя вечером сказал ему коротко, при всех: «Ещё раз так — и до конца стройки будешь на растворе».
Лера приехала на объект в середине сентября, с планшетом и рулеткой, — Валерий Павлович оставил её на интерьеры. Она была в резиновых сапогах и в хорошем настроении, обсуждала с Костей ниши под подсветку и сама подошла к Артёму, когда он размешивал клей.
— Привет.
— Привет.
— Я не знала, что ты второй аванс тронул, — сказала она. — Про первый знала. Про второй — нет.
— Какая разница.
— Большая, — сказала Лера. — Я бы тебя тогда на море не потащила.
Он поднял на неё глаза и понял, что она говорит правду, и что правда эта ничего не меняет. Она постояла ещё немного, потом сказала, что ей надо снять размеры на втором этаже, и ушла по лестнице, аккуратно обходя раствор.
Домой Ольга его не вернула. Он снял комнату у Рустамова родственника, недалеко от объекта, платил из того, что оставалось после графика. По воскресеньям приезжал к детям на четыре часа: с Мишкой гулял, Дашу катал на качелях, потом уходил, и Ольга каждый раз провожала его до двери и закрывала дверь, не задерживаясь на пороге. Разговоров о разводе они не вели — Ольга сказала один раз, что подавать будет, когда закроет ИП, и что раньше весны это не получится. С Наташей она полтора месяца не разговаривала вообще.
— Ты понимаешь, что ты сделала? — сказала она сестре, когда та всё-таки пришла с тортом. — Он благодаря твоим фотографиям приехал раньше меня к Косте. И успел его уговорить молчать до третьего. А в эти две недели он взял ещё шестьсот у людей. Если бы Костя тогда сразу позвонил Палычу, у нас бы долг был на шестьсот меньше.
— Я хотела, чтобы он испугался, — сказала Наташа.
— Он и испугался. И побежал крутиться. Он всегда так пугается.
Наташа не нашла что ответить, и они пили чай молча, и это было первое их молчание за много лет, в котором никто никого не переубеждал.
В конце октября на объекте закрывали фасад. Ольга приехала днём, с Дашей и с двумя пакетами — привезла бригаде пирожки, потому что Рустам как-то помог ей осенью перевезти диван. Артём стоял на лесах, увидел её сверху и слез.
— Мишке в субботу семь, — сказала она, отдавая пакеты Рустаму и вытирая руки салфеткой. — Он хочет, чтобы ты был.
— Приду.
— В четыре приходи, в семь уйдёшь. И не с игрушкой, а с велосипедом, я ему обещала. Половину я уже отложила.
Артём кивнул и полез в карман за телефоном — посчитать, сколько у него до конца месяца после графика.
— Двухколёсный, с ручным тормозом, — добавила Ольга. — Он в интернете нашёл, я тебе ссылку скину.
Она забрала Дашу за руку и пошла к калитке, обходя лужи, а Артём остался стоять с телефоном в руке и смотрел, как Рустам разворачивает пакет и раздаёт пирожки мужикам, которые уже стягивали рукавицы.
