— Меня на две недели отправляют в командировку за границу, — радостно сообщил Сергей, едва переступив порог квартиры.
Алина подняла голову от ноутбука. На экране висела незаконченная заявка для выставочного зала, рядом лежал блокнот с пометками, а в коридоре муж уже снимал куртку с таким видом, будто принёс не рабочую новость, а выигрышный билет.
— За границу? — переспросила она. — Вас же давно никуда не отправляли.
— Вот именно, давно, — Сергей быстро прошёл на кухню, открыл холодильник и достал бутылку воды. — Проект ожил. Руководство решило, что без личного присутствия не обойтись.
Он говорил легко, даже слишком легко. Обычно перед командировками Сергей ворчал: то аэропорт далеко, то пересадки неудобные, то опять придётся сидеть на совещаниях с людьми, которые любят показывать презентации по три часа. А тут он сиял. Быстро пил воду, улыбался, заглядывал в телефон, будто там уже начиналось его новое приключение.
— Какая страна? — спросила Алина.
— Сербия. Белград. Потом, возможно, ещё один день в Нови-Саде, если партнёры потянут встречу.
— На две недели ради встреч?
— Там обучение, переговоры, демонстрация оборудования. Всё вместе. Ты же знаешь, как у нас любят растягивать.
Алина кивнула. За десять лет брака она привыкла к его рабочему ритму. Сергей занимался техническими поставками для медицинских лабораторий, часто ездил по регионам, иногда пропадал на несколько дней. В их семье это не было поводом для тревоги. Он присылал сообщения, звонил вечером, привозил ей магниты, которые она никогда не просила, и смешные местные сладости.
Но в этот вечер он был другим. Не усталым человеком, которому снова придётся паковать чемодан, а мальчишкой перед каникулами. Доставал из шкафа рубашки, примерял пиджак, спрашивал, где его дорожный несессер, и даже сам проверил срок действия паспорта. Обычно этим занималась Алина, потому что Сергей вспоминал о документах в последний момент.
— Ты прям счастлив, — заметила она.
Он замер на секунду, но тут же усмехнулся.
— А что, нельзя? Надоело мотаться по одним и тем же городам. Хоть воздух сменю. Да и премия за проект обещана.
— Про деньги не начинай, — спокойно сказала Алина. — Я не про это.
— А про что?
— Просто ты давно так не радовался работе.
Сергей подошёл к ней сзади, положил ладони ей на плечи и поцеловал в макушку.
— Может, я просто устал от рутины. Две недели — и обратно. Не успеешь соскучиться.
Алина улыбнулась, но внутри что-то тихо сдвинулось. Не подозрение, нет. Скорее тонкая царапина на привычной картине. Маленькая деталь, которая не портила рисунок, но заставляла присмотреться.
Следующие дни Сергей жил предстоящей поездкой. Купил новый чемодан, хотя старый был вполне цел. Выбрал дорогой парфюм, которым раньше пользовался только по праздникам. Вечерами переписывался в телефоне и, когда Алина подходила, быстро блокировал экран. На её вопрос отвечал, что коллеги уточняют расписание.
— Ты будто не в командировку едешь, а на медовый месяц, — однажды сказала она полушутя.
Сергей засмеялся слишком громко.
— С тобой бы на медовый месяц поехал. А там — работа, конференц-залы и кофе из автомата.
Через три дня он улетел. Алина проводила его до такси. Сергей обнял её крепче обычного, пообещал писать каждый день и уже в машине махнул ей рукой через стекло. Она стояла у подъезда, пока такси не свернуло за угол, потом поднялась домой.
Первую неделю всё выглядело нормально. Сергей писал утром и вечером. Прислал фотографию гостиничного номера: аккуратная кровать, белая чашка на столике, серый ковролин. Потом снимок из ресторана: тарелка с мясом и овощами, бокал воды, край чужой руки в углу кадра. На следующий день — конференц-зал, экран с английской надписью, несколько спин в деловых костюмах. Ещё позже — вид из окна гостиницы на вечерний город.
Алина не искала подвоха. Она отвечала коротко и тепло, рассказывала, что у неё на работе сорвался подрядчик, что сосед сверху опять сверлил утром, что бабушка звонила и просила помочь записаться к врачу. Сергей отвечал смайлами, иногда голосовыми. В голосе слышался шум улицы, музыка, чужие разговоры.
На шестой день ей позвонила Неля, бывшая коллега Сергея. Когда-то они дружили семьями, потом Неля ушла из компании, развелась с мужем и связь стала редкой, но доброжелательной. Она позвонила по делу: хотела пригласить Алину на небольшую ярмарку мастеров, где искала оформление стенда для своего нового проекта.
Они поговорили минут пятнадцать, обсудили материалы, сроки, потом Неля спросила:
— А Сергей как? Всё там же работает?
— Да. Сейчас как раз в командировке.
— В какой?
— В Белграде. На две недели.
На другом конце стало тихо. Не драматично, не многозначительно, просто Неля перестала шуршать бумагами.
— В Белграде? — переспросила она.
— Да. А что?
— Странно. Я недавно с Вадимом из их отдела общалась. Он говорил, что зарубежные поездки им временно заморозили. У них же внутренний аудит, всё режут, даже региональные выезды согласовывают через три подписи.
Алина медленно повернулась к окну. За стеклом вечерний двор жил обычной жизнью: женщина несла пакет из магазина, подросток катил самокат, у лавочки лаяла маленькая собака.
— Может, это другой проект, — сказала она.
— Может, — быстро согласилась Неля. Слишком быстро. — Я не утверждаю. Просто удивилась.
Они попрощались спокойно. Алина ещё минуту держала телефон в руке, не глядя на экран. Она не была женщиной, которая после одного чужого слова устраивает допрос. Но Неля никогда не любила сплетни. Если она удивилась, значит, причина была.
Вечером Сергей прислал фото из кафе. На столе лежало меню на английском, рядом стояла чашка кофе, в отражении стеклянной витрины виднелись огни улицы. Алина увеличила снимок машинально, почти не думая. Сначала посмотрела на вывеску за стеклом, потом на отражение. И замерла.
За Сергеем, чуть сбоку, отражалась женская фигура в светлом жакете. Лица не было видно, но поза казалась знакомой: одна рука у подбородка, другая держит телефон. Алина увеличила ещё. Картинка распалась на пиксели, но на плече женщины висела сумка с яркой металлической пряжкой в форме листа.
Эту сумку Алина знала.
Она видела её на корпоративе полгода назад у Кристины, сотрудницы из отдела маркетинга. Тогда Кристина весь вечер рассказывала, что купила сумку в маленьком магазине в Петербурге и такой второй ни у кого не будет. Алина запомнила не сам рассказ, а то, как Сергей смеялся рядом с Кристиной. Слишком внимательно, слишком охотно. Но тогда рядом были люди, музыка, общее застолье, и Алина не придала этому значения.
Теперь сумка висела в отражении витрины за границей, где Сергей якобы находился в рабочей командировке.
Алина положила телефон экраном вниз и встала. Пальцы у неё стали холодными, хотя в квартире было тепло. Она прошла в ванную, умылась, посмотрела на себя в зеркало. Лицо было обычным, только взгляд стал жёстче. Не заплаканный, не растерянный. Собранный.
Она вернулась на кухню, открыла ноутбук и начала проверять.
Первым делом посмотрела сайт гостиницы, которую Сергей случайно показал на фото. Название было видно на папке рядом с чашкой. Отель действительно находился в Белграде. Значит, он не соврал полностью. Это даже сильнее раздражало: ложь была не грубой, а аккуратно собранной из правды.
Потом Алина нашла страницу кафе с последнего снимка. На фотографиях в отзывах была та самая витрина. В одном из свежих отзывов, выложенном туристом утром, на заднем плане случайно попала пара: мужчина в тёмной рубашке и женщина в светлом жакете. Лица были смазаны, но Алина узнала Сергея по жесту — он держал стакан двумя руками, как всегда, когда пил горячее.
Она долго смотрела на снимок. Не потому, что сомневалась. Просто мозг упрямо пытался найти безопасное объяснение: коллега, случайная встреча, общий проект, групповая поездка. Но рядом с ними не было группы. Они сидели слишком близко. Женщина наклонилась к Сергею так, как не наклоняются к случайному коллегe.
Алина не стала звонить мужу. Вместо этого она написала Неле: «Ты можешь узнать, Сергей официально в командировке или в отпуске? Без шума».
Неля ответила через сорок минут: «Он взял отпуск. Две недели. В графике стоит отпуск с понедельника».
Алина перечитала сообщение несколько раз. В груди стало тесно, но не от слёз. Скорее от того, что за десять лет привычная комната вдруг оказалась декорацией, где часть предметов нарисована на картоне.
Он не просто изменял. Он подготовился. Сказал про командировку, придумал страну, присылал фото, выдерживал расписание сообщений. Его радость перед отъездом была настоящей, потому что он ехал не работать, а отдыхать с женщиной, ради которой смог смотреть жене в глаза и спокойно собирать чемодан.
Алина открыла семейный шкаф в прихожей и достала папку с документами. Квартира, в которой они жили, была её собственностью. Её отец оставил жильё ей по наследству, и Алина вступила в права ещё до брака. Сергей был в ней зарегистрирован, но владельцем не являлся. За годы брака они купили машину и часть техники, но крупных общих покупок почти не было. Детей у них не было. Раньше Алина иногда переживала из-за этого, особенно когда родственники задавали вопросы. Теперь впервые подумала об этом без боли: хотя бы ребёнка не придётся втягивать в чужую ложь.
На следующий день она не пошла на работу в офис, взяла удалённый день. Ей нужно было не рыдать и не метаться, а понять, что делать дальше. Она позвонила юристу, с которым когда-то пересекалась по оформлению наследства, и коротко описала ситуацию без лишних подробностей.
— Квартира ваша личная, получена по наследству? — уточнила юрист.
— Да.
— Она не делится. Если детей нет и оба согласны, развод через ЗАГС. Если он будет уклоняться или возникнет спор по имуществу — через суд. По квартире он прав собственности не получает, но если зарегистрирован, вопрос снятия с регистрационного учёта лучше решать аккуратно. Сначала попробуйте договориться добровольно.
Алина записала всё в блокнот. Потом открыла банковское приложение и проверила свои счета. Сергей не имел доступа к её личным накоплениям. Общая карта использовалась для бытовых расходов, но крупные суммы там не держались. Она перевела свою часть остатка на личный счёт, оставив достаточно на текущие платежи. Не из мести. Просто больше не хотела, чтобы её деньги обеспечивали чужой отдых, пусть даже косвенно.
Через два дня Сергей прислал ей фото на фоне реки. Он стоял в солнцезащитных очках, улыбался и писал: «Тут красиво, тебе бы понравилось».
Алина посмотрела на снимок и ответила: «Наверное».
Он не заметил холода. Или сделал вид, что не заметил.
Вторая неделя его отсутствия стала для Алины временем странной ясности. Она ходила на работу, оформляла выставочные заявки, помогала бабушке с записью в поликлинику, покупала продукты, отвечала коллегам. Вечером проверяла новые фото Сергея, сохраняла их в отдельную папку, делала скриншоты переписки. Она не знала, пригодится ли это юридически, но ей было важно иметь перед собой доказательства не для суда, а для себя. Чтобы потом, когда он начнёт говорить, что она всё придумала, у неё не дрогнула память.
Однажды она нашла страницу Кристины в социальной сети. Та выкладывала только нейтральные кадры: чашка кофе, улица, фрагмент здания, женская рука на перилах. Без лиц, без геометок. Но на одном снимке в отражении окна мелькнул Сергей. На другом — край того самого чемодана, который Алина помогала ему выбирать в магазине.
Алина закрыла страницу и долго сидела перед тёмным окном, пока экран ноутбука не погас сам.
Телефон зазвонил в половине десятого. Номер был городской, незнакомый.
— Алина Викторовна? Извините за поздний звонок. Марина Львовна, служба внутреннего контроля. Мы не можем связаться с Сергеем Павловичем уже четвёртый день.
— Он за границей, — сказала Алина. — В командировке.
В трубке коротко зашуршали бумаги.
— У нас в графике отпуск, — ровно ответила Марина Львовна. — Он должен был явиться в четверг, мы переносили дважды. Передайте, пожалуйста, что дальше переносить не будем. И что его телефон в роуминге вполне ловит наши сообщения, я вижу отметки о доставке.
Алина стояла посреди кухни и смотрела на две чашки в сушилке. Одна была её, вторая — его, с отбитым краем, которую он не разрешал выбрасывать.
— А по какому вопросу вы его ищете?
— По рабочему, — сказала Марина Львовна и попрощалась.
Значит, не только она искала Сергея. Значит, кто-то в его собственной компании ждал его в четверг, а он в это время пил кофе у витрины и держал стакан двумя руками. Алина всю неделю думала о женщине в светлом жакете, и только сейчас поняла, что не задала себе другого вопроса: почему человек, которому обещана премия за оживший проект, не отвечает на звонки службы внутреннего контроля.
Она набрала мужа. Гудки шли долго, потом сорвались. Через двадцать минут пришло сообщение: «Связь тут ужас. Завтра созвон с партнёрами, потом наберу».
А ещё через час — второе, без предисловий: «Слушай, можешь скинуть тысяч триста? Банк заблокировал карту, тут надо оплатить, не разберусь до понедельника».
Алина открыла приложение. Общая карта работала, по ней в тот же день прошла оплата такси в Белграде — восемьсот с чем-то динаров. Никакой блокировки не было.
Она набрала ответ, стёрла, набрала снова: «Завтра посмотрю, сейчас лимит».
Он ответил сразу: «Ты серьёзно? Мне тут неудобно перед людьми».
Раньше в конце каждой поездки он спрашивал одно и то же: «Что привезти?» Она всегда отмахивалась, а он всё равно вёз магнит и какую-нибудь местную дрянь в цветной обёртке. В этот раз он не спросил ни разу.
Утром она позвонила Неле. Без предисловий, потому что предисловия закончились.
— Ты знала?
Неля молчала секунды три. Слышно было, как у неё щёлкнула зажигалка — она бросала курить лет пять и, видимо, не бросила.
— Что именно?
— Всё, что ты хотела мне сказать, когда звонила про стенд.
— Алин…
— Не надо. Просто скажи, когда.
— В марте, — сказала Неля. — В Питере. Я на конференцию ездила. Они выходили из магазина на Рубинштейна, она с пакетом, он ей дверь придержал. Я даже подошла, поздоровалась. Он сказал: рабочая группа. И весь оставшийся день писал мне в мессенджер про поставщиков, которых я знать не знаю.
Алина смотрела в стену. Сумка. Кристина рассказывала на корпоративе, что купила её в маленьком магазине в Петербурге и второй такой ни у кого не будет. Значит, Алина полгода носила в памяти доказательство и принимала его за пустой женский трёп.
— Полгода, — сказала она. — Ты полгода молчала.
— Я не молчала. Я тебе позвонила.
— Ты позвонила про ярмарку.
— А как надо было? — Неля повысила голос, и в нём было не оправдание, а старая, слежавшаяся злость. — Мне про моего в своё время рассказали. Подруга. Прямо, честно, за столом, при третьем человеке. Я потом два года жила так, будто меня раздели на площади. И с подругой той больше не разговариваю, хотя она ни в чём не виновата. Я не хотела быть той, кто это сделал с тобой. Я хотела, чтобы ты сама.
— Я сама, — сказала Алина. — Спасибо, что дала ниточку.
— Не язви.
— Я не язвлю. — Она помолчала. — Узнай ещё одну вещь. Зачем его ищет внутренний контроль.
— Нет, — быстро ответила Неля. — Всё, Алин. Я в этом городе работаю. Я тебе уже нарушила всё, что можно, когда посмотрела график отпусков через Вадима. Стенд я тебе оплачу, дружить с тобой буду, но лазить больше не пойду.
Вадим позвонил сам, вечером следующего дня. Голос у него был такой, будто он говорил из подъезда, отойдя от квартиры.
— Алина, здравствуйте. Серёга трубку не берёт. Он вам пишет вообще?
— Пишет.
— Скажите ему, чтобы вернулся. Пожалуйста. — Вадим шумно выдохнул. — У нас проверка по поставкам за два года. Там фирма-посредник, через которую шли расходники. Цены выше рынка процентов на сорок. Договоры вёл он, а заявки визировал я, потому что он меня просил, а я подписывал не глядя, потому что мы десять лет вместе работаем. И теперь я сижу и объясняю, почему у меня подпись под каждой второй бумажкой.
— Сколько? — спросила Алина.
— Два триста, — сказал Вадим. — Два миллиона триста тысяч. Плюс-минус.
Она аккуратно положила телефон на стол, как будто он мог разбиться, и села.
Вечером Сергей позвонил сам — по видео, впервые за поездку. За его спиной была гостиничная стена и край шторы.
— Ну что ты как неродная, — начал он весело. — Три дня отмалчиваешься.
— Тебя ищет Марина Львовна.
Улыбка у него не исчезла, а как-то съехала набок.
— Кто?
— Внутренний контроль. Она мне звонила. Сказала, что ты в отпуске.
— Бред какой-то. — Он потёр переносицу. — У них там перепутали, я же говорил, аудит, всё режут, вот и оформили как отпуск, чтобы не согласовывать. Это техническая история.
— Серёж. У тебя в графике отпуск с понедельника.
— Ты откуда знаешь, что у меня в графике? — Он придвинулся к камере. — Вадим, что ли? Вадик тебе звонит?
Она поняла, что сделала, ровно в ту секунду, когда произнесла имя. Точнее, не произнесла — не успела, но и не понадобилось.
— Никто мне не звонит.
— Ну конечно.
Он отключился первым. Через два часа Вадим прислал сообщение: «Спасибо большое». И больше на её звонки не отвечал никогда. Позже она узнала, что ему объявили выговор и сняли квартальную премию — не за неё, за подписи. Но извиниться было не перед кем: он просто перестал брать трубку.
Сергей вернулся на двенадцатый день, без предупреждения, в десять утра. Алина услышала, как в замке проворачивается ключ, и не встала.
Он вкатил в прихожую новый чемодан. Загорел, похудел, рубашка помята в дороге. Пахло от него тем самым парфюмом, который он раньше берёг для праздников.
— Привет, — сказал он.
Потом, по привычке, которой было десять лет, полез в боковой карман, достал магнит — красная крепость над двумя реками — и прилепил на холодильник, к остальным. Рука сделала это раньше головы. Он посмотрел на свою руку, на холодильник, и опустился на табуретку.
— Я всё расскажу.
— Расскажи.
И он рассказал — так, как рассказывают люди, которым нужно не облегчение, а результат. Да, была Кристина. Да, глупость, накопилось, «мы с тобой давно как соседи», «ты вечно в своих заявках». Да, отпуск. Он говорил, а Алина сидела и смотрела, как он ни разу не сказал «прости» — он сказал «я всё закончил», «это уже неважно», «я приехал разбираться».
— Два триста, — сказала она, когда он замолчал.
Он поднял голову.
— Марина Львовна?
— Вадим. Который тебе больше не Вадик.
Сергей встал, налил себе воды, выпил стоя, как в тот вечер, когда объявил про командировку.
— Мне дали десять дней, — сказал он наконец. — Если я возвращаю сумму, заявления не будет. Просто уволят по собственному, и всё. Если нет — материалы уходят в полицию. У меня есть четыреста тысяч и машина. Мать продаёт квартиру в Туле, но это два месяца минимум, а у меня десять дней.
Он посмотрел на неё прямо, впервые за утро.
— Квартира твоя. Оформи залог. Под неё дадут сразу, я всё узнал. Погашу за два года, я найду работу.
— Ты уже узнал, — повторила Алина. — До того, как приехал.
— Я в самолёте узнал, а что мне было делать? — Он повысил голос и тут же сбавил. — Алин. Десять лет. Я в эту квартиру ремонт вкладывал, кухню делал, окна менял. Я не прошу подарить. Я прошу не дать мне сесть.
— На какие деньги ты делал кухню, Серёж?
Он молчал.
Она встала, открыла ящик, где лежали чеки и гарантийные талоны, которые она хранила по привычке от отца, и выложила их на стол. Кухня — прошлый май, четыреста двадцать. Серьги на её сорокалетие — девяносто. Калининград на майские, вдвоём, с гостиницей у моря — сто тридцать. «Премия», «премия», «премия».
— Это тоже оттуда?
— Не всё, — сказал он.
— А что не оттуда?
Он не ответил. И тогда сказал главное — то, ради чего, наверное, и приехал:
— Ты, кстати, тоже там есть.
— Где?
— В бумагах. Два года назад я тебе на карту сто восемьдесят перевёл, помнишь? Сказал, у меня лимит, коллега за оборудование возвращает. Ты приняла и сняла наличкой, я тебя попросил. Это в выписках. Так что мы с тобой в одной лодке, Алина. Ты просто пока не поняла.
Она вспомнила: сентябрь, дождь, она стояла в банкомате у метро и злилась, что приходится тащить пачку денег в сумке. Он тогда ждал её на улице и сказал: «Ты моя палочка-выручалочка».
— Ты это сейчас угрожаешь мне? — спросила она спокойно.
— Я объясняю расклад.
Вечером позвонила Валентина Ивановна из Тулы. Голос у неё был бодрый, командирский, как всегда.
— Алиночка, ты не переживай. Я уже риелтору позвонила, женщина хорошая, обещает быстро. Серёженька говорит, там путаница с документами на фирме, его подставили. Он мальчик честный, ты же знаешь.
Алина держала трубку и слушала, как женщина, которой шёл семьдесят третий год, спокойно рассказывает, что переедет к сестре в Щёкино и что «двушку жалко, но что она, важнее сына, что ли».
Можно было промолчать. Промолчать было легко и почти прилично.
— Валентина Ивановна, — сказала Алина. — Он был не в командировке. Он две недели отдыхал в Сербии с женщиной из своего отдела. Деньги на это — оттуда же, откуда недостача. Я вам это говорю не чтобы вас ударить. Я говорю, потому что вы продаёте квартиру и должны знать, за что именно.
В трубке долго ничего не было. Потом Валентина Ивановна кашлянула.
— Всё равно продам, — сказала она. — Он мой.
И положила трубку. Больше они в тот год не разговаривали.
С Кристиной Алина встретилась сама. Написала коротко, без угроз, и та неожиданно согласилась — в кофейне у их бизнес-центра, в обеденный перерыв. Сумка с металлическим листом стояла на соседнем стуле.
— Я вам ничего не должна, — сказала Кристина сразу, помешивая капучино. — Но раз пришли, спрашивайте.
— Я не спрашивать. Я сказать. Квартира, которую вы собирались продавать, — моего отца. Она куплена не в браке. Продавать её никто не собирался никогда.
Кристина медленно поставила чашку.
— Он говорил, что вы живёте как соседи. Что подали документы весной и ждёте, пока продастся квартира, чтобы разъехаться. — Она усмехнулась одной стороной рта. — Я, между прочим, за поездку половину заплатила. Свои. Чтобы никто потом не сказал, что я на чужие каталась.
— На чужие вы всё равно катались. Просто не на мои.
— Я не знала.
— Вы не проверяли, — сказала Алина. — Это разные вещи. Я тоже десять лет не проверяла, так что мы с вами тут почти коллеги.
Кристина отвернулась к окну. Потом сказала, тише:
— Вы можете его вытащить. Вам это ничего не стоит, у вас же квартира.
— Мне это стоит квартиры, — ответила Алина и встала.
Три дня она не спала нормально. Ходила на работу, доделала заявку для выставочного зала, потому что срок горел и потому что руки требовали дела. Ездила к бабушке, отсидела с ней очередь к кардиологу, соврала, что Серёжа задерживается в командировке, и всю дорогу домой чувствовала себя так, будто разговаривала его словами.
А на четвёртый день посчитала. Кухня, серьги, Калининград, стиральная машина, зимняя резина, сто восемьдесят из банкомата. Получилось шестьсот сорок тысяч — почти ровно столько, сколько лежало у неё на личном счёте, отложенное на замену окон и на «когда-нибудь».
В понедельник она позвонила Марине Львовне и попросила о встрече. Не с Сергеем. Одна.
Кабинет был маленький, с жалюзи и фикусом. Марина Львовна оказалась женщиной лет пятидесяти, в сером жакете, с очень усталым лицом и очень аккуратным почерком.
— Я жена Сергея Павловича, — сказала Алина. — В сентябре позапрошлого года на мою карту поступило сто восемьдесят тысяч рублей от физического лица. Муж попросил принять и снять наличными. Я сняла и отдала ему. Я не знала происхождения денег, но я их приняла. Вот выписка, я запросила сама.
Она положила на стол распечатку.
Марина Львовна взяла листок, посмотрела и подняла глаза.
— Вы понимаете, что сейчас делаете?
— Понимаю. Дальше. — Алина выложила второй лист, от руки. — Здесь перечислено то, что за два года пришло в мой дом на эти деньги. Ремонт кухни, техника, украшения, поездка. Шестьсот сорок тысяч. Я готова внести эту сумму в счёт возмещения. Сегодня. Остальное — не моё. Квартиру в залог я не отдам, поручительство подписывать не буду, и мужа выгораживать не стану.
В кабинете было слышно, как в коридоре кто-то катит тележку с водой.
— Вас никто не обязывает вносить, — сказала наконец Марина Львовна. — С юридической точки зрения вы вообще можете сейчас встать и уйти, и я вам ничего не сделаю. Сто восемьдесят тысяч мы бы, скорее всего, не заметили: там таких перечислений тридцать штук по разным людям.
— Я заметила, — сказала Алина.
Марина Львовна сняла очки, подышала на стекло, протёрла.
— Знаете, сколько у меня за пятнадцать лет было таких жён? Все приходят просить. Вы первая, кто пришёл платить. — Она надела очки обратно. — Оформим как добровольное возмещение. Расписку и приходник я вам дам, храните.
— И ещё. — Алина замялась впервые за весь разговор. — Вадим Ерохин подписывал заявки, потому что доверял. Он мне это сам сказал, до того как перестал со мной разговаривать. Я не знаю, поможет ли, но пусть это будет сказано вслух.
— Это я и без вас знаю, — ответила Марина Львовна. — Он к нам пришёл на второй день сам. Единственный, кто пришёл сам. Теперь вас двое.
Дома Сергей ждал с ноутбуком и распечатанными условиями кредита под залог. Он даже отметил маркером строчку со ставкой.
— Смотри, тут не так страшно, как я думал…
— Я сегодня была у Марины Львовны, — сказала Алина, снимая пальто. — Внесла шестьсот сорок тысяч. Это всё, что через тебя попало ко мне в дом. Я всё им рассказала — про перевод, про снятие, про кухню. Расписка у меня.
Он смотрел на неё, и лицо у него делалось медленно, как переводная картинка.
— Ты… — Он встал. — Ты понимаешь, что ты сделала? Ты сама себя подставила! И меня! Теперь это в деле!
— Это и так было в деле. Ты сам мне об этом сообщил. — Она повесила пальто, поправила плечики. — Только ты думал, что это поводок. А это была моя часть, которую надо вернуть.
Он говорил ещё долго — что она мстит, что она всегда была холодной, что из-за неё сядет человек, с которым она прожила десять лет, что мать в Туле пакует посуду. Алина не спорила. Она достала из шкафа его вещи и стала складывать их на диван, потому что руки опять требовали дела.
— Машину забирай, — сказала она. — Она куплена в браке, половина моя, свою половину я тебе отдаю. Ей тысяч девятьсот цена, продашь за неделю, если не жадничать. Вместе с материнскими деньгами и твоими четырьмястами закроешь.
— Ты меня выгоняешь.
— Я тебя выписываю. Заявление на развод я подала утром, там нет детей и нет спора, разведут через месяц.
— А если я не приду?
— Придёшь, — сказала она. — Тебе сейчас очень нужно выглядеть человеком, который всё делает правильно.
Он пришёл. И в ЗАГС, и в компанию — написал заявление по собственному, подписал соглашение о возмещении с рассрочкой на остаток. Уголовного дела не завели: фирме огласка была нужна меньше, чем деньги. Валентина Ивановна продала свою двушку в конце ноября и переехала к сестре. Кристина осталась работать в отделе маркетинга и, говорят, через полгода вышла замуж за человека из соседнего здания. Вадим так и не ответил ни на одно сообщение; Алина написала ему три раза и перестала.
Неля позвонила в декабре, деловито, будто ничего не было:
— Стенд делаем? Ярмарка десятого.
— Делаем, — сказала Алина.
Они сделали. Работали хорошо, смеялись, пили чай из термоса, и обе аккуратно обходили март, Питер и Рубинштейна. Дружба осталась, но стала как посуда после ремонта — вся на месте, а одну чашку берёшь чуть осторожнее.
Уезжал Сергей в субботу. Вещи он забирал в три захода, последним вынес тот самый новый чемодан, который так и не успел поцарапаться. В дверях остановился.
— Ты хоть скажи, — попросил он. — Ты когда поняла?
— По фотографии из кафе. В витрине отражалась сумка.
Он моргнул.
— Из-за сумки?
— Из-за того, что ты спросил, где твой несессер, — сказала Алина. — Ты его десять лет искать не умел, а тут вспомнил про паспорт и про срок действия. Сумка была потом.
Он постоял ещё секунду, будто ждал, что она скажет что-то ещё, и вышел. Внизу хлопнула дверь подъезда, потом машина — та самая, которую он через четыре дня продал.
Алина вернулась на кухню. На белой дверце холодильника висело одиннадцать магнитов: Псков, Тверь, Казань, Сочи, Нижний, Калининград, ещё какие-то, и сверху свежая красная крепость над двумя реками. Она сняла их по одному, ссыпала в пакет из-под аптеки и завязала ручки узлом. Пакет положила в кладовку, к обувным коробкам.
Потом достала магнитик-скрепку, оставшийся от рекламы окон, и прикрепила на пустую дверцу бумажку с записью: кардиолог, четверг, 11:40, талон взять внизу.
Бабушка позвонила в воскресенье и спросила, вернулся ли Серёжа из командировки.
— Не вернулся, ба, — сказала Алина. — И не вернётся. Я тебе в четверг всё расскажу, по дороге.
Она положила телефон и посмотрела на холодильник. На белой дверце, кроме листка с временем приёма, не было больше ничего — и впервые за много лет ей не хотелось это ничем заполнять.
