Возле сарая на коленях стояла женщина с обритой головой и собирала окровавленными пальцами осколки тарелки. Сергей узнал в ней свою жену Ольгу лишь по обручальному кольцу.
— Быстрее убирай! — крикнула из окна его сестра Кристина. — Гости скоро приедут. Нечего им на тебя смотреть!
Ольга попыталась подняться, но упала.
А следом во двор вышла мать Сергея и произнесла:
— Сегодня останешься без ужина.
Сергей уже хотел распахнуть калитку, когда услышал слова жены:
— Валентина Петровна… Сергей ведь до сих пор не знает, что я умираю…
Калитка стукнула о столб. Ольга обернулась на звук и не узнала мужа — смотрела на него секунды три, снизу вверх, с осколком в руке, и только потом разжала пальцы.
Он подошёл, присел на корточки, взял её за запястья. Ладони были липкие, порез шёл через подушечку большого пальца.
— Стой. Не двигайся.
— Серёж, — сказала она. — Ты же в декабре должен.
— Я в июле.
Валентина Петровна стояла на крыльце с тряпкой в руках и молчала. Кристина в окне отодвинулась вглубь комнаты, но не ушла — Сергей видел её тень за занавеской.
Он поднял жену на руки. Она весила как мешок картошки, даже меньше, и от неё пахло аптекой и почему-то луком. Голова у неё была не бритая наголо, а покрытая редким серым пухом, и на затылке темнело родимое пятно, которого он за шесть лет брака ни разу не видел.
— Куда ты её тащишь, — наконец сказала мать. — Она в баню ходит, у неё там всё.
— Куда ходит?
— Живёт, — тихо сказала Ольга ему в шею. — Мне так удобнее, там печка.
Он занёс её в дом, в большую комнату, и положил на диван прямо в обуви. Кристина метнулась было к дивану — там лежали чехлы, отглаженные, — и остановилась.
— Серёж, у нас через час люди будут. Родители Артёма. У меня сватовство.
— Аптечка где?
— В серванте, — сказала мать.
Он нашёл перекись, вату, пластырь. Руки у него были в мазуте от чужой машины, на которой он доехал от вокзала, и он сначала долго тёр их на кухне хозяйственным мылом, а потом уже промывал Ольгин палец. Она смотрела на его макушку и молчала.
— Давно? — спросил он, не поднимая головы.
— Что давно?
— Всё.
Она подумала.
— Два года как нашли. В левой. Оперировали позапрошлой осенью, потом химия. В феврале сказали, что вернулось. В печень.
Сергей заклеил палец, разгладил пластырь дважды, потом ещё раз, и только тогда сел на пол возле дивана.
— Я тебе звонил в феврале.
— Я говорила, что грипп.
— Я тебе звонил в марте, в апреле, в мае.
— Мама говорила, что я в пекарне.
— Ты в пекарне не работаешь.
— Уже год как нет.
Он смотрел на её ноги в шерстяных носках. Носки были его, старые, с дыркой над пяткой, он их оставил тут четыре года назад.
Валентина Петровна вошла, поставила на стол чашку с водой, будто это что-то решало.
— Сергей, ты не кипятись. Мы её не бросали. И к врачам возили, и лекарства покупали. Ты в больницу поезжай, спроси, там карточка толщиной с руку.
— Мам, — сказал он спокойно. — Ты выйди пока.
— Это мой дом.
— Я знаю, чей это дом. Крышу на нём кто перекрывал?
— Ты деньги слал, я не отказываюсь.
— Выйди.
Она вышла. Через минуту во дворе заскрипел шланг — она стала мыть дорожку от осколков и крови, потому что скоро гости.
Ольга рассказывала кусками, не по порядку, всё время сбиваясь на то, что «зря он приехал так, надо было предупредить, она бы хоть косынку надела». Что первый год после операции было ничего, она даже работала. Что деньги на обследования брались из «общего», и каждый раз это был отдельный разговор с Валентиной Петровной, и каждый раз она сначала говорила «конечно», а потом оказывалось, что как раз сейчас нет. Что в марте ей назначили курс в областном, и надо было ездить, а с общественным транспортом после капельниц она не справлялась — её рвало в автобусе, один раз прямо на сиденье, и она с тех пор боялась. Такси туда-обратно — тысяча двести. Мать сказала: денег нет, потерпи, у Кристины свадьба.
— И ты пропустила курс.
— Три. — Она поправилась: — Ну, два с половиной. Потом врач ругалась.
— А почему ты мне не сказала?
Она долго молчала.
— Сначала думала — прооперируют, и ты не узнаешь. Ты бы вахту бросил, а мы копили. Потом… — она пожала плечами под пледом. — Мама Валя говорила: он молодой, ему сорока нет, зачем ему такое. Найдёт себе здоровую. И я как-то… согласилась, что ли.
— С чем ты согласилась?
— Что зачем тебе такое.
Он встал, вышел в сени и постоял там, упершись лбом в холодную стену за вешалкой. Из кухни слышался голос Кристины, она по телефону говорила кому-то: «Да нормально всё, приезжайте, просто брат с вахты вернулся, неожиданно».
Гости приехали в четыре. Артём оказался щуплым парнем в белой рубашке, его родители — вежливые люди лет пятидесяти, с тортом и с бутылкой в пакете. Стол уже был накрыт в саду под яблоней: холодец, салаты, запечённая курица, водка в графине.
Сергей вышел к ним в чём был — в дорожной футболке, с двухдневной щетиной.
— Здравствуйте. Сергей, брат.
— Очень приятно, нам Кристиночка рассказывала, — сказала мать Артёма. — Вы же на Севере?
— Был.
Он постоял, посмотрел на стол, на курицу, на новую скатерть.
— Вы садитесь, ешьте. У нас в доме больной человек, я её сейчас в больницу повезу, так что вы не обращайте внимания.
Кристина побелела.
— Серёжа.
— Что? Люди в семью входят, пусть знают, кто в семье.
— Кто больной? — спросил отец Артёма.
— Жена моя. Онкология. Она вон в бане живёт, чтобы вам аппетит не портить.
Никто ничего не сказал. Мать Артёма посмотрела на Валентину Петровну, потом на торт в своих руках, и торт этот вдруг стал в её руках очень заметным.
— Может, помощь нужна? — спросил Артём. — У меня машина.
— Спасибо, у меня свои ноги и телефон.
Он вызвал такси, вынес Ольгу через двор мимо стола, мимо холодца, мимо белой рубашки. Она уткнулась ему в плечо и шептала: «Господи, стыд-то какой, Серёжа, ну зачем». Кристина догнала их у калитки.
— Ты доволен? Ты вообще понимаешь, что ты сделал?
— Понимаю.
— Она бы тут посидела два часа, ей что, тяжело? Два часа!
Он ничего не ответил, потому что подъехало такси.
В приёмном отделении их продержали до девяти. Гемоглобин был шестьдесят четыре. Молодой дежурный врач сказал, что госпитализирует, и посмотрел на Сергея так, как смотрят на мужа, который довёл.
Врача Ольги — Инну Марковну, невысокую женщину с усталым лицом — он поймал на следующее утро в коридоре диспансера.
— Вы кто ей?
— Муж.
— Впервые вас вижу. — Она листала карту. — Я вашу жену наблюдаю с двадцать третьего года. Она всегда одна приходила или со свекровью.
— Я работал на Севере.
— Понятно. — Инна Марковна не стала комментировать. — Ситуация такая. Прогрессирование, очаги в печени, есть в костях. Это не лечится в смысле «вылечится». Это лечится в смысле «живёт дальше и живёт нормально», иногда годы. Но нужна регулярность, а у нас с ней регулярности нет. Она в апреле пропала на два месяца, я звонила, мне сказали, что она в деревне.
— Она не была в деревне.
— Я догадываюсь.
Он спросил про деньги. Инна Марковна сказала, что основное — по ОМС, что схема есть, что платить нужно за такси, за питание, за то, чтобы человек не мыл полы после капельницы, и за то, чтобы кто-то сидел рядом. Больше почти ни за что.
— Ей нужен уход и покой. У неё сейчас, извините, всё держится на упрямстве.
Сергей вышел на крыльцо диспансера и стоял там минут двадцать, глядя на курящих мужиков в пижамах.
Потом он поехал в банк.
Выписку сделали за полчаса. Он сидел в кресле у стеклянной перегородки и водил пальцем по строчкам: перевод на карту Гуляевой В. П. — восемьдесят пять тысяч, девяносто, сто десять, снова восемьдесят пять. Четыре года, с редкими пропусками. Он и сам знал, сколько отправил, — примерно четыре миллиона двести, — но одно дело знать, а другое видеть, как это тянется страницу за страницей.
Он вернулся в дом на Красноборской вечером. Со стола уже убрали, скатерть висела на верёвке. Мать сидела на кухне и чистила молодую картошку.
— Как она? — спросила Валентина Петровна.
— Переливание делают.
— Ну слава богу.
Он сел напротив, положил на клеёнку сложенные листы.
— Мам, где деньги?
Она не перестала чистить.
— Какие деньги, Серёж. Ты живёшь так, будто я их в банку складывала. Ты четыре года ел где? На Севере. А тут дом, тут газ, тут налоги, тут крыша, которую ты вспоминаешь. Тут Кристинка училась платно, три года.
— Она бюджет не прошла на четыре балла, я помню, я сам согласился.
— Вот. И машину ей взяли, ей на работу в Дядьково ездить.
— Дальше.
Мать положила нож.
— И квартиру взяли. Студию на Тутаевском. Первый взнос два двести, остальное в ипотеке, платим.
— Кто платит?
— Я плачу. Из твоих.
Сергей смотрел на её руки. Руки были в земле.
— А Ольге на такси тысячи двести не было.
— Не было, — сказала Валентина Петровна. Она сказала это твёрдо и, кажется, даже с облегчением, что наконец говорит вслух. — Не было и нет. Серёжа, я тебе честно скажу, ты потом хоть проклинай. Кристинке двадцать шесть, ей жить пятьдесят лет. А Оле врачи ещё в прошлом году сказали, что дело плохое. Я сидела в коридоре и слышала. Что мне было делать? Вкладывать в яму?
— В какую яму?
— Ты меня понял.
Он встал и отошёл к окну, потому что руки у него сами сжимались, а мать была старая женщина с давлением.
— Ты ей есть не давала.
— Я говорила, чтобы она вела себя. Она посуду била, у неё руки не держат, я третий сервиз за год. Я не изверг, Сергей, я её и в больницу возила, и кашу ей варила, и волосы её с подушки собирала. А что голос повышала — так у меня сил тоже не бесконечно. Я к ней сиделкой не нанималась. Я мать твоя, а не её.
— Она моя жена.
— А ты где был? — Валентина Петровна вдруг заплакала, зло, некрасиво. — Четыре года! Ты хоть раз приехал? Ты в позапрошлом году отпуск взял и в Сочи поехал с мужиками, я всё знаю, Кристинке фотки скидывал. Ты бы её раз в месяц по-человечески расспросил — она бы тебе всё выложила. Она ждала, что ты спросишь. Она мне сама говорила: он же услышит по голосу.
Он стоял к ней спиной и молчал, потому что это было правдой.
— Так что не одна я тут виноватая, — сказала мать уже тише. — Не одна.
Ночевал он в бане. Там стояла железная кровать с продавленной сеткой, тумбочка с лекарствами, на гвозде висела косынка. Под кроватью нашлась картонная коробка из-под обуви: рецепты, чеки, направления, старый кнопочный телефон с треснувшим экраном и пачка выписок. В выписке за март была строчка «пациентка от госпитализации отказалась (семейные обстоятельства)».
Утром он забрал из тайника под шифером свои документы — паспорт моряка там не лежал, лежала трудовая, — и поехал смотреть квартиры. К обеду снял двушку на Суздалке, шестого этажа, с лифтом. Двадцать восемь тысяч плюс залог. На карте у него было триста сорок тысяч расчётных и премия.
Ольгу выписали через шесть дней, с гемоглобином восемьдесят девять и с назначенной на понедельник капельницей. Она вышла из корпуса в косынке и в его старой ветровке, огляделась и спросила:
— Мы к маме?
— Мы к себе.
В квартире была чужая мебель, чужие шторы в подсолнухах и запах чужого стирального порошка. Ольга обошла обе комнаты, потрогала подоконник и села на край дивана в верхней одежде.
— Серёж, это же дорого.
— Дорого.
— А работа?
— Устроюсь. Тут краны есть, и без кранов есть. Не пропадём.
Она вдруг сказала:
— Ты со мной по обязанности?
Он сел рядом.
— Оль.
— Нет, ты не обижайся. Ты меня четыре года не видел. Ты меня помнишь другой. У меня одной груди нет, и волос нет, и я по ночам встаю четыре раза. Ты приехал, увидел, как со мной обращаются, и разозлился. Это понятно. Но злость — она пройдёт, а я останусь такая.
— Ты хочешь, чтобы я тебя уговаривал?
— Не знаю. Наверное, хочу.
— Уговаривать не буду. — Он снял с неё ветровку, повесил на спинку стула. — Я тебе просто скажу: я больше никуда не уеду. Всё.
Она заплакала, но недолго, минуты две, потом попросила чего-нибудь солёного, и он пошёл в магазин за огурцами.
Работу он нашёл на четвёртый день — монтажником в фирму, которая ставила ангары и склады, платили сто десять и обещали больше зимой. Ездил он теперь не на вахту, а на Резинотехнику, к восьми, и в понедельник и четверг отпрашивался и возил Ольгу на капельницы.
Кристина позвонила через две недели.
— Серёж, ну сколько можно. Мама плачет.
— Хорошо.
— Что «хорошо»?
— Хорошо, что плачет. Значит, чувствует что-то.
— Ты вообще... — Кристина набрала воздуха. — Артём после того случая три дня со мной не разговаривал. Его мать сказала: «Хорошая семья, конечно, больную в бане держат». Ты понимаешь, что ты мне жизнь чуть не сломал?
— Кристин, ты в квартире сейчас?
— В какой?
— На Тутаевском. Студия, двадцать шесть метров, второй этаж.
Она молчала.
— Мне мама сказала, что это она копила, — произнесла Кристина наконец, и голос у неё был не такой уверенный.
— Копила из моего.
— Ну и что мне теперь, продавать?
— Не надо продавать. Мне сейчас нужны деньги на текущее. Отдай, что можешь.
Она бросила трубку.
Приехала она через неделю, в субботу, поднялась на шестой этаж, поставила в прихожей пакет с мандаринами и творожками и сунула Сергею конверт.
— Двести восемьдесят. Это со свадебных, мы всё равно ресторан отменили, в кафе будем. Больше нет, я честно.
Ольга вышла из комнаты в косынке.
— Кристин, ты проходи.
— Не, я так.
Они постояли в прихожей втроём, и это было хуже любого скандала.
— Оль, — сказала Кристина, глядя в сторону, — я тогда не потому, что ты страшная. Я просто… у меня всё срывалось три раза, а тут наконец, и я думала — сейчас увидят, начнут спрашивать, что да как, и весь день будет про это. Я не думала, что ты там на коленях. Я думала, ты тарелку уронила и сейчас соберёшь.
— Ты в окно смотрела, — сказал Сергей.
— Смотрела.
— И видела кровь.
— Видела. — Кристина заплакала. — Видела и всё равно крикнула. Мне что, теперь под поезд?
Ольга подошла и обняла её. Сергей отвернулся и ушёл на кухню, потому что не мог этого видеть, и потому что понимал: жена его прощает не сестру, а себя — за все два года, когда позволяла с собой так.
Мать приехала в августе, без звонка. Ольга была на дневном стационаре, Сергей отпросился с работы и как раз чинил слив под раковиной. Он открыл дверь с разводным ключом в руке.
— Пустишь? — спросила Валентина Петровна.
Она прошла, села на табурет, поставила у ног сумку с банками — огурцы, кабачковая икра, компот из вишни.
— Оля где?
— На капельнице.
— Как показатели?
— Печень отвечает. Врач говорит, полгода точно продержим, а там посмотрим.
— Ну и слава богу. — Мать помолчала. — Я, Серёж, не мириться пришла. Я знаю, ты не простишь. Я к тому, что дом-то мой на две головы, я завещание переписала на Кристину. Чтобы ты не думал потом, что я тебе чем-то обязана.
Он положил ключ на стол.
— Мам, я на дом не претендую.
— Вот и хорошо. — Она встала, но не ушла, а стояла и мяла ручки сумки. — Ты не думай, я не рада. Я ночами лежу и думаю. Только я по-другому не могла. Я всю жизнь считала, куда копейку деть, чтобы она не пропала. А в неё девать было — как в песок.
— Она человек.
— Она человек, — согласилась мать. — А я не святая.
Она ушла. Банки Сергей отнёс на балкон и не открывал их до зимы, а потом всё-таки открыл, потому что икра была хорошая, и Ольга её любила.
В сентябре Ольге стало заметно лучше: она сама ходила в магазин через двор, отросли волосы, короткие и почему-то тёмные, темнее прежних. Инна Марковна, глядя на очередной снимок, сказала: «Ну вот, а вы хоронились».
В конце сентября Ольга попросила съездить на Красноборскую.
— Зачем?
— Там моё осталось. Бабушкина машинка швейная и коробка с фотографиями. Мамины там, и мои детские. Я всё думаю — вдруг выкинут.
— Я один съезжу.
— Нет. Я сама зайду.
Они приехали в воскресенье. Кристина с Артёмом красили забор, оба в пятнах зелёной краски. Артём кивнул Сергею как знакомому. Валентина Петровна вышла на крыльцо в халате, увидела Ольгу и первым делом сказала:
— Волосы-то отросли.
— Отросли.
— Тёмные какие.
— Инна Марковна говорит, так бывает.
Мать пошла в дом и вынесла коробку сама, а машинку из чулана вытащил Артём и поставил в багажник. Никто никого не звал к столу, и это оказалось легче всего.
Уже у калитки — той самой, с косым столбом, — Валентина Петровна вдруг сказала в спину:
— Оль, ты прости меня.
Ольга остановилась. Постояла, держась за штакетину.
— Валентина Петровна, я вас простила ещё в июне. Я вас просто видеть не хочу, это другое.
Она села в машину и пристегнулась. Сергей поставил коробку ей на колени, обошёл капот, сел за руль.
— Поехали, — сказала Ольга, снимая крышку с коробки. — А то у меня в час укол.
