Мать тайно прописала брата в мою квартиру, не проверив статус помещения.
На моем кухонном столе лежали грязные кроссовки, а из ванной доносился голос младшего брата, поющего под душем.
Я остановилась в дверях, не снимая куртку. Рюкзак привычно оттягивал плечо: там лежала серая папка с документами. Я прижала её локтем к боку, проверяя, на месте ли.
У плиты стояла мать. Она помешивала что-то в моей сковородке моей же деревянной лопаткой.
— О, приехала, — сказала мать, не поворачиваясь. — Разувайся давай. Мой руки, сейчас кормить вас буду. Я посмотрела на стол. Кроссовки были покрыты засохшей серой грязью. Подошва одного упиралась в белую сахарницу.
— Убери это, — сказала я. — Алина, ну что ты начинаешь с порога? — мать убавила огонь и повернулась ко мне. — Дениска под дождь попал, только прибежал. Я ему сказала снять в коридоре, а он бросил. Мальчик устал. — На столе, — я не повышала голос. — Его обувь лежит на моем обеденном столе.
— Да протру я твой стол, Господи. Симпозиум твой закончился? Или как там это у вас называется.
— Ветеринарная конференция, — ответила я. Вода в ванной шумела. Брат пел что-то из русского рэпа, фальшивя на каждой ноте.
Пять лет я брала ночные смены в клинике, чтобы купить эту просторную студию на первом этаже без помощи семьи. Я знала каждую царапину на этом столе. Сама красила стены в прихожей. И сейчас, стоя здесь после поезда, чувствовала себя гостьей.
— Вы почему здесь? — спросила я, расстегивая куртку. — Сюрприз решили сделать, — мать улыбнулась, но глаза оставались цепкими. — Ты же мне ключи сама дала, помнишь? Чтобы цветы поливать.
Я дала. Сама. За день до отъезда я слишком устала после смены, не хотела искать соседку и отдала ключи матери. — Цветы на подоконнике, — я кивнула в сторону окна. — Вы их не поливали.
— Ой, да успею я, — отмахнулась мать. — Иди мой руки. Денис сейчас выйдет, сядем, поговорим. У нас новости.
Она произнесла это тоном человека, который уже всё решил.
Я повесила куртку на крючок. Под ним, вдоль стены, которую я красила в два слоя, стояли две клетчатые сумки, набитые так, что не застёгивалась молния, и коробка из-под микроволновки, перемотанная скотчем. На коробке маминым почерком было написано: «Денис. Зимнее».
Рюкзак я снимать не стала. Вымыла руки над кухонной раковиной, потому что в ванной всё ещё пел брат. Кроссовок на столе уже не было, на их месте блестел мокрый след от тряпки. Сахарница стояла рядом, и на её боку осталось серое пятно.
Денис вышел из ванной в моём зелёном полотенце, большом, которое я брала на море. С волос капало на пол.
— О, систер, — сказал он. — Привет. Как там твои собачки?
— Конференция была про кошек.
— Ну, кошки, — согласился он и сел за стол прямо в полотенце.
Ему было двадцать три. В детстве он был похож на мать, а теперь на отца, которого я помнила плохо, а Денис не помнил совсем. Широкий, с крупными руками, он всё время улыбался так, будто его заранее простили. Обычно так и выходило.
Мать разложила по тарелкам картошку с мясом. Мясо она привезла с собой, в моей морозилке такого не водилось. Себе положила меньше всех и есть не стала, только подвинула Денису хлеб.
— Значит, так, — сказала она. — Дениса взяли на склад, на Промышленную. От тебя это пешком пятнадцать минут. А от нас электричка, потом автобус, ему в пять вставать. Я подумала и решила: поживёт у тебя.
— Ты подумала, — повторила я.
— Подумала. Ты тут одна, места хоть в футбол играй. Мешать он не будет: он днём на работе, ты ночью. Вы даже видеться не будете.
— Нет.
— Подожди со своим «нет», я не договорила. Чтобы всё было по-человечески, я его прописала. В среду сдали документы в МФЦ, девушка сказала, через неделю будет готово.
Я положила вилку.
— Как прописала?
— Как все прописывают. По доверенности, по твоей. Ты же сама её делала, когда квартиру оформляла, помнишь? Там написано: регистрировать, снимать с регистрации, всё что угодно. Девушка прочитала и сказала, что годится.
Я помнила. Три года назад нотариус, полная женщина в вязаном жилете, сказала: «Давайте сделаем пошире, чтобы потом не бегать переделывать». Я согласилась. Я тогда работала по ночам, а мать за меня бегала по инстанциям: подписывала акты с управляющей компанией, ругалась с электриком, получала выписки, сидела в очередях с давлением. Я была ей за это благодарна. Я и сейчас помнила, как была благодарна.
— Мам, — сказал Денис, — ты же сказала, Алинка в курсе.
— Ну вот теперь в курсе.
Денис перестал жевать и посмотрел на меня.
Я сняла рюкзак, достала серую папку и вытащила выписку из ЕГРН. Положила её перед матерью на мокрый след от кроссовок и показала пальцем строчку.
— Читай.
Очки мать оставила в сумке, поэтому отодвинула лист на вытянутую руку.
— «Назначение: нежилое». Это что?
— Это значит, что здесь нельзя никого прописать. Ни Дениса, ни меня. Поэтому я до сих пор прописана у тебя.
— Ты говорила, тебе некогда выписываться.
— Я говорила «потом».
— А почему нежилое-то? Ты же тут живёшь.
— Раньше здесь было турагентство, «Горящие туры». Поэтому оно стоило как однушка на окраине, а не как студия в нашем районе. Я хочу когда-нибудь сделать здесь кабинет, с отдельным входом. Для этого и брала.
Мать долго смотрела на бумагу, хотя читать там больше было нечего.
— И ты в этом живёшь? В конторе?
— Живу.
— А люди знают?
— Какие люди, мама?
— Девушка же взяла документы! — сказала она так, будто это всё решало.
— Взяла и отправила дальше. Там посмотрят и откажут.
Мать помолчала. Потом отодвинула выписку к сахарнице.
— Ну и ладно. Бумажка. Поживёт без прописки.
— Нет.
— Да почему нет-то? Тебе жалко? Сорок шесть метров, ты одна как сыч…
— Потому что это моё.
— Ой, «моё». Я тебе это «моё» полгода оформляла. По очередям сидела.
— Я знаю.
— Знает она.
— Мам, ну правда неудобно, — сказал Денис.
— Неудобно ему. А в пять утра вставать удобно?
У матери на столе завибрировал телефон. На экране высветилось «Толик». Мать сбросила вызов и положила телефон экраном вниз. Я ничего не спросила.
— Мне на электричку, — сказала она и встала. — Денис сегодня останется, куда ему в дождь с сумками. Завтра поговорим, когда отдохнёшь. Ты с поезда всегда злая.
— Сегодня пусть остаётся, — сказала я и протянула руку. — Ключи.
— Я же Денису хотела оставить…
— Мне.
Она положила ключи рядом с сахарницей.
— Цветы свои сама поливай.
Дверью мать не хлопнула. Она закрыла её аккуратно и медленно, чтобы я услышала, как аккуратно она её закрывает.
Раскладушку я купила, когда делала здесь ремонт и ночевала среди банок с краской. Денис разложил её у окна, бывшей витрины, которую я закрыла рулонными шторами. Раскладушка скрипела на каждом его вдохе. Свет фонаря пробивался по краям шторы двумя жёлтыми полосами.
— Алин.
— Что.
— Я правда не знал. Ну, что ты не знаешь. Она сказала, вы договорились.
— А паспорт ты ей зачем отдал?
— Она сказала, надо в МФЦ. Я и пошёл. Я там только расписался.
— В заявлении о регистрации. И не прочитал где.
— Прочитал. Твой адрес. Я думал, ты в курсе.
Раскладушка скрипнула.
— У нас там Толя, — сказал Денис.
— Кто такой Толя?
— Мамин. Из хора. Он у них на баяне. С сентября у нас живёт. Нормальный мужик вообще-то. Только кота привёз, Барсика. Барсик мне в кроссовки ссыт. Каждый день. Я их на шкаф ставлю, а он на шкаф залазит.
— Метит. Новая территория, а ты конкурент.
— Вот. Ты понимаешь. А мама говорит: Дениска, ты взрослый, тебе своя жизнь нужна. А в моей комнате у Толи теперь баян и эта, гребная штука.
Я засмеялась, хотя смеяться не собиралась.
— Она тебя выгоняет?
— Не. Не выгоняет. Говорит, так всем будет лучше.
Мы помолчали. За окном проехала машина, и полосы света на потолке сдвинулись.
— Можно я хотя бы до зарплаты? До двадцать пятого. Потом сниму. Руслан с работы говорил, у них в двушке на Станционной комната освобождается.
— Сколько?
— Пятнадцать. И залог пятнадцать.
— Две недели, — сказала я. — Обувь в коридоре. Еду покупаешь себе сам. После одиннадцати музыка только в наушниках. И завтра сам скажешь Руслану, что берёшь комнату.
— Есть.
Через минуту он спросил:
— Алин, а если это офис, откуда тогда душ?
— Сама ставила.
— Круто, — сказал он и сразу уснул. Так он умел с детства.
Утром, не выспавшись, я пошла к нотариусу. Это была другая контора, не та, где три года назад мне советовали сделать «пошире». Молодая женщина за стойкой выслушала меня, ни разу не подняв брови.
— Оформим распоряжение об отмене, сегодня же внесём в реестр. Представителя уведомляете сами, лучше письменно, чтобы потом не было вопросов.
— А то, что она уже подала?
— Что подано до отмены, то подано. Но если помещение нежилое, им откажут и без нас.
Я заплатила, подписала и вышла на крыльцо. Там я написала матери: «Мама, я отменила доверенность. Больше её нигде не показывай, пожалуйста». Сообщение она прочитала сразу и ничего не ответила.
Вечером пришло голосовое на четыре минуты. Мать говорила, как бегала в Росреестр с давлением сто шестьдесят, как нашла мне электрика, который не пил, как я ни разу толком не сказала ей спасибо, а теперь выставляю её воровкой перед нотариусом. Что Денис мой единственный брат и что выгнать его на улицу может только чужой человек. В конце она сказала тише, уже без напора: «Я тоже не железная, Алина». Я прослушала сообщение два раза. Во второй раз только конец.
Жили мы с Денисом так, как обещала мать: почти не виделись. В восемь утра я приходила со смены, а он уходил. В восемь вечера он возвращался, а я уходила. Обувь он оставлял в коридоре. Правило про еду понял по-своему: купил себе пельменей, пакет лапши и банку огурцов, а огурцы ел вилкой прямо из банки, стоя у открытого холодильника. Однажды утром я нашла на подоконнике лужу, переполненный поддон под фикусом и записку на обрывке чека: «полил».
На стене над столом у меня висел лист ватмана с планом. Денис увидел его в выходной, когда мы оба оказались дома днём.
— Это что?
— Кабинет. Здесь стол для приёма, здесь шкаф с препаратами, тут две клетки для стационара. Вход сделаю через витрину.
— Ты же в клинике работаешь.
— Пока.
— А это? — он показал на квадрат, подписанный «УЗИ».
Я назвала, сколько стоит портативный аппарат. Денис присвистнул.
— А у тебя есть?
— Почти половина.
Больше он ничего не сказал. Вечером сообщил, что поговорил с Русланом. Тот держит комнату до двадцать пятого, но если кто-то раньше даст залог, отдаст тому.
В четверг, когда я спала после смены, позвонила мать.
— Отказ пришёл. Мне в МФЦ бумажку выдали: «Помещение не относится к жилым». Девушка на меня посмотрела как на дуру.
— Я тебе говорила.
— Говорила она. Могла сказать три года назад. Я всем рассказываю: дочь сама купила квартиру. А это не квартира. Контора какая-то.
— Это моё помещение.
— Сарай твой. Пять лет по ночам горбатилась за сарай.
— Мам, я после смены. Я сплю.
Я нажала отбой. Уснуть больше не получилось. Я встала, взяла рулетку и измерила угол, где по плану должен был стоять стол для приёма. Вышло на десять сантиметров меньше, чем я рисовала. Пришлось переделывать на ватмане.
В субботу мать пришла снова. Ключей у неё теперь не было, и она позвонила в дверь, как гостья. В руках у неё были пакеты с продуктами. Денис был дома, сидел на раскладушке и смотрел что-то в телефоне без звука.
Мать разгрузила пакеты на стол и говорить начала сразу, не садясь.
— Я всё обдумала. Раз у тебя нельзя и ты не хочешь, сними ему комнату. На полгода, пока не встанет на ноги. Деньги у тебя лежат, ты весной сама говорила, на аппарат. Аппарат подождёт.
— Это деньги на кабинет.
— Кабинет. Брат на улице, а у неё кабинет.
— Он не на улице. У него есть комната. У тебя.
— Там Толя.
Мать сказала это и сама услышала. Денис опустил глаза в телефон.
— Да, Толя, — мать покраснела пятнами, как всегда, когда злилась на себя. — И что? Мне пятьдесят шесть. Я тебя одна поднимала и его одна. Отец ваш алименты за всю жизнь три раза прислал. Я имею право пожить так, чтобы у меня в коридоре не стояли эти его кроссовки?
Она кивнула в сторону моего коридора, где стояли те самые кроссовки, отмытые.
— Я его не выгоняю. Я хочу, чтобы по-человечески, чтобы ему было куда. Ты старшая, ты устроенная.
— Сколько ты хочешь?
— Денис узнавал: пятнадцать в месяц. Девяносто. И залог.
— Нет.
— Тогда пусть живёт у тебя.
— Мам, — Денис встал с раскладушки, и она скрипнула. — Руслан держит мне комнату до двадцать пятого. Мне на залог и первый месяц не хватает. Тридцать.
Он повернулся ко мне.
— Я верну. С зарплаты по десять. За три месяца.
За две недели он ни разу ничего не попросил. Наверное, ждал, что попросит мать, а у неё выйдет лучше. Тридцать тысяч от моих денег были большой суммой, но не всеми деньгами. И просил их он, а не она.
— Дам тридцать, — сказала я. — В долг. Напишешь расписку.
— Расписку? — мать даже села. — С родного брата? Ты совсем уже?
— Мам, нормально, — сказал Денис.
Я дала ему блокнот из клиники, с логотипом препарата от блох на каждой странице. Денис сел за стол, отодвинул сахарницу и стал писать, низко наклонившись, как в школе.
— «Получил» или «взял»?
— «Получил».
Он написал: «Я, Воронов Денис Сергеевич, получил от Вороновой Алины Сергеевны тридцать тысяч рублей в долг и обязуюсь вернуть до двадцать пятого января». Расписался с закорючкой, как рэпер на обложке. Я перевела деньги с телефона тут же, при нём. Мать смотрела на это, как смотрят на поминках, когда кто-то не к месту засмеялся.
— Ну и живите, — сказала она и взяла сумку. — Как чужие.
Пакеты с продуктами она оставила.
— Это Денису.
Когда за ней закрылась дверь, Денис ещё постоял у стола.
— Она тебе на кошку жаловалась? — спросил он.
— Нет.
— Значит, Барсик её ещё не достал.
В понедельник за ним приехал Руслан на старой «Ладе». Мы втроём вынесли клетчатые сумки и коробку «Денис. Зимнее». Мои запасные ключи, те, что я отобрала у матери, Денис отдал мне на крыльце, не дожидаясь, пока я попрошу. Раскладушку я сложила в тот же вечер, и на полу у витрины остались четыре вмятины от ножек. Через неделю они разгладились.
Двадцать шестого пришёл перевод на десять тысяч. В комментарии было написано: «1/3. Барсику привет не передавай».
Мать молчала одиннадцать дней. Потом, ночью, когда я была на смене, она написала: «У Толиного кота плешь на ухе, чешется. Это заразное? К Толе в субботу внуки приезжают».
«Может быть лишай, — ответила я. — Везите в клинику, на Заводскую. Я до восьми утра. Лучше после одиннадцати вечера, народу меньше. Приём тысяча двести».
«А домой ты не можешь посмотреть?»
«Нет. Нужна лампа и посев».
Они приехали без двадцати двенадцать. Впереди шёл Толя, большой и тихий, с переноской на руках так бережно, будто нёс баян. Мать шла сзади, в той же куртке, в которой сидела у меня на кухне, и держала его шарф.
— Анатолий, — представился он и почему-то добавил: — Здрасьте, Алина Сергеевна.
Барсик оказался серым, тяжёлым и очень недовольным. Я выключила свет в процедурной и поднесла лампу Вуда. Край уха засветился зеленоватым.
— Похоже на микроспорию, — сказала я. — Возьму соскоб на посев, результат через неделю. Мазь, таблетки, расчешете мне его хорошенько. Внукам кота пока не давать, после него мыть руки. Подстилку постирать на шестидесяти, а лучше выбросить.
— Я же тебе говорил, Галя, — тихо сказал Толя.
Мать стояла у стены и смотрела, как я держу кота. Барсик вывернулся и попытался ударить меня лапой. Я перехватила его за загривок, не глядя, как делала тысячу раз, и он сразу обмяк. Мать ничего не сказала. За тридцать два года я не помнила, чтобы она видела, как я работаю.
На ресепшене Оля пробила чек. Мать достала кошелёк и спросила, глядя не на Олю, а на меня:
— А дочери тут скидки нет?
— Сотрудникам и семье десять процентов, — сказала я. — Оль, оформи.
Мать дважды пересчитала сдачу, убрала её в отдельный кармашек кошелька, где всегда держала деньги на электричку, и спросила, во сколько у меня заканчивается смена.
— В восемь, — сказала я. — Потом я сплю.
