Узнав, что жене врачи дают всего три дня жизни, муж наклонился к ней и с довольной улыбкой прошептал: «Наконец-то все твое имущество будет моим»; но муж даже не подозревал, какой план мести приготовила для него его «покорная» жена...
Когда Лия открыла глаза, она сразу почувствовала, что голова кружится. Она не чувствовала ничего, кроме боли.
Где-то в коридоре звучали голоса. Лия узнала приглушённый голос главврача:
— Состояние критическое… Печёночная недостаточность прогрессирует… Три дня максимум.
Второй голос она узнала даже сквозь глухую стену. Голос мужа — Оливера.
Лия прикрыла глаза оставив маленькую щель, чтобы наблюдать. Дверь открылась.
Оливер вошёл, держа в руках букет цветов, сел на край кровати, взял Лию за руку.
Муж погладил её запястье и наклонился ближе. Был уверен, что жена под сильными седативными препаратами и ничего не слышит.
И тогда он прошептал:
— Наконец-то. Я так долго этого ждал. Твой дом, твои счета, твой бизнес… Всё это наконец станет моим.
Он улыбнулся — мягко, почти ласково. Лия поняла: мужу всегда от нее нужны были только деньги.
Оливер поднялся, накинул маску сочувствия и, уже в коридоре, сказал медсестре:
— Пожалуйста, следите за ней. Я так переживаю… Она — вся моя жизнь.
Её чуть не вывернуло от его фальши. Дверь закрылась.
Лия открыла глаза полностью. Сердце бешено стучало.
В коридоре вдруг раздался плеск воды и тихие шаги. Там мыли полы. Лия собрала силы и крикнула:
— Девушка… подойдите.
Дверь приоткрылась. В палату заглянула молодая санитарка — худенькая, испуганная, но внимательная. На бейджике было написано "Мария".
— Да? Вам плохо? — спросила она, уже готовясь бежать за врачом.
— Нет, — прошептала Лия. — Я должна кое о чем попросить.
Мария подошла ближе. Лия ухватилась за её руку так крепко, как позволяла слабость.
— Слушайте внимательно. Если вы сделаете всё, что я скажу… вы больше никогда не будете работать санитаркой. Никогда.
Мария замерла. Глаза расширились.
— Что я должна…?
Лия заговорила тихо, но каждое слово выговаривала отдельно, будто диктовала номер телефона.
— В приёмном покое лежит пакет с моими вещами. Синий, с завязками. Халат, тапки, косметичка. В косметичке пластиковая банка, зелёная, с латинскими буквами на крышке. Принесите её мне. Не открывайте, не трясите, просто принесите и никому не показывайте.
Мария моргнула.
— И всё? За это — «никогда не будете санитаркой»?
— Это первое. Второе: если мой муж спросит про меня что угодно — вы меня не видели, я сплю, я под капельницей. Третье — завтра утром мне нужен нотариус. Не адвокат, не юрист, нотариус. Их вызывают в больницу, это законно, я знаю, я уже делала это для отца.
Санитарка вытерла ладонь о халат, как будто рука вспотела от одного разговора.
— Я через полчаса освобожусь.
Она вернулась через сорок минут, и по её лицу Лия всё поняла раньше слов.
— Пакета нет. Я к ним ходила, в журнале смотрела. Вчера в двадцать один десять вещи забрал муж. Расписался — Никитин.
Лия смотрела в потолок и считала трещины на побелке. Оливер за семь лет ни разу не отнёс её вещи в стирку. Он не знал, где в доме стиральный порошок. И вдруг он приезжает в больницу в девять вечера, к женщине, которая, по его расчётам, к пятнице умрёт, — и увозит домой халат, тапки и косметичку.
— Мария, — сказала она. — Позовите мне лечащего. Тимура Радиковича. Скажите, что я в сознании и что это срочно.
Гепатолог пришёл через час, молодой, с усталыми глазами, с планшетом под мышкой. Он начал было говорить мягким голосом, каким говорят с теми, кому осталось три дня, и Лия его перебила:
— Я хочу отозвать согласие на предоставление сведений мужу. Полностью. Ни диагноза, ни прогноза, ни того, жива я или нет. Никому, кроме дочери. Есть такая бумага?
— Есть, — сказал он после паузы. — Вы понимаете, что он приедет ругаться?
— Пусть ругается с бумагой.
Она расписалась — буквы вышли чужие, ползущие вниз. И только потом, отдышавшись, рассказала главное: полгода она пила капсулы «для печени и энергии». По три штуки вместо одной, потому что от одной, как ей казалось, ничего не менялось. И параллельно — парацетамол от мигреней. По шесть, иногда по восемь таблеток в день. Неделями. Она никогда никому об этом не говорила, потому что болеть было некогда: цех, две точки, пасха, свадебный сезон.
Тимур Радикович перестал что-либо записывать.
— Название банки помните?
— «Гепа» и дальше что-то. Банку забрал муж.
Врач молчал так долго, что стало слышно, как в коридоре катят каталку.
— Мне нужна эта банка. Или упаковка. Хоть чек.
Вечером Оливер устроил в ординаторской то, что медсёстры потом называли «концертом». Лия слышала через приоткрытую дверь его голос — он умел повышать его так, чтобы это не выглядело криком: «Я муж. Я семь лет её муж. Вы обязаны». Ему объясняли про сто тридцать вторую и тринадцатую статьи, про письменный отзыв согласия. Он сказал: «Она невменяемая, она в печёночной коме, какое согласие?» Ему ответили, что пациентка ориентирована в месте и времени.
Он ушёл, не заглянув в палату. Букет, который он принёс утром, стоял в стеклянной банке из-под персиков — сестра-хозяйка нашла только её. Лия повернула голову и в первый раз рассмотрела цветы вблизи. Хризантемы, мелкие, чуть подсохшие по краям. На стебле, под резинкой, остался ценник: «уценка, -50%, 120 р.».
На четвёртый день, тот самый, до которого она не должна была дожить, Лия села в кровати сама.
— Билирубин пошёл вниз, — сказал Тимур Радикович и почему-то потёр переносицу. — И протромбин подтягивается. Мы вас пока снимаем с обсуждения по трансплантации. Лия Сергеевна, я не хочу вас обнадёживать раньше времени, но при лекарственном поражении бывает вот так: убрали причину — печень начала выкарабкиваться. Вы четвёртый день ничего не принимаете, кроме нашего.
— Значит, меня убивало то, что я сама глотала.
— То, что вы глотали, и то, сколько вы этого глотали. — Он помолчал. — И то, что вы полтора года не сдавали кровь.
Она попросила его об одном: чтобы в выписке, в журнале, в разговорах с любыми звонящими её состояние оставалось «крайне тяжёлым, без динамики». Врач сказал, что врать он не будет, но справок посторонним не выдаёт и без её согласия не выдаст. Этого хватало.
В тот же день приехала Ника.
Дочь вошла в палату боком, как входят в чужую квартиру, и остановилась у двери. Двадцать лет, короткая стрижка, куртка не по погоде, в руке пакет с грушами, которые Лия не могла есть.
— Ты живая, — сказала Ника вместо здравствуй. — А мне сказали, что ты в коме и что ты просила никого не пускать.
— Кто сказал?
— Оливер. — Ника поставила пакет на тумбочку. — Он вчера полдня со мной сидел в машине. Плакал, между прочим. Ты бы посмотрела.
Лия смотрела на дочь и думала, что за последний год они разговаривали в общей сложности часов десять, и половина этого времени — про деньги на общежитие.
— Ника. Кто мне привозил зелёные банки? С «гепа» на крышке.
Дочь оживилась — впервые за весь разговор.
— Я. Ну, я заказывала. У Алисы, помнишь, я тебе показывала её блог, она нутрициолог. Мам, ты же сама говорила, что у тебя после сорока сил ноль. Я две взяла, вторая у меня в общаге лежит, я её не пила, потому что мне не по возрасту вроде... — Она осеклась. — А что? Не помогло?
В палате пахло хлоркой и грушами. У Лии было ровно две секунды, чтобы решить.
— Ничего, — сказала она. — Просто спросила. Вторую не выбрасывай.
Потом она долго лежала с закрытыми глазами и понимала, что только что соврала дочери, и что это враньё уже начало работать против неё.
Вечером она объяснила Марии, что от неё требуется дальше, и в первый раз услышала «нет».
— Значит, так, — говорила Лия, полусидя, с планшетом на коленях, на котором были расчерчены дни. — В пятницу вы позвоните ему с городского. Скажете: приезжайте, состояние агональное. А когда он приедет, скажете, что уже всё. Полчаса, не больше. Мне нужно посмотреть, что он будет делать в эти полчаса.
Мария поставила ведро. Вода плеснула на пол.
— Нет.
— Что «нет»?
— Я не буду говорить человеку, что его жена умерла. Никакому. Ни ему, ни собаке. — Она была бледная и говорила быстро, будто боялась передумать. — Мне два года назад так позвонили про брата. Ошиблись отделением. Я потом четыре часа ехала и всю дорогу... — Она махнула рукой. — Вы мне за это работу обещали? Не надо. Я лучше полы.
Лия хотела ответить резко — так она разговаривала с поставщиками, с арендодателем, с налоговой. И не смогла. Она вдруг увидела себя со стороны: сорок шесть лет, чужая ночная рубашка, катетер в вене, и она сидит и придумывает спектакль с воскрешением, как в дешёвом сериале, ради одной минуты чужого лица.
— Хорошо, — сказала она. — Звонить не надо. Тогда сделайте другое: помогите мне дойти до туалета. Мне надоело в утку.
Мария подставила плечо. Идти было девять шагов, они шли их минуты полторы.
— Работа остаётся, — сказала Лия, держась за косяк. — Не за это. У меня в цехе увольняется помощник кондитера. Учиться придётся заново, с четырёх утра, руки будут в ожогах.
— Я на технолога три курса отучилась, — сказала Мария куда-то в стену. — Потом сына родила.
В четверг позвонила Валентина Петровна, технолог, работавшая с Лией одиннадцать лет, — голос у неё был такой, каким сообщают о падеже.
— Лиечка, я не хотела тебя тревожить, но я больше не могу. Твой приезжал в цех. Дважды. Второй раз с мужчиной, тот всё фотографировал, печи мерил рулеткой. Забрал папку с арендой и печать из сейфа, я не смогла не отдать, он же муж. И девочкам сказал, что ты не выйдешь и что «будем менять формат».
— Валентина Петровна. Деньги.
— С расчётного он не может, там твоя подпись. А с карты, которая на хозяйственные... там триста сорок было. Ноль.
Лия положила телефон на одеяло и посмотрела на хризантемы. Они уже совсем поникли, но ценник держался.
В пятницу утром в палату пришёл нотариус — женщина в возрасте, с портфелем и с деловитостью, от которой в комнате стало нормально. Лия составила завещание: всё — цех, обе точки, дом в Заречном, счета — дочери, Веронике Никитиной. Супруг, сорока четырёх лет, трудоспособный, права на обязательную долю не имел. Потом — доверенность на Валентину Петровну на ведение дел до выписки. Потом — заявление о расторжении брака, которое нотариус заверила отдельно, объяснив, что через суд будет быстрее, чем кажется, потому что общих несовершеннолетних детей нет.
А в час дня Лия попросила медсестру передать мужу, что она хочет его видеть. И отдельно позвонила дочери: «Приезжай к трём. Мне надо тебе сказать одну вещь, и я не хочу говорить её по телефону».
Оливер приехал в половине третьего, с пакетом из аптеки, в котором лежала минеральная вода и влажные салфетки — то, что покупают в киоске у входа, когда надо приехать не с пустыми руками. Он сел на край кровати, взял её за руку и погладил запястье — тем самым мягким движением.
Лия убрала руку.
— Ты бледная, — сказал он. — Но выглядишь лучше. Мне тут наплели, что тебя нельзя тревожить.
— Меня нельзя тревожить, это правда. Оливер, у меня к тебе один вопрос, и я хочу нормальный ответ. Врачи ищут причину. Токсикологию делают. Похоже, что меня травили полгода.
Он не отвёл глаз. Он даже слегка усмехнулся, устало, как человек, которому в тысячный раз говорят глупость.
— Господи, Лия. Тебя никто не травил. Тебя травила Никина дрянь в зелёных банках, ты их горстями жрала. Я эти банки по всему дому находил — в машине, в кабинете, в кармане пуховика.
В палате было тихо, работал только компрессор капельницы у соседней койки, пустой уже вторые сутки.
— Я не говорила тебе, что банки зелёные, — сказала Лия. — И не говорила, что их привозила Ника.
Он моргнул. Один раз. И этого хватило.
— Ты сам их из больницы увёз. В девять вечера, под роспись. Косметичку с банкой.
— Я вещи забрал, чтобы постирать, — сказал он, и голос у него сел на полтона.
— Ты не знаешь, где в доме порошок.
Оливер встал, прошёл до окна и обратно. Он всегда так делал, когда врал: ему нужно было движение, иначе не получалось.
— Ладно, — сказал он. — Ладно. Да, я знал. Мне ещё в феврале Гришка сказал — он в аптечной сети работает, ты его на дне рождения видела, — он состав прочитал и сказал: «Пусть бросает, от такой концентрации печень садится». В феврале, да.
— Полгода назад.
— Ты бы всё равно не бросила! — Он повернулся, и в первый раз за семь лет она услышала в его голосе не мягкость и не раздражение, а настоящую злость. — Ты меня когда-нибудь слушала? Хоть один раз? Я тебе про кассу говорил — «не лезь». Я тебе про вторую точку говорил — «Оливер, это не твоё». Я семь лет муж при бизнесе, водитель, тот, кто ёлку вешает и с сантехником ругается. У меня в этом доме своя чашка есть, и всё. Я бы сказал тебе про банки, а ты бы сказала: «Гришка твой торгаш, а Ника обо мне заботится, в отличие от некоторых». Так бы и было, скажи, что нет.
— Так бы и было, — согласилась Лия. — И я бы всё равно бросила. Через неделю, через месяц, но бросила бы.
— Ну да. Через месяц. — Он потёр лицо ладонями. — А потом ты слегла, и я приехал, и мне сказали «три дня». И я, знаешь, сел в машине и... я не радовался, Лия. Я считал. Я всю жизнь считаю, у меня в голове калькулятор вместо сердца, мать говорила. Я посчитал, что мне остаётся, и оказалось — ничего. И тогда я поехал за косметичкой.
— Чтобы никто не спросил, почему ты молчал с февраля.
— Чтобы Нику не спросили, — сказал он. — Это тоже правда, между прочим. Ты можешь не верить, но я о ней думал.
Он сел обратно на кровать, ближе, и заговорил быстро и очень спокойно — так он разговаривал с поставщиками, у которых горели сроки:
— Давай без прокуратуры и без спектаклей. Ты выкарабкалась, я рад, я правда рад, можешь плюнуть мне в лицо, но я рад. Разведёмся тихо. Ты отдаёшь мне помещение на Кирова — оно куплено в браке, мне и так половина, я просто прошу не тянуть три года по судам. И девочка никогда не узнает, от чего её мать чуть не похоронили. Она у тебя одна. Ты её и так за два года четыре раза видела.
Лия смотрела на его руки. Ровные ногти, обручальное кольцо, которое он никогда не снимал даже на даче.
За дверью скрипнула тележка. Три часа.
— Помещение на Кирова куплено на деньги от продажи отцовской квартиры, — сказала Лия. — Это не совместное. И суд это увидит за одно заседание.
— Лия.
— А про дочь ты правильно сказал. Одна.
Она нажала кнопку вызова медсестры. И когда в дверях вместо медсестры появилась Ника — в той же куртке не по погоде, с телефоном в руке, — Лия поняла, что дочь стоит в коридоре уже не первую минуту. По лицу поняла.
— Заходи, — сказала Лия. — Дверь закрой.
Оливер поднялся:
— Ник, послушай...
— Сядь, — сказала Лия ему. И дочери, ровным голосом, каким объясняют раскладку смены: — Те капсулы, которые ты мне привозила. В них оказалось в разы больше экстракта, чем написано на банке, и ещё кое-что, чего на банке нет вообще. Вторую банку я завтра передам врачам, её отправят на экспертизу. Я пила по три в день полгода. Плюс я годами глушила мигрень парацетамолом, по восемь таблеток, и не ходила к врачам, потому что считала, что у меня нет времени. От этого у меня отказала печень. Мне сказали — три дня. Я лежала и слушала, как твой отчим шепчет мне на ухо, что теперь всё моё станет его.
Ника стояла у стены. Она не заплакала. Она сказала:
— Я же тебе их... я их сама выбирала. Я на них две стипендии...
— Я знаю.
— Почему ты вчера соврала? Ты сказала «просто спросила».
— Потому что я трусиха, — сказала Лия. — И потому что первые сутки я думала, как это использовать. Не против тебя. Против него. Держать при себе и в нужный момент положить на стол. Мне сейчас стыдно об этом говорить, но я говорю, потому что ты всё равно бы догадалась.
Ника перевела взгляд на Оливера.
— А ты знал с февраля.
— Ника, — сказал он, — я...
— Ты в машине вчера плакал. — Она произнесла это медленно, будто пробуя на вкус. — Полдня со мной сидел.
Он ничего не ответил. Он был неглупый человек и понимал, когда нечего сказать. Он взял свою куртку со спинки стула, аккуратно, не торопясь, и у двери обернулся:
— Ты и меня вычеркнешь, и её вычеркнешь, и останешься со своим цехом. Как всегда.
— Печать привезёшь завтра, — сказала Лия. — И триста сорок с хозяйственной карты. Иначе будет заявление.
Он вышел. Пакет из аптеки с минералкой и салфетками остался на тумбочке.
Ника подошла к окну и минут пять стояла к матери спиной. Потом сказала, не оборачиваясь:
— Мне надо на автобус, в полшестого пара.
— Иди.
— Я не знаю, что мне сейчас делать, мам.
— Я тоже не знаю, — сказала Лия. — Я знаю только, что банку не выбрасывай.
Из больницы её выписали через двадцать три дня — с диетой, с направлением в гепатоцентр раз в три месяца и с запретом на любые таблетки без врача. Ходить по лестнице она смогла нормально только к августу. Развод оформили в сентябре, на втором заседании: помещение на Кирова осталось за ней, машина и половина накоплений — за Оливером, он не спорил ни по одному пункту и в суде был вежлив со всеми. Заявление она всё-таки написала — не по капсулам, там предъявлять было нечего, а по подписи на предварительном договоре с оценщиком, где стояла её фамилия, выведенная чужой рукой. Дело развалилось за два месяца. Следователь сказал: «Ну, докажем мы, что подпись не ваша, а ущерба-то нет, сделка не состоялась». Лия не стала настаивать.
Ника не звонила пять недель. Потом прислала фотографию зелёной банки на столе в кабинете у эксперта и подпись из одного слова: «Отдала». Потом ещё через две недели приехала на выходные, молча перебрала весь материнский кухонный шкаф и выбросила в мусорный пакет всё, на чём не было русской инструкции. Они об этом не разговаривали. Разговаривать они начали позже, зимой, и очень осторожно, короткими фразами, как двое, которые заново учатся ходить по одному коридору.
Мария вышла в цех в июне, помощником кондитера, в пять утра, с обожжёнными о противень пальцами уже на третий день. Осенью восстановилась на заочное. Однажды, разгружая муку, она сказала Лие: «Я тогда, в палате, думала — вы страшная женщина». Лия ответила: «Я и была».
В феврале, через год после Гришкиного предупреждения, которого она так и не услышала, Лия сидела в своём кабинете над цехом и заполняла заявку на муку. Приехала Ника — с ночёвкой, с рюкзаком, с контейнером из студенческой столовой, потому что была уверена, что мать опять не ела с утра. Она поставила контейнер, села напротив и, прежде чем открыть крышку, повернула к себе пачку кефира, которую вытащила из холодильника, и вслух, с выражением, как диктор, прочитала состав. Всё, до последней цифры срока годности.
Лия слушала и не перебивала.
На подоконнике, в стеклянной банке из-под персиков, привезённой из больницы, стояли хризантемы — она покупала их себе сама, каждую пятницу, самые дешёвые, в киоске у остановки. Ценники она с них снимала.
