О том, что я уже две недели «люблю театр, прогулки и мужчин с чувством юмора», я узнала от собственной сестры. Она прислала мне снимок экрана и спросила, не забыла ли я рассказать семье что-то важное. На фотографии была я — в синей блузке на даче у подруги Веры. Под снимком стояло моё имя, возраст, район города и довольно бодрое описание женщины, которой я, судя по тексту, всегда мечтала стать. Мне шестьдесят один, я никогда не регистрировалась на сайтах знакомств и уж точно не писала, что «не терплю скучных вечеров».
Первым делом я подумала, что фотографию украли. Потом увидела фразу: «Люблю пироги с капустой, но сама тесто не ставлю». Это знала Вера. Мы дружили почти тридцать лет, и именно она каждую зиму приносила мне дрожжевое тесто, потому что я умела придумать начинку, но ненавидела ждать, пока оно поднимется. Я позвонила ей сразу. Подруга выслушала первые два предложения и вдруг засмеялась: «Ну наконец-то обнаружила. Я думала, ещё неделю будешь сидеть».
Она говорила так, будто устроила мне сюрприз с воздушными шарами. После моего развода прошло восемь лет, отношения с мужчинами я не заводила, и Вера считала это личной катастрофой. Она постоянно знакомила меня с чьими-то братьями, соседями, бывшими коллегами. Я отказывалась. Тогда она решила «слегка подтолкнуть»: выбрала мою удачную фотографию, создала анкету и начала отвечать тем, кто писал. По её словам, ничего интимного и опасного она не сообщала. Только возраст, район, несколько интересов. «Я же номер не давала», — повторила Вера, словно это отменяло всё остальное.
— Ты переписывалась от моего имени? — спросила я. — Немного. И не с идиотами. Я фильтровала. — Спасибо большое. А я тебя просила работать моим отделом кадров?
Вера обиделась. Сказала, что я всю жизнь боюсь перемен, а потом жалуюсь на одиночество. Напомнила, как зимой я плакала у неё на кухне после семейного праздника, потому что все разошлись по парам, а я вернулась в пустую квартиру. Это было правдой. Только из того, что я однажды призналась подруге в одиночестве, не следовало право поселить меня в интернете без спроса.
Я потребовала удалить анкету. Вера замолчала, потом призналась, что есть одна проблема. Она уже договорилась о встрече с мужчиной по имени Виктор. Не на месяц вперёд — на следующий вечер. Они несколько дней переписывались, он предложил кофе, «я» согласилась. Подруга хотела отменить сама, но я настояла показать переписку. Чем больше читала, тем сильнее мне становилось не по себе. Там не было ничего неприличного. Именно поэтому было хуже. Виктор рассказывал о работе, о взрослой дочери, о том, что после развода привык всё делать сам. «Я» отвечала, что люблю старые фильмы, не люблю шумные компании и иногда хожу одна на выставки. Половина ответов была правдой. Вера знала меня достаточно хорошо, чтобы качественно изображать.
Я написала Виктору с той анкеты: «На встречу приду, но мне нужно кое-что объяснить». Вера решила, что я наконец заинтересовалась мужчиной, и снова обрадовалась. Я сказала, что иду не на свидание, а заканчивать её враньё лично. Человек собирался потратить вечер, приехать в кафе, возможно, принести цветы женщине, которая фактически с ним ни разу не разговаривала. Отменить всё фразой «планы изменились» мне показалось ещё одной ложью.
Виктор пришёл раньше. Я узнала его по фотографии: высокий, в тёмной куртке, с очень серьёзным лицом. Цветов, к счастью, не было. Я села напротив и сразу сказала: «Вам переписывалась не я». Он сначала решил, что я шучу. Потом я объяснила про Веру. Его лицо менялось медленно — от непонимания к злости. Первое, что он спросил: «А фотография хотя бы ваша?» Я ответила, что моя. Он сказал: «Уже хорошо», — и попросил официантку принести счёт за свой кофе.
Мне стало ужасно стыдно, хотя сделала всё не я. Я сказала, что понимаю, если он уйдёт. Виктор надел очки, ещё раз открыл переписку и спросил, правда ли я люблю старые фильмы. Я сказала: да. Спросил про выставки — тоже правда. Про пироги с капустой — к сожалению, тоже. Он покачал головой: «Значит, ваша подруга написала биографию точнее, чем поступила». Мы просидели ещё сорок минут. Не потому, что между нами мгновенно появилась любовь. Скорее оба пытались понять, что делать с абсурдной ситуацией. Он рассказал, что чуть не отказался от встречи: после прошлого неудачного знакомства зарёкся ходить на свидания. Я ответила, что на свидание вообще не собиралась. На этом мы впервые рассмеялись.
Перед уходом Виктор попросил мой настоящий номер. Я не дала. Сказала, что после сегодняшнего хочу хотя бы одно решение принять сама. Он не обиделся. Написал свой номер на бумажной салфетке и протянул мне: «Тогда если захотите — позвоните. Если нет, считайте, что мы честно закрыли чужую переписку». Салфетку я положила в сумку и почти неделю не доставала.
С Верой мы поссорились серьёзно. Она ожидала, что я вернусь со свидания радостная и в конце концов признаю её гениальный план. Вместо этого я сказала, что не хочу её видеть. Подруга сначала защищалась, потом начала нападать: мол, я неблагодарная, она старалась, мужчина оказался нормальный, никто не пострадал. Вот эта фраза и стала последней. Пострадало моё доверие к человеку, которому я рассказывала то, чего не рассказывала родной сестре. Вера использовала мои признания как материал для анкеты и теперь оценивала ущерб только по тому, не случилось ли чего-нибудь страшного.
Почти месяц мы не общались. В это время я всё-таки позвонила Виктору. Не от одиночества и не потому, что Вера оказалась права. Я несколько раз находила салфетку, собираясь выбросить, и каждый раз оставляла. В итоге написала коротко: «Это Ирина из странного кафе. Если предложение выпить кофе ещё действительно, я согласна». Он ответил через час: «Теперь действительно».
Вторая встреча была гораздо сложнее первой. Теперь уже не было удобного общего врага в лице моей подруги. Мы задавали обычные вопросы, иногда попадали в неловкие паузы. Виктор оказался человеком спокойным, но упрямым. Он не любил театр, хотя Вера почему-то записала его в ценители искусства. Я не любила долгие поездки на машине, которые он обожал. На третьей встрече мы даже поспорили из-за того, что он без спроса заказал мне десерт, который «всем нравится». Я поймала себя на мысли: вот, обычный мужчина, не награда за пережитое унижение. От этого почему-то стало легче.
Виктор однажды принёс распечатку нашей старой переписки и предложил пройтись по ней как по анкете. Не ради расследования, а чтобы понять, с какой женщиной он вообще собирался встретиться. Выяснилось смешное и неприятное. Вера правильно написала про фильмы, еду и мою нелюбовь к шумным компаниям, но придумала, что я мечтаю о загородном доме и обожаю путешествовать на машине. Я никогда об этом не говорила. Виктор признался, что именно эти две детали ему особенно понравились. Мы сидели и вычёркивали чужие ожидания: ему не нужна была поклонница его поездок, мне не нужен был мужчина, который обязательно разделит все мои вкусы. В какой-то момент он сказал: «Хорошо, что ваша подруга оказалась плохим свахой. Иначе мы бы сейчас старались соответствовать двум выдуманным людям».
Сестра тоже узнала правду. Она сначала страшно возмутилась на Веру, потом спросила меня, зачем я вообще пошла на встречу. Я объяснила. Сестра сказала: «Я бы не пошла». Раньше я услышала бы в этом совет поступить так же. Теперь просто ответила: «А я пошла». Это было маленькое изменение, но для меня важное. После всей истории я стала замечать, сколько моих решений раньше принималось как продолжение чужой заботы: Вера лучше знает, с кем мне познакомиться, сестра — как правильно отреагировать, дети — когда мне пора отдыхать. Никто не хотел зла. Просто я слишком часто соглашалась, потому что спорить труднее.
Мы встречаемся несколько месяцев. Слово всё ещё кажется мне немного смешным. Не знаю, чем это закончится. Виктор не переезжает ко мне, я не планирую немедленно знакомить семьи. Иногда не видимся неделю, потом идём гулять. Один раз я сказала ему, что не хочу встречаться в выходной, потому что хочу провести день одна. Он ответил: «Хорошо». Без обиды. Возможно, именно эта простая реакция нравится мне в нём больше всего.
А с Верой всё оказалось труднее. Через месяц она прислала большое сообщение с извинениями. Впервые без слов «но зато». Написала, что ей было страшно смотреть, как я закрываюсь, и она решила, будто знает способ лучше меня. Признала, что не имела права отвечать от моего имени. Я ответила не сразу. Потом предложила встретиться в кафе. Мы поговорили, но прежней близости пока нет. Я теперь ловлю себя на том, что некоторые вещи ей не рассказываю. Не наказываю — просто не могу сразу вернуть то, что она сама сломала.
Недавно Вера спросила, встречаюсь ли я ещё с Виктором. Я сказала: да. Она улыбнулась и начала: «Ну вот видишь…» Потом сама остановилась. «Нет, — сказала. — Это не моя заслуга». Я кивнула. Это был первый момент за долгое время, когда мне захотелось обнять её. Я не обняла, но заказала нам ещё чай.
Перед уходом Вера спросила, может ли хотя бы теперь дать мне один совет. Я сказала: «Можешь. Но я имею право не воспользоваться». Она рассмеялась и ответила, что, кажется, именно этой фразы нам обеим не хватало последние тридцать лет.
Анкету мы удалили ещё тогда. Позже я завела новую — сама. Без Веры, без Виктора и без желания срочно найти кого-то ещё. Просто мне хотелось увидеть, как я бы рассказала о себе незнакомому человеку, если никто не подсказывает. Написала, что люблю старые фильмы, прогулки без цели и пироги с капустой, которые почти никогда не пеку сама. Про «не терплю скучных вечеров» убрала. Скучные вечера иногда прекрасны.
Фотографию выбрала другую. На ней я не особенно нарядная, зато смеюсь. Виктор увидел анкету случайно и спросил, не ищу ли замену. Я сказала: «Нет. Учусь не отдавать другим право решать, как я выгляжу и чего хочу». Он ответил, что это разумно, хотя фотография ему старая нравилась больше. Я рассмеялась и сказала, что его мнение принято к сведению, но решение уже принято.
В этот раз это были действительно мои слова.
