Ирина с Михаилом жили в этой квартире уже четыре года. Квартира была её, купленная ещё до замужества — небольшая, но обустроенная так, как нравилось Ирине: всё на своих местах, ничего лишнего.
Ирина работала бухгалтером в строительной фирме, Михаил — менеджером по продажам в автосалоне. Зарабатывали примерно одинаково, жили без особых трудностей. Детей пока не было — не то чтобы принципиально, просто не торопились.
Разговор начался в октябре, когда позвонила Тамара Николаевна.
— Ирочка, — сказала свекровь голосом, который Ирина уже научилась распознавать: мягким, почти просительным, но с твёрдым стержнем внутри. — Тут такое дело. Алина поступила в университет, в городе. Каждый день из области мотаться — это два часа туда, два обратно. Девочка измотается за месяц. Вы же понимаете.
— Понимаем, — осторожно ответила Ирина.
— Ну вот. Пусть поживёт пока у вас, да? Родственники же. Друг другу помогать надо.
Ирина не ответила сразу. Алина — племянница Михаила, дочь его сестры Лидии, только что из маленького городка в ста километрах от них. Ирина видела девушку раза три на праздниках: молчаливая, с телефоном в руках, говорила мало, улыбалась вежливо.
— Тамара Николаевна, — сказала Ирина. — Я подумаю. Поговорю с Мишей.
Разговор с Михаилом состоялся в тот же вечер.
— Миша, я против, — сказала Ирина сразу, не стала ходить вокруг да около. — Мне не нужен третий человек в доме.
— Ира, это Алина, — Михаил поморщился. — Не чужая же.
— Я её почти не знаю.
— Ну что ты сразу так. Девчонка поступила, надо помочь. Сама подумай — каждый день в электричке туда-обратно. Это же издевательство.
— Пусть снимет комнату в городе, — ответила Ирина. — Мы можем помочь с деньгами на первое время, если нужно. Но жить у нас — это другое.
Михаил потёр лоб. Помолчал.
— Мама просит, — сказал муж тихо. — Лида просит. Для них это важно.
— А для меня важно моё пространство дома, — Ирина посмотрела на мужа. — Я после работы прихожу и хочу отдыхать, а не чувствовать себя в общежитии.
— Да она же учиться будет! Целый день в университете, вечером спать. Ты её и не заметишь.
— Миша, я уже слышала такое про кошку твоей сестры два года назад. «Ты её не заметишь». Помнишь, чем закончилось?
Михаил не ответил на это. Кошка прожила у них три месяца, пока Лидия делала ремонт, и эти три месяца Ирина вспоминала без удовольствия.
Разговор на этом не закончился. Он продолжился на следующий день, потом ещё через день. Тамара Николаевна звонила снова — теперь уже напрямую Михаилу, и Ирина слышала из кухни его голос: «Да, мама, я говорю с ней, мама, она просто привыкнет». Лидия написала сообщение — длинное, с деталями про автобусы и расписание и про то, что Алина «очень ответственная девочка, вы не пожалеете».
Ирина не пожалела бы, наверное, если бы они её спросили. Но её не спрашивали — её убеждали, и это было разными вещами.
Через неделю она сдалась.
— Хорошо, — сказала Ирина вечером, не глядя на мужа. — Пусть живёт. Но если что-то пойдёт не так — я скажу, и вопрос закрыт. Договорились?
— Договорились, — Михаил обрадовался быстро, почти торопливо. — Вот увидишь, всё будет нормально.
Тамара Николаевна перезвонила на следующий день.
— Ирочка, умница ты моя, — сказала свекровь. — Вот увидишь, Алина — девочка тихая, воспитанная. Проблем не будет никаких. Спасибо тебе.
Ирина сказала «пожалуйста» и повесила трубку.
Алина приехала в субботу. Михаил поехал её встречать, вернулся с племянницей и двумя большими чемоданами, рюкзаком и ещё какой-то сумкой на колёсиках.
— Здравствуйте, — сказала Алина в дверях. — Спасибо, что пустили.
— Проходи, — ответила Ирина и показала комнату.
Комната была небольшой — там стояли диван, письменный стол, шкаф. Ирина накануне разложила чистое постельное бельё, поставила на стол настольную лампу. Алина осмотрелась, кивнула, сказала «хорошо» и начала распаковываться.
Первые два дня прошли тихо. Алина уходила рано, возвращалась к восьми вечера, грела что-то на кухне, мыла за собой тарелку и уходила в комнату. Ирина думала: ну вот, может, и правда обойдётся.
Потом началось.
Сначала это была кружка, оставленная на журнальном столике в гостиной. Ирина убрала молча — решила, что случайность. Потом — тарелка с остатками еды на кухонном столе, хотя раковина была в полуметре. Потом — пакет с мусором, который Алина выставила за дверь своей комнаты, но не донесла до контейнера. Потом джинсы, перекинутые через спинку единственного кресла в гостиной.
Ирина убирала. Молчала. Говорила себе, что человек только привыкает, что надо дать время.
Через две недели терпение дало трещину.
Ирина пришла домой в среду после восьми — задержалась на работе, квартальный отчёт, голова гудела. Открыла дверь, включила свет в прихожей и остановилась. На полу у зеркала лежали кроссовки и какой-то рюкзак. В гостиной на диване — плед, смятый в ком, и три пустых стакана на подлокотнике. На кухне в раковине пирамидой стояла посуда, рядом на столешнице — крошки, открытая пачка печенья и немытая сковородка с засохшей яичницей.
Ирина постояла у кухни секунду. Потом сняла пальто, повесила его, прошла в гостиную и постучала в дверь Алининой комнаты.
— Да? — донеслось из-за двери.
— Алина, выйди, пожалуйста.
Пауза. Потом дверь открылась. Алина стояла с телефоном в руке, в наушниках на шее, смотрела без особого выражения.
— Посмотри на кухню, — сказала Ирина спокойно.
Алина слегка повернула голову в сторону кухни, потом обратно.
— Я уберу.
— Когда?
— Ну... попозже.
— Алина, — Ирина говорила ровно, медленно, — мы уже несколько раз это обсуждали. Посуда — сразу. Вещи — в комнате. Мусор — в ведро.
— Я знаю, — Алина кивнула. — Просто сегодня пар было много, я устала.
— Я тоже устала. У меня тоже был длинный день. Но я не оставляю сковородки на столе.
Алина снова кивнула. Молча прошла на кухню, включила воду. Ирина вернулась в комнату, легла на кровать и закрыла глаза. Внутри было то самое тупое, изматывающее ощущение — когда не злишься уже по-настоящему, а просто устала злиться.
На следующей неделе всё повторилось. Потом ещё раз. Алина каждый раз говорила «ладно» или «хорошо» или «я уберу» — и убирала, сама Ирина, потому что смотреть на это дольше было невозможно.
Михаил на всё это реагировал осторожно.
— Ну, молодая ещё, — говорил муж. — Не привыкла сама жить.
— Миша, ей не двенадцать., — отвечала Ирина.
— Ну и что. Она из семьи, где мама всё делала.
— Это её проблема, не моя.
Михаил замолкал. Но Алине ничего не говорил — Ирина это замечала.
В пятницу Ирина вернулась домой раньше обычного: отпустили с работы, пятница, хорошее настроение, хотела приготовить нормальный ужин. Открыла дверь, вошла — и настроение кончилось.
В прихожей на полу лежала куртка. Не повешенная — именно лежала, как будто Алина вошла и просто уронила её, не задумываясь. В гостиной на столе стояли две чашки, блюдце с огрызком яблока и открытый лак для ногтей. На диване — полотенце после душа, влажное, комком. На кухне кастрюля с недоеденными макаронами, немытые вилки, опрокинутый стакан с засохшей лужицей сока под ним.
Ирина стояла посреди кухни и смотрела на этот стакан.
Потом подошла к комнате Алины и постучала. Твёрдо, без паузы.
— Алина. Выйди.
Дверь открылась не сразу. Алина вышла с видом человека, которого оторвали от важного — в наушниках, с телефоном.
— Что? — спросила Алина.
— Сними наушники, пожалуйста.
Алина сняла один наушник, оставила второй в ухе. Ирина почувствовала, как что-то в ней сжалось и распрямилось одновременно.
— Второй тоже, — сказала Ирина.
Алина сняла. Смотрела без выражения — не дерзко, не виновато. Просто ждала.
— Зайди на кухню, — Ирина кивнула в сторону кухни.
Алина зашла. Посмотрела на кастрюлю, на стакан, на вилки.
— Я уберу, — сказала Алина привычно.
— Это я слышала уже раз десять, — ответила Ирина. — Послушай меня внимательно. Я тебя пустила сюда жить, потому что тебя попросили родственники. Не потому что хотела. Я дала тебе комнату, я мою посуду после твоей готовки, я убираю твои вещи из гостиной — и молчала несколько недель. Но терпение у меня не бесконечное.
Алина молчала.
— Если я ещё раз войду в эту квартиру и увижу то, что вижу сейчас, — ты собираешь чемодан. Я не угрожаю, я предупреждаю. Один раз.
Алина смотрела на Ирину. Что-то мелькнуло в лице — не страх, скорее удивление, как будто девушка не ожидала услышать это именно так, без крика, без слёз, спокойно и очень конкретно.
— Поняла, — сказала Алина тихо.
— Хорошо. Теперь убери это.
Ирина зашла в спальню, закрыла дверь. Слышала, как на кухне зашумела вода, зазвенела посуда. Легла на кровать, посмотрела в потолок.
Михаил вернулся около девяти. Ирина не стала ничего рассказывать — просто поужинали, посмотрели кино, легли спать. Утром был выходной, всё казалось спокойным.
Алина весь следующий день просидела в комнате. За завтраком вышла, налила себе чаю, вымыла кружку — сразу, не оставляя. Ирина отметила это про себя, ничего не сказала.
После обеда Ирина сидела с книгой в гостиной, Михаил смотрел что-то на телефоне рядом, когда из комнаты Алины не донеслось ни звука — тишина, плотная, неестественная.
Примерно в три часа дня в дверь позвонили.
Ирина поднялась, пошла открывать. На пороге стояли Тамара Николаевна и Лидия. Обе в пальто, обе с одинаковыми напряжёнными лицами. Тамара Николаевна держала сумку, Лидия — телефон.
— Добрый день, — начала было Ирина.
Но Тамара Николаевна уже шагнула внутрь.
— Где Алина? — спросила свекровь, не здороваясь.
Лидия вошла следом, не дожидаясь приглашения, огляделась быстро.
— Алина! — позвала Лидия в глубину квартиры.
Из комнаты донёсся звук открывающейся двери.
— Что здесь вообще происходит? — Тамара Николаевна пове рнулась к Ирине так резко, что сумка задела вешалку, и пальто Михаила сползло на пол.
— Читай, — Лидия сунула Ирине телефон почти в лицо.
На экране висело сообщение от Алины. Тринадцать сорок две. «Мам забери меня отсюда я так больше не могу».
Ирина прочитала два раза. Подняла пальто, повесила на крючок.
— Вчера я сделала ей замечание, — сказала Ирина. — И предупредила, что если беспорядок повторится, она будет жить в другом месте.
— Замечание! — Тамара Николаевна всплеснула руками. — Ребёнку — «собирай чемодан»!
— Ей восемнадцать.
— Ир, ну зачем ты так с ней, — тихо сказал Михаил из глубины коридора.
Он не спросил, что было. Ни вчера, ни сейчас. Ирина отметила это спокойно, как отмечают несходящуюся цифру в ведомости — пока без выводов, просто ставят галочку на полях.
— Я никуда не поеду, — сказала Алина от двери своей комнаты.
Она стояла босиком, в растянутой толстовке, наушники висели на шее. Лидия шагнула к дочери:
— Собирайся. Хватит.
— Тёть Ир, — Алина смотрела мимо матери, — вы правда не знаете?
В прихожей стало очень тихо. Тамара Николаевна поставила сумку на тумбочку — аккуратно, как будто это движение могло что-то отменить.
— Алина, помолчи, — сказала Лидия.
— Мам, ты сказала — до Нового года. Уже почти ноябрь. Скажи ей сама, я не буду.
— Пусть говорит, — сказала Ирина.
Алина набрала воздуха.
— Мама переводит дяде Мише пятнадцать тысяч каждый месяц. За то, что я тут живу.
Ирина повернулась к мужу. Михаил стоял, держась рукой за косяк, и почему-то улыбался — не весело, а как улыбаются, когда лицо не слушается.
— Ир, это на продукты, — сказал он. — Лида сама настояла. Я не хотел.
— У нас с тобой продукты пополам. Второй месяц я покупаю одна.
— Ну потому что я откладывал. На кухню.
Тамара Николаевна взяла сумку.
— Лида, поехали. Люди на нервах, толку не будет.
Ирина открыла входную дверь сама и придержала её.
— Идите.
Свекровь задержалась на пороге, поправила воротник.
— Ты не горячись, Ирочка. Мы приедем в воскресенье, поговорим нормально. Всё же не чужие.
Лидия обернулась к дочери:
— Вещи собери.
— Нет, — сказала Алина и ушла в комнату.
Дверь захлопнулась. Замок в прихожей щёлкнул. Ирина постояла у зеркала, глядя на собственное отражение, потом прошла на кухню и включила чайник, потому что руки надо было чем-то занять.
Михаил принёс из спальни конверт — обычный почтовый, с загнутым уголком.
— Вот. Тридцать тысяч. Целые. Я их не трогал.
Ирина пересчитала. Тридцать.
— Тамара Николаевна звонила третьего октября. Алина приехала одиннадцатого. Сегодня двадцать пятое. Откуда два перевода?
— Лида вперёд дала, — быстро сказал Михаил. — За октябрь и ноябрь.
— Понятно.
— Ир, ну не делай такое лицо. Ну взял. Ну глупо. Верну.
— Как на работе?
Он моргнул.
— Нормально. План закрыли, премия будет к ноябрьским.
Ирина кивнула и убрала конверт в ящик буфета, к квитанциям. Ночью она долго лежала с открытыми глазами и думала не про деньги, а про куртку. Синюю, с логотипом салона на груди. Раньше Михаил приходил и швырял её на кресло в гостиной, и Ирина каждый раз перевешивала. Куртка висела в шкафу чистая и неподвижная с самого сентября.
В понедельник в обеденный перерыв Ирина вышла на лестницу за офисом и набрала номер автосалона.
— Добрый день, мне нужен менеджер Соколов Михаил.
— Секунду... Соколов у нас не работает.
— Как не работает?
— С двенадцатого сентября. Вас соединить с другим менеджером?
Ирина сказала «нет, спасибо» и села на подоконник между этажами. Двенадцатое сентября. Свекровь позвонила третьего октября. Значит, когда Тамара Николаевна говорила мягким голосом про два часа в электричке и про то, что родственники должны помогать, её сын уже три недели никуда не ездил по утрам. А выходил из дома он в это время не в восемь двадцать, как раньше, а в семь сорок. Ирина ещё порадовалась тогда: наконец-то перестал опаздывать.
Она не позвонила мужу. Она вообще ничего не сделала до среды — работала, сдавала отчёт, готовила ужин, слушала, как Алина моет за собой кружку сразу, без напоминаний. В среду вечером Ирина вышла из подъезда, дошла до детской площадки, села на скамейку и позвонила свекрови.
— Тамара Николаевна, это Ирина. Я знаю про двенадцатое сентября.
В трубке помолчали.
— Ну слава богу, — выдохнула свекровь. — Я ему говорила: скажи жене, скажи. Он мужчина, ему стыдно, я понимаю. Но месяц молчать — это же с ума сойти можно.
Ирина смотрела на качели.
— Расскажите, как есть. С самого начала.
И Тамара Николаевна рассказала — торопливо, с обидой на всех сразу. Что гараж покойного мужа продали в конце сентября за двести пятьдесят, и деньги ушли туда же. Что Гурьев, хозяин салона, ждёт до Нового года и обещал не писать заявление, если всё вернут. Что Лида отдаёт что может, и Мише каждый рубль на счету, и что Ирина умница, что не бросила его сейчас.
— Сколько всего? — спросила Ирина.
— Восемьсот семьдесят, — сказала свекровь. — Ты только не кричи на него, Ирочка. Он и так серый ходит.
Ирина посидела на скамейке ещё минут пятнадцать. Восемьсот семьдесят тысяч. Она держала в голове бюджеты подрядчиков на десятки миллионов и умела не пугаться цифр, но эта цифра стояла у неё в квартире, ела с её тарелок и спала рядом.
Дома Михаил разогревал макароны. Алина сидела в комнате, дверь была прикрыта неплотно.
— Двенадцатого сентября, — сказала Ирина.
Он поставил тарелку мимо подставки, на голую столешницу. Потом сел на пол у холодильника — так и сидел весь разговор, отдирая этикетку от бутылки минералки.
Схема была немудрёная. Костя-установщик ставил клиентам сигнализации и подогревы мимо кассы, Михаил приводил клиентов, деньги делили пополам, наличными. Год всё шло гладко. В августе Костя взял предоплаты сразу с шести машин, сказал «оптом дешевле возьму оборудование», и уехал в Краснодар. Телефон отключён. Гурьев поднял документы, свёл заказ-наряды и посчитал всё — и то, что Михаил взял себе, и то, что увёз Костя.
— Почему ты мне не сказал? — спросила Ирина.
— А что бы ты сделала?
— Не знаю. Что-нибудь.
— Ты бы посмотрела на меня, — он поднял глаза, — вот как сейчас смотришь. Ты всегда всё делаешь правильно. У тебя даже полотенца по цветам. А я, значит, дурак, который год возил конверты в бардачке.
— Ты полгода мне носил зарплату.
— Мама давала. И Лида. — Он смял этикетку в шарик. — Мама сказала: не говори Ире, пока не решим. Решим — тогда скажем.
Ирина стояла у окна, спиной к нему.
— А Алина зачем?
Михаил долго не отвечал.
— Комната в городе — двадцать тысяч. Лида посчитала, что если Алина живёт у нас, то эти деньги можно...
— Пустить в счёт долга, — закончила Ирина.
— Пятнадцать. Пять она себе оставляла, дочке на еду.
— То есть моя квартира — это твой платёж.
— Ир, не надо так формулировать.
— Я бухгалтер, — сказала Ирина. — Я по-другому не умею.
В воскресенье они приехали в двенадцать. Тамара Николаевна привезла пирог в фольге, Лидия — тонкую пластиковую папку. Пирог поставили на кухне, папку положили на журнальный столик в гостиной, поверх Ирининой книги.
— Мы всё посчитали, — сказала свекровь, усаживаясь. — Ты только дослушай до конца, Ирочка.
В папке лежали распечатки. Потребительский кредит, шестьсот тысяч, пять лет, у Лидиной знакомой в отделении «всё пройдёт быстро, без вопросов». Внизу от руки: ежемесячный платёж и рядом, в скобках, «Лида — 15».
— У тебя белая зарплата и стаж на одном месте, — Тамара Николаевна говорила спокойно, деловито, как человек, который несколько ночей это репетировал. — Мише сейчас никто ничего не даст, он безработный. Мне шестьдесят девять. Лиде отказали в августе. Остаёшься ты.
— А если не кредит, то залог, — добавила Лидия. — Квартира-то без обременения.
Михаил сидел на подлокотнике кресла и смотрел в пол.
— Ты знал, что они с этим приедут? — спросила его Ирина.
Он молчал. Секунд пять, может, шесть. Этого хватило.
Ирина повернулась к свекрови.
— Тамара Николаевна. Третьего октября, когда вы звонили насчёт Алины, вы уже знали про долг?
— Конечно, знала.
— И про кредит уже думали?
Свекровь поправила скатерть на столике, которой там не было — просто провела рукой.
— А как ещё, Ирочка? Мы же не звери, мы не могли сразу с таким. Сначала посмотрели, как ты себя поведёшь. Пустила девочку — значит, семья для тебя не пустое слово. Значит, и это поймёшь.
— То есть Алина была не просьбой, — сказала Ирина. — Алина была проверкой.
— Ну зачем ты такие слова выбираешь, — поморщилась Тамара Николаевна. — Мы надеялись.
Ирина взяла папку, аккуратно выровняла листы и положила её обратно на столик.
— Кредит я брать не буду. Квартиру в залог не дам.
— Значит, пусть сядет? — тихо спросила Лидия.
— Значит, так, — сказала Ирина.
Тамара Николаевна встала, взяла пирог с кухни и унесла с собой. Уже в дверях, застёгивая пальто не на ту пуговицу, она сказала:
— Я думала, ты его любишь.
Дверь закрылась. Ирина прошла на кухню и обнаружила там Алину — та сидела на подоконнике, подтянув колени, и явно сидела там весь разговор.
— Я не подслушивала, — сказала Алина. — Ну то есть подслушивала.
Ирина налила две кружки чая и одну поставила рядом с ней.
— Ты знала про деньги с самого начала?
— Мама сказала в поезде, когда везла меня сюда. Что я тут не в гостях, что это как бы вместо квартплаты, и чтобы я вам не говорила. — Алина обхватила кружку двумя руками. — Я хотела в общагу. С Настей, мы вместе поступили. Место было. Мама сказала — нет.
— Почему ты мне не сказала?
— А как? — Алина посмотрела на неё почти с раздражением. — Прихожу и говорю: здрасьте, ваш муж должен восемьсот тысяч, а я тут за пятнадцать в месяц? Мне мама сказала, что вы всё знаете. Что вы согласились.
Ирина медленно поставила свою кружку.
— Поэтому посуда?
Алина отвернулась к окну.
— Сначала просто так получалось. Я правда неаккуратная, дома за мной мама всё убирала. А потом я поняла, что вы никогда ничего не скажете. Молчите и моете. И я подумала: если совсем достану, вы меня выгоните, и тогда всё это вылезет наружу, и они хоть между собой поговорят по-человечески. — Она поковыряла ногтем подоконник. — Дурацкий план. Мне каждый раз было стыдно. Я потом ночью вставала и мыла, а вы уже уходили, не видели.
— А в пятницу?
— А в пятницу вы сказали мне про чемодан. Так спокойно. — Алина наконец повернулась. — И я поняла, что вы вообще ни при чём. Что вас так же держат, как меня. Ну я и написала маме.
Ирина села напротив. Пар от чая шёл вверх и растворялся.
— Ты сковородку с яичницей нарочно оставила?
— Нет, — сказала Алина. — Сковородку случайно.
В понедельник Ирина взяла отгул. Утром она перевела деньги со вклада на карту — двести девяносто тысяч из четырёхсот тридцати. Эти четыреста тридцать копились четыре года, на подержанную машину, на права она сдала ещё в институте; всё это время Ирина ездила на работу на двадцать седьмом автобусе и считала, что весной наконец перестанет.
Потом они с Михаилом поехали в салон. В коридоре у кабинета Гурьева висел баннер: «Менеджер месяца — август», и на нём Михаил в синей куртке, с ключами в поднятой руке. Снять не успели.
— Я с тобой не пойду, — сказала Ирина.
— Ир...
— Я не буду за тебя разговаривать. Я сяду вот здесь.
Она просидела в коридоре сорок минут, слушая, как гудит кофейный автомат, и глядя на человека с баннера. Михаил вышел с двумя листами. График: двести девяносто сейчас, триста тридцать после продажи «Фокуса» — покупателя нашли за неделю через объявление, — остальное частями до июня. Заявления Гурьев не написал.
Дома Ирина достала из ящика буфета тот самый конверт, вложила туда расписку, которую Михаил подписал на кухонном табурете, и вывела на конверте дату и сумму.
— И ещё, — сказала она. — Ты поживёшь у мамы.
Он поднял голову.
— Ир, это уже перебор. Я всё отдам, я в такси пойду, у меня категория есть...
— Дело не в деньгах.
— А в чём?
Ирина подумала, как это сказать, чтобы не было длинно.
— Я четыре года считала, что мы просто живём отдельными кошельками. А оказалось, что в моём доме уже полгода идёт чужая бухгалтерия. И все всё знали, кроме меня. Я не могу сейчас сидеть с тобой на этой кухне. Не проси.
Он собрал сумку в тот же вечер. Синюю куртку с логотипом оставил в шкафу — сказал, потом заберёт.
Лидии Ирина позвонила сама.
— Переводы Мише прекращаются. Сегодня.
— Ир, но мы же...
— Алина живёт у меня. Не за пятнадцать тысяч, а потому что я так решила. Если ты ещё раз заплатишь кому-нибудь за мою квартиру, она уедет в тот же день. Это понятно?
Лидия сказала, что понятно, и ещё что-то про то, что её никто никогда не слушал, и что ей одной тяжелее всех. Может, так и было. Ирина не стала спорить.
В тот же вечер они с Алиной сели за заявление на общежитие — весенняя очередь, справки, комендант, к которому надо ходить лично, а не писать. На холодильник Ирина прилепила лист: понедельник, среда, пятница — Алина; вторник, четверг — Ирина; суббота — генеральная, вдвоём. Ниже Алина дописала мелким почерком: «сковородки мою я всегда».
Тамара Николаевна не звонила три недели. Позвонила в начале декабря.
— Ты его выставила, — сказала свекровь. — Мужа. За порог. С сумкой.
— Он ушёл к вам, а не на улицу.
— Он спит на моём диване, Ира. Ему тридцать восемь лет.
— Тамара Николаевна, — сказала Ирина, — я отдала двести девяносто тысяч. Это всё, что у меня было. Гараж вы продали, я деньги отдала, машину он продал. Долга к июню не будет. Скажите мне, что я ещё должна.
— Ты должна была не считать, — ответила свекровь и положила трубку.
Михаил устроился в такси, потом на склад к знакомому, потом снова в такси, потому что на складе платили белым только половину. В конце декабря он приехал и позвонил в дверь. В подъезде пахло мандаринами с чьей-то площадки.
— Двадцать, — он протянул деньги. — Первый платёж.
Ирина сходила за конвертом, вписала дату и сумму, показала ему строчку.
— Ты серьёзно ведёшь по нему учёт?
— А как иначе.
Он усмехнулся, и на секунду это был тот самый Миша, который четыре года назад перевешивал в её шкафу вешалки, чтобы все крючки смотрели в одну сторону, и хохотал над собственной старательностью.
— Может, зайду? Чаю.
— Не сегодня.
В феврале он позвонил вечером и спросил напрямую: может, весной попробуем сначала. Ирина стояла у окна и смотрела, как во дворе разворачивается снегоуборочный трактор.
— Я не знаю, Миш. Честно не знаю. Я думала об этом и не придумала.
— Ты меня простить не можешь из-за денег?
— Из-за октября, — сказала Ирина. — Ты сидел на этой кухне и слушал, как твоя мать уговаривает меня взять к себе человека, и молчал. И потом молчал, когда я убирала чужую посуду и не понимала, что происходит. Ты меня в собственном доме сделал не хозяйкой, а статьёй расходов.
Он ничего не ответил, и она была ему за это благодарна больше, чем за любые слова.
Двадцать седьмой автобус в тот вечер шёл битком, окна запотели, кто-то наступил ей на ногу и извинился. Ирина дошла от остановки пешком, поднялась на свой этаж, открыла дверь. В прихожей у зеркала стояли Алинины кроссовки — ровно, носками к стене, как ставила сама Ирина. Из кухни доносился голос: Алина объясняла кому-то по видеосвязи, что задание вообще-то сдаётся до пятницы, а не до среды, и что она не виновата.
Ирина сняла пальто, налила себе чаю и села в кресло в гостиной — то самое, на спинку которого когда-то бросали джинсы. Допила. Кружку поставила на журнальный столик, посмотрела на неё несколько секунд и не понесла на кухню. Выключила свет.
Утром кружка стояла там же, и под ней остался светлый круг на лаке.
— Тёть Ир, я вам чай налила! — крикнула Алина из кухни. — И вашу кружку помыла, вы её в комнате забыли.
— Ничего я не забыла, — сказала Ирина и пошла завтракать.
