В первую брачную ночь 28-летняя Алина Воронцова узнала тайну своего 70-летнего мужа, о которой он молчал до самого последнего момента. Она вошла в спальню богатейшего человека Тулы и увидела то, что навсегда изменило её жизнь…
Ещё утром она была обычной девушкой, которая работала медсестрой в небольшой городской больнице. А вечером стояла рядом с человеком, которого многие называли одним из самых влиятельных предпринимателей области.
Когда на её пальце появилось холодное золотое обручальное кольцо, Алина не чувствовала радости. В зале ЗАГСа не было гостей, цветов и счастливых родственников. Только строгий голос сотрудницы, печать на документах и мужчина рядом, который смотрел куда-то в сторону.
После церемонии чёрный внедорожник повёз их за город, к огромному дому на окраине Тулы. Высокий каменный забор, камеры наблюдения и закрытые ворота больше напоминали крепость, чем место для семейной жизни.
Владимир Артемьев почти не разговаривал всю дорогу.
Когда они вошли внутрь, он тяжело поднялся по лестнице и остановился.
— Сегодня ночью ты должна подняться ко мне в спальню, — тихо сказал он. — Ровно в полночь. Дверь будет открыта. Но сначала ты должна увидеть всё сама.
Алина осталась одна в огромном доме.
Чем ближе становилась полночь, тем сильнее ей казалось, что она совершила ошибку. Почему этот богатый и пожилой мужчина женился на ней? Почему в его доме нет ни семьи, ни друзей, ни фотографий?
Ровно в 23:55 она поднялась наверх.
Длинный коридор был почти полностью погружён во тьму. Только старые часы на стене отсчитывали секунды.
Когда стрелки показали полночь, Алина взялась за ручку двери.
Она открыла её…
И замерла.
В комнате не было роскошной кровати, дорогих картин или сейфов с деньгами.
Перед ней стояла старая детская кроватка.
На стенах висели десятки фотографий одной маленькой девочки.
А рядом с кроватью сидел Владимир Артемьев, держа в руках детскую кофточку.
И впервые за весь день она увидела его слёзы.
— Я должен был рассказать тебе раньше… — прошептал он. — Но боялся, что ты уйдёшь.
Алина сделала шаг вперёд.
— Кто эта девочка?
Владимир поднял глаза.
И его ответ заставил её почувствовать холод во всём теле…
— Это моя дочь, — сказал Владимир. — Вера.
Алина ещё раз обвела глазами стены. На всех снимках девочке было не больше шести. Одно и то же платье в горошек, одна и та же стрижка, один и тот же прищур на солнце.
— Она умерла?
— Она спит, — он кивнул в сторону коридора. — В другом крыле. За дверью, куда ты днём не заходила. Ей тридцать восемь лет.
Алина села на низкий детский стульчик у кроватки. Стоять почему-то стало тяжело.
— Февраль, — сказала она. — Четвёртая палата. Двусторонняя пневмония. Женщина, которая всё время складывала полотенца.
— Вера Владимировна Артемьева, — ровно ответил он. — Ты дежурила в те ночи.
Алина вспомнила мужчину, который приходил каждый день к восьми и стоял в конце коридора, не заходя. Санитарка Люба тогда шепнула: то ли отец, то ли из богатых опекунов, он в область деньги на ремонт давал.
— В шесть лет менингит, — сказал Владимир. — Три недели в реанимации. Нас поздравляли, что выжила. Дальше не поздравлял никто.
Он положил кофточку на матрас, аккуратно, будто там кто-то лежал.
— Жена ушла, когда Вере было одиннадцать. Я её не осуждаю. Она сначала звонила, потом перестала. Живёт под Москвой, у неё вторая семья и внуки.
— А эта комната?
— А эта комната моя, — сказал он. — Не её. Она сюда не заходит. Ей тут нечего делать.
Алина посмотрела на него внимательно, уже не как на мужа, а как на пациента. Серое лицо, желтоватые белки, худые кисти, свитер на два размера больше, чем нужно.
— Что у вас?
— Поджелудочная. В октябре сказали — год. Полгода уже прошло.
Она молчала.
— Вера признана недееспособной с двенадцатого года. Я её опекун. Когда меня не будет, опекуна должен назначить кто-то другой. Если желающих нет — интернат. Психоневрологический. Я там был, смотрел. Одиннадцать человек в комнате.
— И вы решили жениться на медсестре.
— Я решил жениться на человеке, который в феврале четыре ночи расчёсывал ей волосы и приносил полотенца, чтобы она их складывала, — сказал Владимир. — Ты не знала, что я смотрю. Это важнее всего остального.
Алина встала. В комнате пахло пылью и стиральным порошком.
— Я весь день готовилась к тому, что придётся с вами лечь, — сказала она прямо. — Ради квартиры. Так что не делайте из меня святую.
— Я понял, — он не отвёл глаз. — Поэтому и сказал: сначала посмотри. Квартиру я оформлю в любом случае. Двухкомнатная на Красноармейском, документы у Зубкова. Это тебе за то, что ты сегодня не ушла из ЗАГСа и не рассказала никому.
— А за Веру?
— За Веру я тебе заплатить не могу, — сказал он. — За такое не платят. Такое или берут, или нет.
Утром она увидела Веру при свете.
Невысокая, полная женщина в трикотажном костюме, коротко стриженная, с широким спокойным лицом. Она сидела на полу у окна и перекладывала кухонные полотенца из корзины на подоконник. Увидела Алину, задержала на ней взгляд секунд на пять и сказала:
— Аля.
У Алины в больнице на бейдже было «Алина В.», и Вера в феврале переделала это по-своему.
— Аля, — повторила Вера и протянула ей полотенце, сложенное вчетверо.
— Молодец, — сказала Алина и села рядом на пол.
Из коридора на них смотрела женщина в фартуке, лет шестидесяти, с забранными в узел седыми волосами.
— Нина Павловна, — представилась она без всякого выражения. — Я тут четырнадцать лет. Поздравлять не буду, извините.
— И не надо.
— Он вам сказал, что я весной ухожу? Не сказал. — Нина Павловна поправила фартук. — У меня спина и внук в Новомосковске. Я его два раза в год вижу.
Алина уехала в город на своей «Ладе», в комнату, которую снимала на Пролетарской, и просидела там до вечера. Позвонила мама из Щёкино, спросила про свадьбу, Алина ответила, что всё нормально. Потом сходила в магазин, вернулась, забыла, зачем ходила, и легла на покрывало в верхней одежде.
Вечером она поехала назад и застала Владимира в кабинете, где он на калькуляторе считал что-то в тетради, как пенсионер.
— Я останусь, — сказала она. — Но у меня условия.
— Слушаю.
— Первое. Я перевожу Веру к нормальному неврологу и психиатру, в Москву, если надо. То, что она пьёт, ей выписали восемь лет назад, я видела упаковки. Так нельзя.
— Хорошо.
— Второе. Нине Павловне вы делаете нормальный трудовой договор, зарплату и отпуск, и она берёт две недели летом и едет к внуку. Иначе она уйдёт, и я останусь одна.
— Хорошо.
— Третье, — Алина села напротив. — Вы сегодня же позвоните своему племяннику и расскажете ему всё сами. Про завещание, про опеку, про меня.
Владимир отложил ручку.
— Зачем?
— Затем, что я не хочу узнать о нём в июле, когда вас уже не будет и мне некому будет сказать «разбирайтесь сами».
Он долго молчал, потом снял трубку домашнего телефона.
Игорь Артемьев приехал через два дня, в субботу. Сорок пять лет, короткая стрижка, куртка на молнии, неновый «Лэнд Крузер» у крыльца. Он вошёл в дом как человек, который знает, где тут выключатели.
Сначала он разговаривал с дядей, и разговаривали они громко. Потом Владимиру стало плохо, он ушёл наверх, и Игорь вышел на кухню, где Алина резала Вере яблоко мелкими кусками.
— Двадцать лет, — сказал он. — Двадцать лет я в этой фирме. Базу в Плеханово я поднимал, когда он лежал с сердцем. Он мне ни разу не сказал «спасибо», но я думал, что и так понятно.
— Я вам ничего не сделала.
— Вы приятная, — сказал Игорь. — Правда. Вы даже, я вижу, не врёте. Но давайте я вам по-простому. Шестьдесят процентов ООО достанутся Вере. Вера подписать не может. За неё подписывает опекун. То есть через полгода судьбу фирмы, где сто двадцать человек, будет решать медсестра из горбольницы. Вам самой это не смешно?
— Не смешно.
— Пять миллионов, — сказал он. — Сегодня. Вы уезжаете, разводом занимается его же юрист, всё тихо. Веру я не на улицу отправлю. Есть пансионат под Калугой, частный, я ездил смотрел. Девяносто тысяч в месяц, фирма платит. Там персонал, там реабилитация, там такие же, как она.
Вера в это время подошла к нему сбоку и протянула сложенное вчетверо полотенце.
Игорь взял.
— Здравствуй, Вера, — сказал он и положил полотенце на стол. — Вот видите. Она меня даже не узнаёт, а я её на плечах катал.
— Она вас узнаёт, — сказала Алина. — Она вам полотенце дала. Она не всем даёт.
Он посмотрел на неё, потом на полотенце, надел куртку и уехал.
Апрель и май были похожи друг на друга. Алина вставала в шесть, будила Веру, вела в душ, потом таблетки, потом завтрак, потом два часа ходьбы по двору вокруг клумб, потому что неврологичка в Москве сказала: ходить, ходить и ещё раз ходить. Смены в больнице она оставила — перешла на полставки, ночные, два раза в неделю, когда дома была Нина Павловна.
В больнице все, конечно, всё узнали. Марина из процедурного как-то в курилке сказала:
— Аль, ты только не обижайся. У нас говорят, ты старика за миллионы обхаживаешь.
— Я вышла за квартиру, — сказала Алина. — Это правда. Дальше сами додумывайте.
Марина потом пыталась её знакомить со своим деверем, дальнобойщиком из Новомосковска, звала в субботу в кафе на Советской.
— Не могу, — сказала Алина. — У меня дома человек, которого нельзя оставить на ночь.
— Так наймите кого-нибудь.
— Уже.
Второго июня у Веры ночью случился приступ. Алина слышала через приоткрытую дверь, как в комнате тяжело ударилась о пол табуретка, и успела прибежать. Она уложила Веру на бок, подсунула под голову свою подушку, отодвинула табуретку и посмотрела на часы. Приступ длился минуту сорок. Потом Вера долго лежала, дышала и держала её за рукав.
Утром Владимир стоял в дверях, опираясь на комод.
— Такое бывало, — сказал он. — Раз в год. Я всегда вызывал скорую.
— Скорая тут двадцать минут едет. Я записала время и что было. Поедем к неврологу, будем менять препарат.
Он кивнул и ушёл.
К середине июня он почти не выходил из своей комнаты. Приезжала сестра из хосписа, потом стала приезжать каждый день. Морфин, капельницы, отказ от еды. Алина знала эту дорогу по работе и всё равно каждый раз удивлялась, как быстро человек становится маленьким.
За два дня до конца он попросил её подойти.
— Ты её не сдашь? — спросил он.
Алина могла сказать «нет». Она подумала и сказала:
— Не знаю.
Владимир прикрыл глаза.
— Хоть не врёшь.
Он умер девятнадцатого июня, около четырёх утра. Алина была в комнате, Нина Павловна на кухне грела воду. Вера в это время спала и утром ничего не спросила.
На похоронах было человек сорок: люди из фирмы, двое из администрации, старый партнёр из Калуги. Игорь всё организовал сам, и сделал это хорошо, и стоял у гроба как сын. Веру Алина не взяла — повезла её в этот день к Нине Павловне на дачу в Обидимо, собирать землянику.
Вечером позвонила Людмила Сергеевна, первая жена. Голос был мягкий, воспитанный.
— Алиночка, я всё понимаю, вы молодец, — сказала она. — Но вы поймите, вы её не знаете по-настоящему. Ей же не нужно ничего, кроме ухода. Я ездила однажды в такое учреждение — там дети как дети, им там среди своих легче. Вы себе жизнь загубите. Вам двадцать восемь.
— Вы приедете? — спросила Алина.
— Я не смогу, у меня давление, и потом Игорёк сказал, что всё под контролем.
— Хорошо, — сказала Алина и положила трубку.
Дальше началось то, о чём она не думала.
Наследство открывается через полгода. До декабря счета Владимира были заморожены, деньги на них — тоже. Дом оказался на нём, налог на него — тридцать одна тысяча в год, охрана — сорок в месяц, отопление — как отдельная зарплата. Фирма, где всё теперь решал Игорь, аккуратно перестала оплачивать эти счета. Никто ничего не говорил, просто платежи не проходили.
Алина отпустила охрану, оставив только сигнализацию. Закрыла второй этаж и правое крыло, перевела Веру в комнату рядом с кухней. Отдала свою «Ладу» в зачёт долга по электричеству — нет, не отдала, а просто перестала ездить, чтобы не тратиться на бензин, и стала ходить до автобуса двадцать минут по обочине. На квартиру на Красноармейском она нашла жильцов через знакомую, взяла двадцать пять тысяч в месяц и сказала себе, что это деньги на дом.
В июле Нина Павловна всё-таки уехала к внуку. Вернулась через двенадцать дней, раньше срока.
— Вы чего вернулись?
— Потому что у невестки трёшка и я там как мебель, — сказала Нина Павловна, снимая косынку. — И потому что я знала, что вы тут одна и не спите.
В августе пришло письмо из органов опеки. Заявление о назначении опекуном подали двое: Воронцова Алина Игоревна, супруга покойного опекуна, и Артемьев Игорь Николаевич, двоюродный брат подопечной. Дальше пошли справки: от психиатра, от нарколога, характеристика с работы, справка о доходах, акт обследования жилищных условий, автобиография от руки.
Специалист опеки, Оксана Владимировна, приехала в конце августа, обошла дом, посмотрела комнату Веры, зашла даже в кладовку, записала температуру в помещении и спросила, где Вера мылась вчера.
— Вы понимаете, что вопросов к вам будет много, — сказала она на крыльце. — Двадцать восемь лет, брак три месяца, наследство. Мне всё равно, а на комиссии скажут.
— Скажут — отвечу.
— И ещё. Ваш родственник написал, что вы не даёте подопечной общаться с семьёй.
— Пусть приезжает, — сказала Алина. — Калитка открыта, я охрану сняла.
Игорь приехал через неделю, с женой Оксаной — второй Оксаной за месяц — и с сыном-подростком. Они привезли конфеты, коробку сока и мяч. Вера обрадовалась соку. Мяч её напугал. Через час жена Игоря вышла во двор и закурила, стоя лицом к забору.
— Игорь, — сказала Алина, когда они остались в кухне вдвоём. — Вы её заберёте к себе? Домой?
— У меня дом не приспособлен, — сказал он. — И у меня двое своих.
— Тогда чего вы хотите?
Он покрутил в руках ключи.
— Я хочу фирму, — сказал он наконец. — Я не буду тут сидеть и врать, что у меня сердце болит за Веру. У меня сердце болит за базу в Плеханово. Мне сорок пять, я в долгах по горло, я строю дом в Обидимо и шесть лет туда вкладываю. Если Вериной долей будет распоряжаться чужой человек, меня через год оттуда попросят, и правильно попросят, потому что я там всего лишь директор по найму.
— А я хочу, чтобы Вера жила здесь, — сказала Алина. — Больше ничего.
Они посмотрели друг на друга.
— Так и скажите вашему юристу, — добавила она. — Пусть считает, сколько стоят шестьдесят процентов.
Зубков, который был юристом Владимира двадцать лет, приехал с бумагами через две недели и разговаривал с ней как с человеком, который не понимает элементарного.
— Алина Игоревна, вы вообще осознаёте, что вы делаете? Как супруга вы имеете право на свою часть. Дом, счета, автомобили. Это реальные деньги, это ваше по закону.
— Я знаю.
— И вы от этого отказываетесь?
— Я от этого отказываюсь, — сказала Алина. — И у меня к вам просьба: напишите это так, чтобы никакая опека потом не сказала, что я на чём-то нагрелась.
— Вы после этого будете жить на что?
— На зарплату.
— Тридцать восемь тысяч, — сказал Зубков. — В доме, который жрёт сто.
— Дом Верин, — сказала Алина. — Расходы на дом идут из её денег, с разрешения опеки, с отчётом раз в год. Я это уже посмотрела. Я себе на этом ни рубля не возьму.
Договорились так. Алина не заявляет прав на свою супружескую долю. Вера получает всё, что оставил отец: дом, счета, шестьдесят процентов ООО. После оформления наследства Алина как опекун обращается в опеку за разрешением продать долю Игорю по оценке независимого оценщика, и деньги уходят на номинальный счёт Веры, откуда без разрешения опеки нельзя снять ни копейки. Игорь отзывает своё заявление об опеке и не оспаривает завещание.
Подписывали в октябре, в конторе нотариуса на Первомайской, в очереди между двумя женщинами, продававшими гараж.
— Ты сейчас думаешь, что выдержишь, — сказал Игорь в коридоре, убирая паспорт в карман. — Тебе двадцать восемь. Через пять лет тридцать три, через двадцать — сорок восемь, и она всё та же, и ты всё та же, только старше. И никто тебе не скажет спасибо.
— Наверное, — согласилась Алина.
— Я не зверь, — сказал он. — Я про Калугу серьёзно предлагал. Там правда лучше, чем ты думаешь.
— Я знаю, что там лучше, чем я думаю, — сказала Алина. — Но она там будет не она.
Постановление о назначении её опекуном пришло двадцать третьего октября. Бумага была серая, с гербом, в двух местах криво пропечатанная. Алина прочитала её дважды, положила в папку с документами Веры и пошла греть суп.
Через несколько дней она позвала Нину Павловну наверх и открыла ту самую дверь.
— Помогайте. Понесём кроватку в сарай.
Нина Павловна перекрестилась в дверях, но взялась.
Они вынесли детскую кроватку, потом комод с наклейками, потом низкий стульчик. Алина сняла со стены фотографии — все, кроме двух, — и сложила в коробку, а коробку убрала в шкаф в кабинете, где лежали тетради Владимира с расчётами.
Комната оказалась лучшей в доме: два окна на юг, рядом ванная, широкая дверь, в которую при необходимости войдёт кто угодно и с чем угодно.
— Тут ей будет светло, — сказала Нина Павловна. — И до туалета три шага. Он-то, царствие небесное, об этом не думал.
— Он думал о другом.
К вечеру привезли обычную взрослую кровать, и Вера легла на неё сразу, не дожидаясь, пока постелят, и засмеялась. Алина прикрепила к стене у выключателя лист А4: таблетки утро-вечер, время прогулки, душ, телефон неврологички, телефон скорой, свой телефон.
Вера встала, подошла к листу и потрогала его пальцем.
— Аля, — сказала она и протянула ей полотенце из корзины, которую перетащила сама.
— Криво сложила, — сказала Алина. — Давай ещё раз.
