Наталья замолчала на полуслове. За её спиной кто-то остановился.
У соседней могилы стояла цыганка в тёмных юбках и внимательно рассматривала фотографию Виктора. Ветер трепал край её платка, но женщина словно не замечала холода.
— Мне ничего не нужно. Идите, пожалуйста.
Незнакомка осталась на месте. Её взгляд задержался на лице мужчины, затем медленно опустился к надписи.
Наталья почувствовала, как нарастает раздражение. Она приехала побыть с мужем, поставить хризантемы, рассказать о дочери. Шесть лет прошло после похорон, а некоторые слова до сих пор удавалось произносить только здесь, перед этой фотографией.
— Я сказала, идите. У меня ничего нет.
— А я ничего и не прошу.
Голос прозвучал спокойно, почти устало. Женщина приблизилась к ограде и наклонилась, чтобы получше рассмотреть портрет.
Наталья невольно следила за каждым её движением. Та всматривалась слишком внимательно, слишком долго. Словно узнавала знакомое лицо и никак не могла поверить, что видит его на могильной плите.
— Гончаренко Виктор, — тихо прочитала она.
Наталья поднялась со скамейки.
— Вас сюда никто не приглашал. Дайте мне побыть одной.
Последние слова дались ей тяжело. Перед глазами вдруг возникла закрытая крышка гроба. Тогда ей даже не позволили увидеть мужа. Остались фотография, памятник и привычка разговаривать с ним, не ожидая ответа.
Цыганка медленно выпрямилась. Впервые за всё это время она посмотрела Наталье прямо в глаза. Помолчала, словно подбирая слова, и произнесла так тихо, что вдове невольно пришлось податься вперёд:
— Ваш муж жив. Он сейчас в…
— …в Кривцах. За Шацком, если по трассе. Двести с чем-то километров отсюда.
Наталья опустилась обратно на скамейку не потому, что ослабела, а потому что стоять напротив этой женщины было глупо.
— Уходите.
— Мастерская там, на Заречной, лес пилят. Он при ней живёт. Зовут его Сергей Иванович.
— У меня нет денег. Совсем нет, понимаете? Я на автобусе приехала.
Цыганка поправила платок и посмотрела куда-то за её плечо, на сосны у забора.
— Мне твои деньги не нужны. У меня свои есть.
— Тогда зачем вы это говорите?
— Чтобы ты приехала и забрала его.
Она сказала это так, будто речь шла о забытой на веранде куртке. Потом добавила, уже отворачиваясь:
— Мизинец у него на левой руке крючком. Сросся неровно.
И пошла по дорожке между оградами, не оглядываясь, тяжело переступая через лужи. Наталья сидела, держа в руках целлофан от хризантем, и смотрела ей в спину, пока та не свернула к воротам.
Мизинец Виктор сломал ещё в армии, в первый год. Палец так и остался согнутым, он им ничего не мог делать — ни печатать, ни держать чашку за ручку, и когда чистил картошку, палец торчал в сторону, как отдельное живое существо. Она двадцать два года смотрела на этот палец каждый день.
Домой Наталья вернулась в восьмом часу. Даша сидела на кухне в наушниках, ела макароны прямо из кастрюли и одновременно листала конспект.
— Ты в куртке, — сказала она.
Наталья разулась, повесила куртку, налила себе воды и выпила стоя.
— Забыла.
Ночью она открыла карты в телефоне и нашла Кривцы. Село, одна улица вдоль речки, спутниковый снимок трёхлетней давности: длинные штабеля досок, синяя крыша, два вагончика у забора. Она увеличила картинку до предела, пока всё не расползлось в квадраты, и выключила телефон.
Две недели она ничего не делала. Ходила на работу, ставила капельницы, ругалась с завхозом из-за скотча для кушеток, купила Даше зимние сапоги на распродаже, заплатила за квартиру. Один раз, у кассы в магазине, поймала себя на том, что считает, сколько стоит билет до Шацка.
Потом взяла три дня за свой счёт и сказала Даше, что едет к Гале в Сасово.
— К какой Гале?
— С училища. Ты её не знаешь.
Автобус шёл четыре часа. От Шацка она взяла такси, водитель всю дорогу рассказывал про свою тёщу и про то, что зимой тут дорогу чистят через день, а на разъезде у Кривцов спросил:
— К кому в село-то?
— На пилораму.
— К Грише, что ли? Так его вроде нет сейчас.
Она вышла у моста, потому что дальше решила пройти сама. Было холодно, пахло сырыми опилками, где-то за забором визжала пила и тут же замолкала. У воротного столба стояла собака на цепи и не лаяла, только смотрела.
Наталья простояла у забора минут двадцать. Потом пила замолчала окончательно, и из-под навеса вышел мужчина в рабочей телогрейке, без шапки, и стал складывать обрезки в тачку. Он был толще, чем Виктор. Голова седая, коротко стриженая. Он взялся за ручки тачки, и она увидела левую руку.
Она не окликнула его. Она прошла в открытую створку ворот, встала в четырёх шагах и стояла, пока он не поднял голову.
Он поставил тачку. Вытер ладонь о телогрейку, потом зачем-то вытер ещё раз.
— Наташа, — сказал он.
Она ударила его по лицу, один раз, неловко, сбоку, задев ухо. Он не отшатнулся.
— Тише, — сказал он. — Там люди.
— Где люди?
— В цеху люди. Пойдём.
Он повёл её за штабеля, к вагончику, и по дороге всё оглядывался — не на неё, а назад, на цех. Внутри вагончика было тепло, стоял электрический конвектор, на столе — початая банка растворимого кофе, кружка, зарядка от телефона. На гвозде висело полотенце.
— Садись.
— Я стоять буду.
Он сел сам, на табуретку, поставил локти на стол и уставился на банку кофе.
— Как ты меня нашла?
— Тебя женщина узнала. На кладбище. Твоя фотография на камне висит, Витя. Шесть лет висит.
Он кивнул, будто ему сказали про погоду.
— Рая, — сказал он. — Людина мать.
— Кто такая Люда?
— Я с ней живу.
Наталья посмотрела на полотенце. Полотенце было чистое, вафельное, с петелькой, аккуратно пришитой в уголке.
— Тебя похоронили в закрытом гробу, — сказала она. — Мне не дали посмотреть. Сафронов твой приехал, сказал: не надо тебе, Наташа. Я ему поверила. Я шесть лет туда хожу, я с тобой там разговариваю, как дура.
— Наташа.
— Кто там лежит?
Он молчал долго. Потом встал, открыл дверцу шкафчика, достал вторую кружку, посмотрел на неё и поставил обратно.
— Юрка Стешин.
— Кто это?
— Парень. Он в ту смену приехал на два дня, подменял Мишу с рамы. Его в список не вписали, он у меня в комнате ночевал, на моей койке. — Виктор говорил ровно, не поднимая глаз. — Я в ту ночь в «Заре» не был.
— А где ты был.
— В Ольховке.
— У Люды.
— Да.
Пила за окном завизжала снова, и Наталья вздрогнула. Она вдруг поняла, что не сняла сумку с плеча, и сняла, и повесила на спинку стула, и это заняло у неё какое-то время.
— Значит, ты утром вернулся, — сказала она, — и там пожар.
— Там уже всё было. Четверо. Сафронов ходил и орал, кого нет. Меня нет. И я стоял за автобусом и слушал, как меня нет.
— И ушёл.
— Я три дня в Ольховке просидел. У меня Ратникову два восемьсот, Наташа. Ты помнишь, кто к нам приходил?
— Помню, — сказала она. — Они и после приходили. Ко мне. Месяца два. Один раз с ребёнком в лифте столкнулась, он Дашке конфету дал.
Виктор поднял голову. Ему было пятьдесят один, и у него было красное, задубевшее лицо человека, который много лет работает на улице.
— Они с мёртвого не берут.
— То есть тебе так было удобнее.
— Мне было страшно.
— Три дня страшно. А потом шесть лет что?
Он не ответил. Он просто сидел, положив согнутый мизинец на край стола, и Наталья смотрела на этот палец и никак не могла отвести взгляд.
— Дашка учится, — сказала она. — Четвёртый курс. Она получает за тебя пенсию, девять тысяч. Ты знаешь, что такое пенсия по потере кормильца?
— Наташа.
— Она в школе сочинение писала про тебя. Про то, как ты её на «Ниве» на рыбалку возил.
— Не надо.
— Чего не надо?
— Не надо про Дашку.
Дверь вагончика открылась без стука. Вошла женщина в короткой синей куртке и с пакетом хлеба, невысокая, лет сорока, с сильно осветлёнными волосами и тёмными корнями. Она посмотрела на Наталью, потом на Виктора.
— Это кто?
Виктор встал. Открыл рот и закрыл.
— Я его жена, — сказала Наталья. — Наталья Гончаренко.
Люда поставила пакет на стол. Медленно, будто он был тяжёлый.
— Гончаренко, — повторила она. — Ты мне говорил, Дроздов.
— Люда.
— Ты мне говорил, у тебя жена в Кургане и ты боишься, что она ребёнка отнимет. — Она повернулась к Наталье. — Он мне так говорил.
— У нас нет никакого Кургана.
— Я вижу, что нет.
Люда села на ту самую табуретку, с которой встал Виктор, и стала снимать перчатки, палец за пальцем.
— Мать уехала на неделю и не сказала ничего, — проговорила она. — Значит, вот куда.
Они сидели в вагончике втроём почти час. Не кричали. Виктор пару раз выходил на улицу — сначала на пять минут, потом на пятнадцать, — и оба раза возвращался и садился на прежнее место. Люда спросила у Натальи, есть ли дети, Наталья сказала: дочь, двадцать два. Люда сказала, что у неё сын, одиннадцать, что Сергей — она так и сказала «Сергей», а потом поправилась и больше никак его не называла — учит его на мопеде ездить и что тот его слушается лучше, чем её.
— Он у нас, между прочим, хороший, — сказала Люда неизвестно кому. — Не пьёт почти. Работает.
— Я знаю, что он хороший, — сказала Наталья. — Я с ним двадцать два года прожила.
На обратную дорогу Виктор вызвал ей машину до Шацка и сунул в окно две тысячи. Она взяла, потому что у неё оставалось на билет и на пирожок, и потому что не хотела спорить при водителе.
— Наташа, — сказал он в открытое окно. — Не ходи никуда.
— Куда?
— Ты знаешь.
Дома Наталья ничего не рассказала два дня. На третий Даша нашла в её сумке автобусный билет Рязань — Шацк и спросила, что за Сасово такое через Шацк.
Наталья села на табуретку в прихожей, не разувшись.
— Отец твой живой.
Даша сначала не поняла — переспросила, потом засмеялась коротким неприятным смехом, потом ушла в комнату и вернулась с телефоном в руке, будто собиралась кому-то звонить, и никому не позвонила.
— Ты ездила? Ты видела его?
— Видела.
— И что он сказал?
— Что ему было страшно.
Даша стояла в коридоре, держась за ручку двери.
— А похоронили кого?
— Парня одного. Стешина. Он его знал.
Дальше был вечер, который Наталья потом помнила плохо. Даша то садилась, то вставала, спрашивала подробности, которые не имели никакого значения — какая у него куртка, седой или нет, есть ли собака, — а когда Наталья сказала про Люду и про мальчика одиннадцати лет, Даша ушла в ванную и включила воду.
Оттуда она вышла уже с другим лицом.
— Мам. Ты никуда не пойдёшь.
— Куда?
— В полицию. Никуда.
— Даша.
— У меня диплом в июне. — Она говорила быстро, как будто давно приготовила. — У меня пенсия девять двести, я на неё за квартиру плачу и на курсы хожу. Если он живой, мне это всё прекратят. И скажут вернуть.
— Может, и не скажут.
— Скажут. Мам, они всегда говорят вернуть. За четыре года это сколько? Полмиллиона?
— Я не знаю.
— Вот и я не знаю. — Даша села напротив и придвинулась. — Мне двадцать два. Я его помню, понимаешь? Я его помню хорошим. А теперь мне ещё и полмиллиона за то, что он гад?
Наталья на следующий день позвонила в пенсионный. Долго висела в очереди, потом объясняла девушке своими словами: если человек признан умершим, а он живой. Девушка спросила, есть ли решение суда, Наталья сказала, что нет, есть свидетельство о смерти. Девушка сказала, что тогда пока ничего не меняется, а когда что-то изменится, будет разбираться территориальный орган, и переплату могут взыскать, а могут и нет, это решается индивидуально и, скорее всего, через суд. Наталья записала на обратной стороне квитанции слово «индивидуально» и ниже — «через суд».
Виктор позвонил в четверг, с незнакомого номера.
— Я тут подумал, — сказал он. — Я Дашке буду присылать. Пятнадцать в месяц. Больше не смогу, у нас Гриша с осени срезал расценки.
— Пятнадцать.
— Первого числа. И на день рождения отдельно. Ты только, Наташа, не ходи никуда.
— Ты мне это второй раз говоришь.
— Потому что ты не понимаешь, что будет. Меня посадят.
— За что?
— Найдут за что. Я шесть лет без документов. Я у Гриши в чёрную.
— А Стешин?
— Что Стешин? Я его не жёг. — Он помолчал. — У него мать в Ветлуге. Он ей переводами посылал, по три тысячи.
— Она его ищет?
— Наташа, я откуда знаю. Я туда не звонил.
Первого числа на карту Дашке пришло пятнадцать тысяч от «Сергей И.». Даша показала матери экран молча, и было непонятно, чего она хочет — одобрения или разрешения.
— Ну вот, — сказала она.
— Возьмёшь?
— А что я, выброшу?
Наталья ушла на кухню и стала мыть посуду, которой было три предмета, и мыла их долго, и потом протирала стол, хотя на нём ничего не было.
Всю ту неделю у неё в поликлинике был ремонт в процедурном, кушетки стояли в коридоре, и она злилась на всех подряд — на маляров, на регистратуру, на женщину, которая пришла без направления. Вечером она садилась к телефону и искала «Стешин Юрий Ветлуга». Ничего не находилось. Один раз нашлась старая заметка про пожар в гостинице: «погибли четыре человека, среди них жители Рязанской области». Фамилии не назывались.
В воскресенье к ним приехала Рая.
Наталья открыла дверь и не сразу её узнала — без платка, в обычном сером пальто, она выглядела просто как немолодая усталая женщина. Рая прошла в коридор, но в комнату не пошла, стояла у вешалки.
— Люда его выгнала, — сказала она.
— Совсем?
— В вагончике живёт. Не разговаривает с ним. Артёмка бегает к нему, я не пускаю. — Она сунула руки в карманы. — Я тебе тогда сказала — забери его. А ты не забрала.
— Я его не заберу.
— Я так и поняла. — Рая посмотрела на неё, оценивающе, без злобы. — Ты в милицию пойдёшь?
— Не знаю.
— Иди. — Она сказала это негромко, и сразу: — Только про Гришу не говори, что он ему платил. Гриша мой зять, у него трое.
— Мне ваш Гриша не нужен.
— Всем всё не нужно, а потом всех трясут.
Рая уехала, а Наталья вечером достала из шкафа старую папку, где лежали документы по похоронам: договор с ритуальной службой, квитанция на памятник, справка, свидетельство о смерти. Она разложила это всё на кухонном столе и сидела над бумагами, пока Даша не пришла из университета.
— Опять, — сказала Даша от порога.
— Даш, сядь.
— Не хочу.
— Сядь.
Даша села, не снимая шарфа.
— В той ограде лежит человек, — сказала Наталья. — У него фамилия есть. У него мать в Ветлуге, которой он деньги посылал. Она шесть лет не знает, где он.
— Она за шесть лет не искала?
— Может, искала. Может, ей сказали: пропал и пропал. Ты знаешь, как таких ищут?
— Мам, ну при чём тут мы?
— При том, что мы шесть лет ходили к нему с хризантемами и звали его папой.
Даша сняла наконец шарф и стала мять его в руках.
— Ты хочешь, чтоб его посадили.
— Я не хочу, чтоб его посадили. Мне всё равно, что с ним будет, вот честное слово, я даже удивилась, как мне всё равно.
— Тогда зачем?
— Я не знаю, как тебе объяснить, — сказала Наталья. — Я не смогу больше туда прийти. Понимаешь? Я туда прийти не смогу, а не ходить тоже не смогу, я шесть лет туда ходила.
Даша заплакала — не громко, скорее от усталости.
— Я не поеду его смотреть, — сказала она. — Ты меня не заставляй.
— Не заставляю.
— И деньги я буду брать. Пока дают.
— Бери.
— Вот и всё тогда.
Ночью Наталья лежала и слушала, как Даша у себя что-то печатает, и вспоминала не Виктора, а Сафронова, его бригадира, который приехал тогда к ним домой в чистой рубашке, сидел на этой самой кухне, отказывался от чая и говорил: «Не надо тебе, Наташа». Она тогда подумала, какой он хороший человек. Она и сейчас думала, что он, скорее всего, хороший человек и просто побоялся ответственности.
В среду она позвонила Виктору.
— Я завтра пойду, — сказала она. — В отдел. Напишу заявление.
Он молчал секунд десять.
— Наташа.
— Я тебя предупреждаю не для того, чтобы ты бежал. Я тебя предупреждаю, потому что не хочу делать это молчком.
— А если я уеду?
— Уезжай. Куда ты поедешь в пятьдесят один год без паспорта.
Он снова замолчал. Потом сказал совсем другим голосом, будто через силу:
— Люда меня не пускает в дом.
— Я знаю.
— Артёмка мопед разобрал и собрать не может.
Наталья прижала телефон плечом, потому что ей надо было выключить закипевший чайник.
— Витя, — сказала она. — Приезжай сам. Приди и скажи. Тебе же всё равно рано или поздно.
— Я не могу.
— Ты и тогда не мог.
— Я тогда три дня хотел прийти, — сказал он. — Ты не поверишь. Я сидел у неё в сенях и вставал идти на автобус. Три дня.
— И на четвёртый перестал.
— И на четвёртый перестал.
Она не знала, что на это ответить, и не ответила. Он первый сказал: «Ну, ладно», — и отключился.
Утром Наталья надела рабочую куртку, взяла папку с документами и поехала в отдел на Полонского. В коридоре пришлось ждать сорок минут, потому что перед ней сидели двое мужчин с одинаковыми справками и женщина, у которой из машины украли колёса. За окном мыли крыльцо.
Кабинет был маленький, с двумя столами. Молодой оперуполномоченный, лет двадцати семи, с недопитым кофе в бумажном стакане, выслушал её, ничего не перебивая. Потом попросил по порядку и сам стал записывать.
— То есть вы утверждаете, что ваш супруг, признанный погибшим в две тысячи девятнадцатом году, в настоящее время проживает в Шацком районе.
— Не утверждаю. Я его видела. Двадцать четвёртого числа.
— Разговаривали?
— Час с лишним.
Он записал и поднял глаза.
— Наталья Петровна, вы понимаете, что дальше будет? Мы это отправим по территориальности, будет проверка, там уже другой район, другая область местами. Это долго. Возможно, потребуется экспертиза. И это, скорее всего, затронет выплаты, которые ваша дочь получала.
— Мне в пенсионном сказали — индивидуально.
— Это они всегда так говорят. — Он чуть заметно усмехнулся, и сразу перестал. — Я обязан вас предупредить.
— Вы предупредили.
Он придвинул к себе лист.
— Данные мужа у нас есть. Теперь второе. Вы говорите, в захоронении может находиться другой человек. У вас есть основания считать, что его личность известна?
— Есть.
— Фамилия?
Наталья достала из папки квитанцию за памятник, на обратной стороне которой было написано её рукой.
— Стешин, — сказала она. — Юрий. Через «е».
