— Не вздумай подавать на алименты, моему сыну еще жизнь устраивать! — пригрозила бывшая свекровь, нависая над детской кроваткой так, словно собиралась лично конфисковать матрас. — Антонина Петровна, отойдите от ребенка, — глухо сказала Вера, не поднимая глаз от застиранной пеленки. Пальцы мелко дрожали, но голос держался ровно, натянутый, как струна перед обрывом. — Павлика только укачали.
— Ты мне зубы не заговаривай! — Женщина в роскошном, пахнущем затхлой нафталиновой гордостью драповом пальто нервно дернула перчаткой. — Я предупреждаю по-хорошему. У Игоречка новая должность светит, серьезные люди присматриваются, невеста приличная наклевывается, из министерской семьи. А тут ты со своим исполнительным листом позорить его начнешь по бухгалтериям! Думаешь, я не знаю твоих волчьих повадок? Сама виновата, что не удержала. Нечего было перечить, когда муж уставший с работы приходил.
Вера молчала. Слишком свежи были в памяти эти приходы «уставшего» мужа: запах чужих дешевых духов, пьяная спесь, пустой кошелек и бесконечные упреки в том, что Вера «осела дома и потеряла товарный вид». Она терпела три года. Терпела, пока Игорь не привел свою пассию прямо в их съемную квартиру, заявив, что Вера может собрать чемодан, пока они с Алиночкой съездят поужинать.
— Вы все сказали? — Вера подняла взгляд. В ее серых глазах не осталось ни слез, ни прежнего раболепного страха, который так радовал Антонину Петровну все эти годы. Осталась только звенящая, холодная пустота.
— Не все! Если дернешься в суд — я такие справки соберу, что тебя родительских прав лишат. Скажу, что ты ненормальная, по ночам на людей бросаешься. У меня племянник в районной поликлинике сидит, не забыла? Ни копейки ты не получишь. Сама крутись, раз гордая такая!
Дверь хлопнула с такой силой, что с потолка в прихожей посыпалась мелкая известковая пыль. Павлик во сне жалобно всхлипнул, сморщил крошечный носик, но не проснулся. Вера опустилась на табурет, закрыла лицо руками и замерла, вслушиваясь в собственное прерывистое дыхание.
Денег оставалось ровно на три пачки детской смеси, полкило гречки и две недели аренды убогой однушки на окраине города. За окном хлестал серый ноябрьский дождь, размазывая по стеклу грязь и остатки иллюзий о счастливой семейной жизни.
Вера не стала плакать. Слезы были непозволительной роскошью, на которую уходило слишком много калорий. Она подошла к зеркалу, завязала потускневшие русые волосы в тугой узел и достала из шкафа старый мамин блокнот в клеенчатой обложке. До декрета и злополучного замужества Вера окончила технологический институт по специальности кондитерского производства. Она помнила химию сахаров лучше, чем имена дальних родственников, и чувствовала текстуру заварного крема с закрытыми глазами. Игорь всегда высмеивал ее увлечение, называя выпечку «бабьей мазней для плебеев», и заставлял готовить только пресные диетические супы, которые одобряла его драгоценная матушка.
«Моему сыну жизнь устраивать», — эхом пронеслось в голове. — Ну что ж, — прошептала Вера в пустую комнату. — Устраивайте.
А мы устроим свою.
Утром она пересчитала деньги второй раз, уже без надежды, что вчера обсчиталась. Тысяча восемьсот на смесь, четырнадцать тысяч хозяйке за месяц, и между этими двумя цифрами — пустота, в которую не влезала даже картошка. Вера завернула Павлика в комбинезон, посадила в коляску и пошла не в поликлинику и не в собес, а в ломбард на углу Гвардейской. Обручальное кольцо взвесили, покрутили, скривились: «Проба хорошая, вес маленький». Дали четыре двести. Она не стала брать залоговый билет с расчётом выкупить — сказала сразу: на продажу.
На эти деньги и ещё шестьсот, найденные в кармане старой куртки, она купила на «Авито» планетарный миксер с треснувшей крышкой, шесть килограммов муки, сахар, масло и двадцать пять яиц. Мужчина, продававший миксер, помог донести его до подъезда и спросил, не жена ли она Славика из третьего дома. Вера сказала, что нет.
Первый «Киевский» она делала три дня — не потому, что забыла, а потому, что белковые коржи надо подсушивать, а сушить их днём, когда Павлик спит поверхностно и просыпается от щелчка дверцы, невозможно. Она пекла с одиннадцати вечера до двух. В четверг отнесла торт на площадку к Тамаре Ильиничне, бывшей воспитательнице из сорок первого детсада, — просто так, за то, что та однажды подержала коляску на лестнице. Тамара Ильинична съела два куска, помолчала и сказала:
— Вера, ты дура.
— Возможно.
— Такое отдавать даром — дура. У нас в доме в субботу у Капитолины внучка крестится. Я скажу.
Внучка крестилась, торт ушёл за тысячу восемьсот, и ещё за пятьсот Вера испекла к нему двадцать эклеров, которые доделывала в четыре утра, потому что Павлик резал зубы и висел на руках до трёх.
В ту же неделю она пошла в суд. Не из злости — злость к тому времени уже улеглась куда-то вниз и лежала там тихо, как камень в кармане. Просто она сложила в столбик смесь, аренду, ползунки на вырост, пюре и поняла, что одной ей эту арифметику не вытянуть, сколько бы тортов она ни испекла. В приёмной ей объяснили, что можно подать заявление на судебный приказ, госпошлину платить не надо, и приказ выдадут в течение десяти дней без всякого разбирательства, если отец не возражает.
Отец возражал.
— Ты охренела, — сказал Игорь в трубку в пятницу вечером. Голос был не пьяный, а какой-то деловой, и это было хуже. — Тебе мать что говорила?
— Твоя мать мне много чего говорила.
— Вера, слушай. Я сейчас на согласовании в кадрах. Мне только этой справки не хватало. Отзови.
— Не отзову.
— Я тебе сам буду давать. Наличными. По-человечески, без бумажек.
— Ты мне четыре месяца не давал даже по-нечеловечески.
Он подышал в трубку и положил её. Возражения на приказ он подал на девятый день — аккуратно, в срок, значит, кто-то ему написал текст. Приказ отменили, и Вере пришлось идти уже с иском, ждать, носить копию свидетельства о рождении и справку о том, что она нигде не работает, а потом объяснять, почему нигде не работает с ребёнком на руках.
Антонина Петровна позвонила в середине декабря.
— Я предупреждала, — сказала она без «здравствуй». — Ты сама выбрала.
— Выбрала.
— Ну смотри.
Комиссия пришла в среду, в десять утра, без предупреждения — две женщины из опеки и участковый педиатр не её, а другой, с Полевой. Сигнал: мать ведёт себя неадекватно, ребёнок содержится в антисанитарии, в квартире организовано кустарное производство пищи. Вера открыла дверь с силиконовой лопаткой в руке, и от этого на секунду стало почти смешно.
Смешно перестало быть через сорок минут. Женщины смотрели в холодильник, спрашивали, где спит ребёнок, чем кормлен, есть ли у неё паспорт с постоянной регистрацией, есть ли договор найма, и кто может подтвердить, что она не оставляет мальчика одного. Тамара Ильинична, вызванная с площадки, подтвердила так подробно и с таким напором, что старшая из комиссии попросила её помолчать. Акт составили в двенадцать двадцать: жилищно-бытовые условия удовлетворительные, ребёнок развит соответственно возрасту, оснований нет. Отдельной строкой рекомендовали не использовать кухню жилого помещения для приготовления продукции на реализацию.
К тому времени трёхъярусный торт на свадьбу, который надо было отвезти к двенадцати на Кировскую, стоял на столе с оплывшим кремом, потому что она так и не успела убрать его в холод, а включённый свет и открытая форточка сделали своё дело. Она доехала в такси к половине второго, придерживая верхний ярус ладонью. Невеста не кричала. Невеста посмотрела на серединный ярус, поехавший набок, и сказала: «Ну вы что, девушка», — и заплакала, и Вере это было хуже любого крика. Она вернула двенадцать тысяч из пятнадцати, приехала домой и сидела в куртке на табурете, пока Павлик вытаскивал из шкафа кастрюли.
Вечером она зарегистрировалась самозанятой — через приложение, восемь минут, на телефоне с треснувшим углом. А потом обошла четыре кафе в радиусе трёх остановок и в пятом, в блинной у рынка, договорилась с хозяином, армянином Ашотом, что будет работать в его цехе с одиннадцати вечера до пяти утра за три тысячи в неделю и за то, что по утрам он получает противень слоек «под свою вывеску».
Ночная работа означала, что с Павликом надо кому-то сидеть. Тамара Ильинична взяла двести рублей в час и сразу сказала, что берёт не из жадности, а из порядка: «Даром я тебе через месяц начну попрекать, и мы поссоримся, а так — работа». Пять ночей в неделю, шесть часов — шесть тысяч. Вера считала это первым, сидя в трамвае, и цифры складывались только при условии, что она будет делать не меньше восьми торгов в неделю. В первый месяц она сделала пять. Во второй — девять, потому что Рита, парикмахер из очереди в поликлинику, заказала «Медовик» на юбилей матери, а потом принесла его остатки в салон, и на следующий день Вере написали три женщины, не спросив цену.
В феврале суд вынес решение: четверть дохода. Официальный оклад Игоря составлял девятнадцать тысяч четыреста — Вера прочитала эту справку дважды и аккуратно положила в файл. Четыре тысячи восемьсот пятьдесят в месяц. Приставы нашли бухгалтерию только в мае, первое удержание пришло в июне, и Вера потратила его в тот же день на обувь и на детскую поликлинику — платный ортопед, потому что бесплатный принимал в дни, когда она спала после ночи.
Антонина Петровна больше не звонила. Через общую знакомую, жену Игорева однокурсника, дошло, что в августе он женился — не на Алиночке, а на Кире, дочери того самого приличного человека из министерства, и что свадьбу гуляли в загородном отеле с фейерверком. Вера в тот вечер делала двести двадцать штук макарон на корпоратив и сожгла первую партию, потому что поставила таймер на телефоне, а телефон разрядился. Она перемешала новую, села на мешок с мукой и подумала, что о фейерверке ей рассказали зря, а потом перестала об этом думать, потому что из печи пошёл нужный запах.
К двум с половиной годам Павлика Вера снимала ту же однушку, но уже без страха перед первым числом, ходила в тот же цех, но с восьми вечера и со своим ключом, и держала в холодильнике Ашота отдельную полку, подписанную маркером. Павлик пошёл в ясли, болел там всё, что положено, и Вера научилась печь с ребёнком на коленях, что было невозможно и всё-таки как-то происходило. Руки у неё потрескались от воды так, что она перестала носить кольца вообще, а не только то, которого не было.
Игорь позвонил в конце октября, в четверг, когда она грузила в машину такси шесть коробок с капкейками.
— Привет. Это я.
— Я вижу.
— Слушай, я хотел... — он помолчал. — Я хочу с сыном увидеться.
Вера поставила коробку на крышу машины и придержала рукой.
— Зачем?
— В смысле — зачем? Он мой сын.
— Он тебя не знает. Ему три года в марте. Ты его последний раз видел, когда он не сидел.
— Я имею право.
— Имеешь, — сказала Вера. — Поэтому и спрашиваю зачем, а не могу ли я тебе запретить.
Он приехал в субботу. Большой, в хорошем пальто — не в драповом, а в другом, мягком, и Вера мельком удивилась, что заметила пальто раньше лица. Лицо стало тяжелее и как-то шире у подбородка. Он привёз грузовик с пультом на батарейках, слишком большой для квартиры и слишком сложный для трёх лет, и Павлик минут двадцать честно пытался в него играть, а потом ушёл к своим кастрюлям. Игорь сидел на краю дивана и не знал, куда деть руки.
— Он вообще разговаривает?
— Разговаривает. С теми, кого знает.
— У тебя тут... — он огляделся. — Ты печёшь?
— Печу.
— Мать говорила, ты по домам развозишь. Она думала, ты попрошайничать будешь.
— Передай ей, что нет.
Он приезжал ещё дважды. Во второй раз привёз Киру, беременную, в светлом пальто, и Кира просидела на кухне, вежливо отказавшись от чая, и один раз посмотрела на Веру так, будто хотела спросить что-то важное, но не спросила. В третий раз Игорь приехал один, без игрушки, и пробыл сорок минут. В четвёртый — не приехал, написал, что не получается, работа. Потом не писал два месяца.
Позвонил он в январе.
— Вера, есть разговор. Не по телефону.
Они встретились в кофейне у его работы, потому что у Веры был заказ в том районе и полчаса между отдачей и электричкой. Он взял себе американо, ей — тоже, не спросив.
— Короче. Я хочу закрыть эту историю с алиментами.
— Какую историю?
— Ну вот эту, с приставами, с удержаниями. У меня сейчас на ипотеку документы, у нас квартира на Луговой, тридцать лет кредита. Там каждая бумажка смотрится. И вообще... — он покрутил стакан. — Кирин отец считает, что это позор. Взрослый мужик под исполнительным листом.
— А если по-простому?
— По-простому: я отдаю тебе триста тысяч разом, ты пишешь отказ от взыскания, приставы закрывают производство, и мы забыли.
Вера смотрела на него и считала. Триста тысяч — это холодильная витрина, миксер нормальный, аренда точки на полгода вперёд. Это то, что она собирала бы года полтора, откладывая по копейке между садиком и зимней курткой. Она знала цену этих денег лучше, чем он.
— Нет.
— Почему? — он даже не разозлился, он удивился. — Тебе же выгодно.
— Потому что это не мои деньги, чтобы я ими торговала. Пять тысяч в месяц — не подарок мне, это его. И через десять лет он будет больше, а не меньше, потому что ты пойдёшь выше, а я никуда не пойду.
— Ты за десять лет вперёд считаешь, да? — он усмехнулся. — Ты всегда так. Сидишь, считаешь.
— Ты просил по-простому. Вот по-простому.
Он допил кофе, посмотрел в окно, где по Советской ползла машина с песком.
— Мать болеет, — сказал он вдруг. — Давление, и ноги. Она у нас была месяц, потом... Кире тяжело. Родила рано, лежала на сохранении. Мать теперь одна на Пушкина.
— Игорь. Ты сейчас про алименты или про мать?
— Я не знаю, — честно сказал он, и это была самая живая его фраза за три года.
Антонина Петровна пришла сама, через неделю, во вторник. Вера как раз развешивала над ванной пелёнки, которые уже не были пелёнками, а стали тряпками для цеха. В глазок она увидела сначала шапку, потом лицо, и не открывала секунд десять.
Пальто было то же самое. Это почему-то и оказалось самым неприятным.
— Я не с угрозами, — сказала Антонина Петровна с порога, не разуваясь. — Ты не думай.
— Разуйтесь, пожалуйста. У меня ребёнок по полу ползает.
Она разулась, долго, держась за стену, и Вера увидела, что она тяжело сгибается. Павлик вышел из комнаты, посмотрел на гостью и спрятался за материну ногу.
— Господи, — сказала Антонина Петровна. — Вылитый Игорь в три года. Только глаза твои.
— Вы зачем пришли?
— Я хочу его видеть. — Она села на табурет, тот самый, и положила сумку на колени. — Не каждый день. Хоть иногда. Я ему бабка, Вера.
— Вы мне тогда племянником грозили. Что справки соберёте. Что я по ночам на людей бросаюсь.
— Грозила.
— И комиссию мне прислали.
Антонина Петровна помолчала, глядя в сторону холодильника, где на дверце магнитом держался график заказов.
— Я сына защищала, — сказала она наконец. — Любая мать бы так.
— Не любая.
— Ну, значит, я такая. Извиняться я не умею, поздно уже переучиваться. Я к тебе не мириться пришла, я к нему пришла.
Вера вытерла руки о фартук и присела на корточки рядом с Павликом, поправляя ему воротник, хотя воротник был в порядке.
— Хорошо, — сказала она. — Воскресенье. С двенадцати до двух. Здесь, у меня, я никуда его не отдаю. Денег ему не суёте, конфетами не закармливаете — у него аллергия на красители. Про Игоря и его жену при нём — ни слова, ни хорошего, ни плохого. И если вы хоть раз скажете мне что-нибудь про то, как я его ращу, — всё закончится в тот же день.
— Ты условия ставишь, — медленно проговорила Антонина Петровна.
— Ставлю.
Она ждала возражений, готового наизусть «волчьи повадки», драпового негодования, хлопнувшей двери. Антонина Петровна поправила сумку на коленях и сказала:
— В двенадцать — это рано. Мне на двух автобусах. Давай в час.
— В час до трёх.
— До трёх.
Она приходила четыре воскресенья подряд, потом пропустила два — лежала, — потом снова стала приходить. Приносила не конфеты, а мандарины и один раз — старую жестяную машинку, ещё Игореву, с отломанным крылом, и Павлик от этой машинки не отходил неделю. Разговаривать с Верой она почти не разговаривала, только один раз, глядя, как та расчерчивает пергамент, спросила:
— И что, на это правда живут?
— Живут.
— Игорь говорил, ты ерундой занимаешься.
— Я помню, что он говорил.
Больше об этом не заходило. В марте Вера подписала договор на маленькое помещение у автобусного кольца — девять метров, витрина в окно, бывший пункт выдачи заказов. Триста тысяч у неё так и не появилось, зато Ашот дал в рассрочку старую витрину и сказал, что если она его кинет, он всё равно останется при слойках.
В то воскресенье, когда она вернулась с ключами от точки, Антонина Петровна сидела на полу у дивана и строила из кастрюль и жестяной машинки что-то, что Павлик называл гаражом. В прихожей пахло мандаринами и духами, которые тоже не изменились за три года.
— Там у него колесо крутится, если подтолкнуть, — сказала Антонина Петровна, не поднимая головы. — Смотри, Паша, вот так.
Вера повесила куртку, посмотрела на часы над дверью и подождала ещё минуту.
— Антонина Петровна. Три часа.
Та тяжело поднялась, держась за подлокотник, отдала машинку внуку в руки и пошла в прихожую обуваться.
