— Ключи от дома давай быстрее, Валя, дети замерзли, а у нас еще мясо не дожарено! — дядя Миша произнес это таким будничным тоном, словно я была не хозяйкой участка, а нерадивой горничной, опоздавшей на смену.
Я застыла с пакетом углей в руках, глядя на то, во что превратилась наша с Владом мечта за какие-то пару часов. Мой новенький, еще пахнущий свежей сосной и дорогой пропиткой дом стоял в окружении пяти чужих машин.
Те самые иномарки и отечественные внедорожники сейчас безжалостно вкатывали в грязь нежно-зеленый газон, который мы с мужем буквально выхаживали на коленях последние три недели.
— Дядя Миша? — мой голос дрогнул от смеси шока и нарастающего негодования. — А что вы здесь делаете? И... почему на газоне?
— Как что? Майские же! — он хохотнул, похлопав себя по объемистому животу, обтянутому засаленной майкой. — Мы тут с утра десант высадили. Тетя Оля твоя, Славик с семьей, Витька из области подтянулся. Думали, вы пораньше будете, а вы плететесь как черепахи.
Сзади подошел Влад. Я почувствовала, как воздух вокруг него буквально заискрил от статического электричества. Муж всегда был человеком выдержанным, но сейчас его челюсти были сжаты так сильно, что на щеках заиграли желваки. Он молча смотрел на то, как угли в мангале, установленном прямо на нашей новой плитке, рассыпают искры, оставляя черные подпалины на камне.
— Влад, сынок, ну чего стоишь? — из-за угла дома выплыла тетя Оля с огромным тазом замаринованного лука. — Ой, как вы дачу преобразили! Конфетка просто! Мы уже решили: теперь только здесь будем на праздники собираться. Старую традицию деда возродим, а то разбрелись все как неприкаянные.
— Традицию? — Влад переспросил тихим, пугающе спокойным голосом. — Тетя Оля, вы, кажется, забыли, что дедушкина традиция подразумевала совместный труд. Мы здесь пахали всё прошлое лето. Вдвоем. Без «десанта».
— Ой, не начинай! — отмахнулась она, пытаясь протиснуться мимо меня к крыльцу. — Родня же приехала! Радоваться надо. Открывай хоромы, мы посмотрим, что вы там внутри настроили. Говорят, душевую кабину за сто тысяч поставили? Неужто правда?
Ситуация накалялась с каждой секундой. По участку носились дети двоюродного брата Славика, размахивая палками и цепляя ими молодые саженцы туй. В стороне, возле машин, уже вовсю гремела колонка — какой-то безвкусный шансон перекрывал пение птиц, ради которого мы, собственно, и сбежали из города.
— Так, стоп! — я преградила путь тете Оле, встав на первой ступеньке крыльца. — Никто в дом не пойдет.
— Валя, ты чего? — тетя Оля округлила глаза, в которых не было ни капли раскаяния, только искреннее недоумение. — Ты родную тетку на порог не пустишь? Мы вон и пирогов напекли, и колбаски домашней взяли.
— Я не приглашала вас, тетя Оля, — отчеканила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ни вас, ни дядю Мишу, ни Славика. Это частная территория. Мы приехали сюда отдохнуть вдвоем.
В этот момент к нам вальяжной походкой подошел дядя Слава. От него уже ощутимо разило спиртным, а в руке он держал пластиковый стакан.
— Слышь, молодежь, вы чего тут цирк устраиваете? — он попытался приобнять Влада за плечо, но тот технично уклонился. — Мы всегда тут майские гуляли. Дед бы в гробу перевернулся, узнав, что вы родню за забор выставляете. Это общая земля, семейная!
— Земля была дедушкина, — Влад сделал шаг вперед, возвышаясь над подвыпившим дядей. — А теперь она моя. По документам, по налогам и по вложенному труду. И дом этот построен на наши деньги. Вы хоть раз за последние три года позвонили спросить, нужна ли помощь? Хоть раз приехали сорняки подергать?
— Ну, мы люди занятые... — пробормотал Слава, явно не ожидавший такого отпора.
— Занятые? — иронично приподнял бровь Влад. — Заметно. Настолько занятые, что нашли время приехать на всё готовое. Слава, убери машину с газона. Сейчас же.
— Да ладно тебе, Владюха, чего ты из-за травы заводишься? — Слава попытался вернуть разговору дружеский тон. — Вырастет твоя трава. Давай лучше за встречу, а? У меня в багажнике такое залито — огонь!
Я видела, что психологическая осада не работает. Эти люди искренне считали, что имеют право на наш комфорт просто по факту кровного родства. Пока мы обсуждали «права собственности», из-за дома показалась жена Славика, Марина. Она несла в руках охапку наших садовых подушек, которые мы предусмотрительно оставили на закрытой веранде (видимо, они уже успели там побывать).
— Ой, Валь, какие подушки классные! — защебетала она. — Мы их на траву бросили, чтобы детям сидеть удобнее было. А то земля еще холодная.
У меня внутри всё оборвалось. Белоснежные уличные подушки, купленные в дорогом бутике, на грязной, истоптанной траве.
— Марина, немедленно подними их и отнеси на место, — я перешла на ледяной тон.
— Чего ты раскомандовалась? — Марина мгновенно сменила милость на гнев. — Мы гостями приехали, а ты как овчарка лаешь. Совсем городскими стали, нос задрали? Забыли, как в детстве из одной миски ели?
— В детстве мы ели из одной миски, потому что нас так приучили уважать старших, — ответил за меня Влад. — Но сейчас я вижу не старших, а группу людей, которые без разрешения вторглись в чужое пространство. Слава, Миша, я повторяю один раз: сворачивайте лагерь. У вас есть десять минут, чтобы собрать вещи и покинуть участок.
— А то что? — дядя Миша, до этого мирно жевавший огурец, вдруг побагровел. — В полицию заявишь? На родного дядю? Ну давай, попробуй. Посмотрим, как ты потом в глаза матери смотреть будешь. Она-то знает, что мы здесь.
— Мама знает? — я похолодела.
— Конечно! — торжествующе вставила тетя Оля. — Она сама сказала: «Поезжайте, дети как раз всё достроили, места всем хватит». Так что мы здесь по благословению, так сказать.
Это был удар под дых. Свекровь, Лидия Петровна, всегда отличалась «широтой души» за чужой счет. Но чтобы вот так, за нашей спиной, распорядиться нашим имуществом...
— Влад, звони матери, — тихо сказала я.
Муж достал телефон. На участке воцарилась тишина, даже музыка в машине затихла — все ждали развязки. Влад включил громкую связь.
— Алло, мам? Ты сказала дяде Мише и остальным, что они могут ехать к нам на дачу? — голос Влада был сух, как осенний лист.
— Владюша, ну а что такого? — раздался в трубке безмятежный голос свекрови. — Праздник же большой. Людям хочется на природе побыть. У вас там места много, дом огромный. Не будьте эгоистами. Родственники — это самое дорогое, что есть.
— Мам, — Влад перебил её, — самое дорогое, что у меня есть — это моё спокойствие и моя жена. Ты не имела права распоряжаться моим домом. Из-за твоего «гостеприимства» у нас уничтожен газон и испорчены вещи.
— Да какой там газон, господи! — воскликнула Лидия Петровна. — Трава и трава. Влад, не позорь меня перед семьей. Будь мужчиной, накрой стол, прими людей.
— Я услышал тебя, мама, — Влад нажал отбой.
Он убрал телефон в карман и посмотрел на притихшую толпу. Родственники приосанились. Дядя Миша даже снова потянулся к мангалу.
— Ну вот, — довольно подытожила тетя Оля. — А вы шумели. Давайте, Валя, неси посуду, а то у нас пластиковые тарелки кончаются.
— Посуды не будет, — Влад сделал шаг к дяде Мише и одним движением перевернул мангал.
Горячие угли посыпались на плитку, но Владу было уже плевать. Он действовал как хирург, удаляющий опухоль.
— Значит так, «дорогие гости». Времени на сборы больше нет. Если через пять минут машины не окажутся за периметром участка, я вызываю частную охрану нашего поселка. У них четкая инструкция по поводу незаконного проникновения. И поверьте, им будет абсолютно всё равно на ваше «благословение» от Лидии Петровны.
— Ты что, с ума сошел? — взвизгнула Марина. — Тут дети!
И в ту же секунду закричала Настя.
Я даже не поняла, откуда она взялась. Только что носилась с мальчишками у забора, а тут вдруг оказалась в двух шагах от опрокинутого мангала, в летних сандаликах на босу ногу, и один уголёк, отскочив от плитки, лёг ей прямо на щиколотку. Крик был короткий, захлебывающийся, такой, от которого у меня руки сделались чужими.
Влад успел первым. Он сшиб уголь ладонью, подхватил девочку и понёс к крану у веранды, на ходу срывая с неё сандалию. Настя выла и била его кулаками в плечо. Он подставил её ногу под струю и держал, не отпуская, и говорил ей что-то ровным низким голосом, а Марина висела у него на локте и орала: «Отпусти ребёнка, изверг, отпусти!» — и пыталась вырвать дочь из-под воды.
— Марина, не мешай, — сказала я и почему-то оттащила её за плечи. Сил у меня в тот момент было как у грузчика. — Холодная вода. Пятнадцать минут. Иначе будет хуже.
Не знаю, что на неё подействовало — слова или мой тон. Она перестала дёргаться, села на корточки рядом и стала гладить Настю по голове мокрой рукой.
Я сбегала в дом за аптечкой. Пока искала пантенол, слышала, как во дворе гудят голоса — низко, зло, все разом. Когда вышла, вокруг крана стояли полукругом все: дядя Миша с недожёванным огурцом, тётя Оля с тазом, дядя Слава со своим стаканчиком, Витька из области, которого я до этого дня видела один раз в жизни. Они смотрели на Влада так, как смотрят на пойманного вора.
Ожог был небольшой, с двухрублёвую монету, но кожа уже пошла пузырём. Настя всхлипывала и просила «домой к бабушке».
— В травмпункт, — сказал Влад, вытирая руки о джинсы. — Славик, ты пил?
— Не твоё дело.
— Значит, пил. Я отвезу.
— Ты уже отвёз, — Славик наконец подошёл, отодвинул жену и взял дочку на руки. Он был бледный, и я впервые за этот день увидела в нём не гостя с шашлыком, а отца. — Витёк трезвый. Витёк повезёт.
Они собирались минут двадцать, и это были самые унизительные двадцать минут в моей жизни. Никто больше не спорил про газон. Никто не звал за стол. Хлопали двери, кто-то забыл мясо в тазу, тётя Оля дважды возвращалась за курткой, дядя Миша молча выкатил свою машину прямо через клумбу, потому что разворачиваться ему было лень, и я даже не открыла рот. Уезжая, дядя Слава опустил стекло и сказал в пространство:
— Молодцы. Деда на вас нет.
Ворота закрылись. Стало очень тихо, только колонка в чьей-то удаляющейся машине ещё раз коротко гакнула шансоном и заглохла за поворотом.
Мы стояли посреди участка. Газон был похож на разъезженную стройплощадку, на плитке чернели подпалины и разбросанные угли, белые подушки валялись в грязи, одна туя лежала на боку с переломанным стволом. В мангальной зоне остывал таз с луком.
— Я не хотел, — сказал Влад.
— Я знаю.
— Я его перевернул от себя. Там никого не было, Валя. Я смотрел.
— Я знаю, — повторила я. — Дети бегают быстро.
Он сел прямо на ступеньку крыльца, в грязь, и долго молчал. Потом достал телефон, посмотрел на экран и убрал обратно.
Мы убирались до темноты. Не потому что горели желанием, а потому что не могли просто сесть и сидеть. Я отмывала подушки в тазу, том самом, из-под лука, и они не отмывались. Влад сгрёб угли, потом принёс из сарая ведро и щётку и тёр плитку, стоя на коленях, пока не стёр половину подпалин. Оставшиеся так и остались — серые пятна на светлом камне, как будто кто-то плюнул и растёр.
Ночью мы легли, и я думала, что он спит, а он сказал в потолок:
— Дело же не в траве.
— Я в курсе.
— Они бы уехали к вечеру. Пьяные, довольные, оставили бы гору мусора, я бы утром всё убрал, и через год мы бы это вспоминали как смешное. Меня не трава бесит. Меня бесит, что мы с тобой в собственном дворе оказались обслугой. Ты видела, как тётя Оля сказала «неси посуду»?
— Видела.
— И мать. — Он замолчал. — Ладно.
Телефон завибрировал где-то около полуночи и потом ещё раз, и ещё. Утром я не выдержала и открыла семейный чат «Родня Петровы❤️», куда меня добавили года три назад и где до этого поздравляли с праздниками картинками с котами.
Там было сорок восемь сообщений. Фотография Настиной ноги крупным планом, перебинтованной, с подписью Марины: «Полюбуйтесь на работу нашего племянника». Голосовое от дяди Славы на две минуты, которое я не стала слушать. «Мы приехали с пирогами, а нас выгнали как собак». «Валентина всегда была высокомерная, я ещё на свадьбе говорила». «Дом на дедовой земле, а совести ноль». И между всем этим — короткое сообщение от Лидии Петровны: «Я в ужасе. Мне стыдно за сына».
Влад прочитал через моё плечо, взял телефон и вышел из чата. Через минуту его добавили обратно. Он вышел снова и заблокировал уведомления.
Во вторник позвонил участковый. Спокойный усталый мужчина, он попросил Влада подъехать и дать объяснение по заявлению гражданки Петровой М. С. о причинении вреда здоровью малолетней. Влад съездил, написал всё как было, вернулся и сказал: «Отказной будет, он сам сказал. Но он спросил, не хочу ли я сам заявление написать, за проникновение. Я сказал, что не хочу».
— Почему?
— Потому что тогда это уже никогда не закончится.
В среду он поехал к Славику. Я напросилась с ним, хотя ехать не хотела до дрожи.
Жили они в старой пятиэтажке на окраине, в двушке, где в прихожей стояли три пары детских ботинок. Марина открыла и не пустила нас дальше порога. Настя выглянула из комнаты, увидела Влада и спряталась.
— Настюш, — позвал он. — Иди сюда, пожалуйста.
— Не пойдёт она к тебе, — сказала Марина.
— Пойду, — сказала Настя из-за косяка.
Она вышла, держась за дверь, и посмотрела на него исподлобья. Влад присел на корточки — так, что оказался ниже неё.
— Я перед тобой очень виноват. Я взрослый и сделал опасную глупость, и из-за меня тебе больно. Ты ни в чём не виновата, вообще ни в чём. Прости меня.
Она подумала и спросила:
— А почему ты кастрюлю перевернул?
— Потому что разозлился на взрослых. И не подумал.
— Так нельзя, — сказала Настя.
— Так нельзя, — согласился Влад.
Он поставил на тумбочку пакет — с перевязочным, с мазью, которую выписали в травмпункте, и с конвертом. Марина заглянула в конверт и вспыхнула.
— Ты что, откупиться решил?
— Нет. Это на перевязки и на такси в поликлинику. Возьми, Марин. Ты можешь меня ненавидеть и деньги при этом взять, это не связано.
Она стояла и мяла конверт в руках, и лицо у неё было такое, что мне стало её жалко, хотя ещё в субботу я готова была вцепиться ей в волосы из-за подушек.
— Ты хоть понимаешь, — сказала она наконец тихо, — как я испугалась?
— Понимаю.
— Ничего ты не понимаешь. — Она отвернулась. — Заявление я заберу. Мне это всё не нужно, это Славкин отец настоял. Только на дачу вашу я больше ни ногой, и детей моих туда не зовите.
— Не позовём, — сказал Влад.
Уже в машине, когда мы отъехали, я спросила:
— Легче?
— Нет.
А в пятницу мне позвонила тётя Оля. Не Владу — мне. И вот этот звонок изменил всё больше, чем угли, заявление и сорок восемь сообщений в чате.
Начала она издалека, с того, что она не злопамятная, что она меня всегда любила, что Настенька уже бегает. Потом перешла к главному: они всё-таки хотят собраться девятого, и она предлагает мировую, и пусть Влад просто позвонит дяде Мише и извинится, а она берёт на себя всё остальное.
— Тётя Оля, — сказала я, — девятого никого не будет. Ни девятого, ни в июне.
— Валечка, ну как же. — Она искренне растерялась. — Мы же ещё в феврале договорились.
Я замолчала так надолго, что она забеспокоилась.
— Алло? Валь?
— В каком феврале?
— Ну на Лидин день рождения. Мы у неё сидели, и она сказала: всё, девочки-мальчики, к маю дом достроят, и первого мая едем все к нам на дачу, как при папе. Мы ещё смеялись, кто что везёт. Витька специально отпуск подгадал, он же от нас в трёхстах километрах. Мы, Валя, три месяца этого ждали. А вы нам ворота показали.
Я села на табуретку в прихожей, прямо в куртке.
— Тётя Оля, а Лидия Петровна вам ещё что-нибудь про дачу говорила? Ну, вообще. За эти годы.
— Да что она только не говорила, — вздохнула тётя Оля с досадой, но уже без злости, как говорят о родне, которую давно знают наизусть. — Что папа дачу на Владика переписал для порядку, чтоб не делить между нами четверыми и налог не платить. Что фактически хозяйка она, а дети — так, помогают. Что вот отстроятся — и всё будет как раньше. Она с той весны только этим и жила, Валечка. Мы ж туда, знаешь, каждое лето ездили, пока папа был жив. У нас там ничего своего нет, у Мишки шесть соток продали в девяносто восьмом. — Она помолчала. — Ты извини, если что не так сказала.
Я поблагодарила её и попрощалась. Руки у меня были ледяные.
Влад слушал мой пересказ стоя, у окна, спиной ко мне. Потом сказал:
— Значит, не «людям хочется на природе побыть».
— Значит, нет.
— Значит, она три месяца знала дату и не сказала мне ни слова. — Он повернулся. — Валь, а самое смешное знаешь что? Я в апреле спрашивал её, не хочет ли она приехать на майские. Она сказала: «Да что я вам буду мешать, вы там вдвоём хотите».
В субботу мы поехали к ней.
Лидия Петровна живёт в центре, в квартире, где всегда пахнет пирогом, даже когда пирога нет. Она открыла нам с таким лицом, будто мы пришли просить прощения и опоздали на неделю.
— Ну наконец-то. Проходите. Владюша, ты похудел.
Мы сели на кухне. Она поставила чашки, начала резать хлеб, потом положила нож.
— Я всё равно считаю, что ты был неправ, — сказала она. — Но ребёнку ты помог, Марина рассказывала. Мне вот только что Оля звонила...
— Мам, — перебил Влад. — Ты сказала им дату в феврале.
Она взяла тряпку и стала вытирать совершенно чистый стол.
— Ну сказала. И что?
— Ты сказала им, что дача твоя.
— Я так не говорила.
— Мам.
Она бросила тряпку.
— А как я должна была говорить, Влад? — Голос у неё поднялся сразу на две ступени. — Ты понимаешь, как я выглядела все эти годы? Нас у отца четверо. Четверо! Он всё оставил тебе одному. Не мне, не Мише, не Ольге — внуку. Ты знаешь, что Славик мне сказал на девять дней? «Лид, ты, конечно, ловко папу обработала». Я двадцать лет с ними в одном городе, я к Ольге через день хожу, у Мишки жена лежачая была, я к ней ездила уколы ставить. И все двадцать лет за спиной: Лидка отца обработала. А что я скажу? Что папа считал, что я всё раздам?
— А он так считал? — спросила я.
Она посмотрела на меня и вдруг сдулась.
— Он так сказал. При мне. «Лида, ты добрая, тебя разберут по кускам, а Владька удержит». — Она усмехнулась криво. — Он меня, между прочим, хвалил. По-своему.
Влад молчал.
— И я им говорила, что дача общая, — продолжала она уже тише. — Не потому что хотела вас обмануть. Потому что мне надо было как-то жить с ними дальше. Каждый раз, когда заходил разговор, я обещала. Сначала — вот весной поедем. Потом — вот дом достроят. Я, Влад, три года откупалась вашей дачей, потому что мне больше нечем было.
— Мам, — сказал он, — а мне ты почему не сказала ни разу?
— А ты бы что ответил?
— Я бы сказал: приезжайте на два дня, я поставлю стол, мы посидим и разъедемся. — Он развёл руками. — Я бы, может, и сам предложил. Знаешь, почему не предложил? Потому что за три года меня никто не спросил, тяжело ли мне. Мне было тяжело, мам. Мы с Валей два года без отпуска. У нас кредит до тридцать первого года.
— Ой, только не надо про кредит, — немедленно ощетинилась Лидия Петровна. — Никто вас не заставлял хоромы возводить.
И вот на этом слове — «хоромы» — я поняла, что ничего не будет. Не будет тихого примирения на кухне, не будет «прости, сынок, я не подумала». Она даже сейчас, вывернув перед нами всю свою двадцатилетнюю обиду, считала, что виноваты мы: тем, что построили, тем, что не пустили, тем, что вообще существуют в этом её неудобном виде.
— Мам, — Влад встал. — Слушай, что теперь будет. Я не собираюсь с тобой ссориться. Ты моя мать, я тебя люблю, я буду приезжать, возить продукты и чинить твой смеситель. Но ты больше никогда никому ничего не обещаешь про наш дом. Ни даты, ни «приезжайте», ни «я договорюсь». Если ты хочешь, чтобы там кто-то был, ты звонишь мне, и я говорю да или нет.
— То есть я буду у сына разрешения спрашивать.
— Да.
Она заплакала. Плакала она красиво и обиженно, как плачут женщины, которые умеют этим пользоваться, и я в первый раз в жизни смотрела на её слёзы и ничего не чувствовала — ни жалости, ни злости, ничего. Влад стоял и ждал, пока она вытрет глаза.
— Иди, — сказала она наконец. — Иди-иди. Всё, я поняла. Я вам чужая.
Мы вышли на лестницу. На площадке пахло чужим борщом, где-то этажом ниже долбил перфоратор. Влад постоял, держась за перила, и сказал:
— Она мне позвонит через три дня и будет говорить как ни в чём не бывало.
Она позвонила через одиннадцать. Спросила, где лежит инструкция от стиральной машины, которую он ей ставил. Про дачу — ни слова. И потом ещё месяц — ни слова, ни разу, ни намёка, и это молчание висело в каждом разговоре, как невынесенный мусор.
Газон мы пересеяли в конце мая. Он взошёл неровно, пятнами: там, где стояли машины, земля спрессовалась так, что пришлось снимать верхний слой и завозить новый. Тую я выкопала и посадила на её место куст смородины, потому что смородину не жалко. Пятна на плитке за лето выцвели, но не исчезли.
В июне Влад сам позвонил дяде Мише. Не извиняться — просто позвонил, спросил, как жена. Разговаривали они минут восемь, сухо. В конце дядя Миша сказал: «Ну ты заезжай, что ли». Влад сказал: «Заеду». Ни тот, ни другой не заехал.
А в начале июля я вышла к воротам за почтой и увидела свекровь.
Она стояла у калитки с клетчатой сумкой на колёсиках, в городских туфлях, красная от жары. От остановки идти километр с лишним, автобус ходит два раза в день.
— Здравствуй, Валя, — сказала она. — Я на пару дней. Если можно.
Влад вышел на крыльцо, посмотрел на неё, потом на меня. Я пожала плечами.
— Проходи, мам.
Она прожила у нас четыре дня и вела себя так, как я не могла себе представить. Вставала раньше нас, мыла посуду до того, как я успевала до неё дойти, полола так, что я боялась за поясницу, и всё время что-то узнавала: вот тут был отцовский малинник, вот здесь стояла бочка, а грушу они сажали, когда ей было одиннадцать, и она держала саженец, а отец засыпал. Груша, кстати, единственное, что мы сохранили из старого сада. Она садилась под ней с чашкой и сидела подолгу.
На третий вечер, когда мы ужинали на веранде, у неё зазвонил телефон. Она посмотрела на экран, и лицо у неё сделалось прежним — деловым, боевым.
— Оля, да. Да, у них. — Пауза. — Нет.
Мы с Владом смотрели в тарелки и очень внимательно ели.
— Оль, нет. Я тебе говорю: нет. — Ещё пауза, длинная. — Потому что это не моя дача. Это Владькина дача. Он мне разрешил приехать, я приехала. Тебе он не разрешал. — Тётя Оля что-то говорила долго и, судя по всему, громко. Лидия Петровна слушала, и уголок рта у неё дёргался. — Ну и думайте что хотите. Двадцать лет думали, ещё подумаете.
Она положила телефон экраном вниз и взялась за вилку. Руки у неё чуть тряслись.
— Мам, — сказал Влад.
— Ешь, — сказала она. — Остынет.
Больше об этом не говорили ни в тот вечер, ни утром. В воскресенье Влад повёз её на станцию, и я слышала из кухни, как она в прихожей говорит ему: «Ты мне в августе скажи, когда можно. Я не сама приеду, я спрошу». Она сказала это буднично, как про расписание электричек.
Когда они уехали, я вышла в сад. Под грушей осталась стоять её чашка, а рядом, в траве, — сложенный вчетверо тетрадный лист, на котором её почерком было расписано, что и когда надо подкормить: смородину в июле, яблони в августе, а внизу приписка: «Валя, грушу не трогайте, она ещё лет двадцать протянет».
Я забрала чашку, а бумажку сунула в карман и пошла закрывать теплицу.
