Вся семья собралась в доме моего отца, чтобы отпраздновать его семидесятилетие.
Моя мама умерла пять лет назад, и с тех пор отец, Андрей, отказывался устраивать большие праздники.
Но на этот раз он лично позвонил каждому из нас и настоял, чтобы мы все пришли.
— Возможно, это последний раз, когда мы вот так собираемся всей семьёй, — сказал он мне по телефону.
Его слова вызвали у меня ужасное предчувствие.
За последние несколько месяцев папа сильно изменился. Он быстро уставал, часто ходил к врачу и иногда забывал даже самые простые вещи. Но всякий раз, когда мы спрашивали о его здоровье, он лишь отмахивался от наших переживаний.
— Я старею. Вот и всё.
В тот вечер стол был переполнен едой. Папа сидел посередине в своём старом сером свитере. Меня зовут Мария, и я сидела справа от него. Напротив нас расположился мой старший брат Дмитрий со своей женой, а моя сестра Кристина села рядом с папой.
Со стороны всё выглядело мирно. Но за нашими улыбками скрывалось напряжение, которое накапливалось уже очень давно.
В последние месяцы Дмитрий неоднократно намекал, что однажды дом отца должен достаться ему, потому что он единственный сын. Кристина утверждала, что сделала для папы больше, чем кто-либо другой. Они оба были уверены, что отец втайне собирается оставить свои сбережения мне.
Я никогда ни о чём его не просила. Однако три месяца назад папа доверил мне свои банковские документы и попросил никому об этом не рассказывать.
Когда принесли праздничный торт, Андрей поднялся и поднял свой бокал.
— За нашего отца. Пусть он проживёт ещё много лет и увидит, как растёт наша семья.
Все подняли бокалы.
Но папа не выпил.
Он долго смотрел на нас, затем сунул руку в карман, достал ключи от дома и положил их в центр стола.
Резкий звук металла, ударившегося о стол, заставил всех замолчать.
— Прежде чем мы выпьем, я должен вам кое-что сказать, — спокойно произнёс он.
Кристина попыталась улыбнуться.
— Папа, сегодня не время для серьёзных разговоров.
Он даже не посмотрел на неё.
— Завтра один из вас перестанет быть моим ребёнком.
Бокал задрожал в руке Димы.
— Что ты имеешь в виду?
— Завтра я встречаюсь со своим адвокатом. Один из вас будет исключён из моего завещания… и из моей жизни.
Никто в комнате не пошевелился. Я внимательно изучала лицо отца. Он не был растерян. Каждое слово он произнёс намеренно.
— Что случилось? — спросила я.
Папа положил обе руки на стол.
— За последние шесть месяцев с моего банковского счёта исчезли сорок две тысячи долларов.
Дмитрий тут же повернулся к Кристина.
— У тебя есть его банковская карта.
— Я покупаю для него продукты! — резко ответила Кристина. — Но я не взяла ни цента!
Затем они оба посмотрели на меня. Дима прищурился.
— У тебя есть доступ к банковским документам папы, верно?
Я замерла.
Никто не должен был об этом знать...
— Он сам мне их отдал, — сказала я, и голос получился громче, чем нужно. — В марте. Папку с выписками, договор по вкладу и пенсионное. И попросил вам не говорить.
Все повернулись к отцу. Он вытер губы салфеткой, аккуратно, углом, как всегда делал.
— Я тебе ничего не отдавал, — сказал он.
Он не злился. В этом и был весь ужас. Человек, который двадцать минут назад по памяти назвал дату свадьбы моих родителей и имя врача, у которого лечился в семьдесят девятом, сейчас спокойно смотрел мне в глаза и говорил, что никакой папки не было.
Кристина откинулась на спинку стула и выдохнула так, будто с неё сняли мешок.
— Ну надо же.
— Мария, принеси папку сюда, — сказал Дмитрий. — Сейчас. Она в машине?
— Она у меня дома.
— Значит, завтра. К одиннадцати, к адвокату.
Я встала, взяла свою сумку и вышла в прихожую. Торт так и остался неразрезанным, с семёркой и нулём из крема. За спиной Вера, жена Димы, что-то тихо говорила ему, и он так же тихо огрызался. Отец не пошёл меня провожать.
Дома я разложила выписки на кухонном столе и просидела над ними до трёх ночи. Я никогда толком в них не лазила — он попросил хранить, я хранила, раз в месяц клала новый лист. Теперь я читала их подряд, как книгу, и книга получалась некрасивая.
Три перевода Кристине. Один в феврале, крупный, и в примечании его рукой на полях листа: «Севе за семестр». Сева — её сын, учится платно, третий курс. Остальные два поменьше, в марте и апреле.
И наличные. Много наличных. Отделение на Гагарина, четыре раза, всегда одна и та же точка, всегда в будни, утром. Валюту он продавал частями, тут же, в кассе. Я смотрела на эти строчки и не сразу поняла, что именно меня в них царапает. А потом поняла: снять такие суммы наличными в кассе можно только самому. С паспортом. Ногами дойти, отстоять очередь, расписаться.
Никакая Кристина с его картой этого сделать не могла. И я тем более.
Я позвонила Вере в половине первого ночи. Она ответила сразу, будто держала телефон в руке.
— Вер, ты его весной в банк возила?
Она помолчала.
— Два раза. В апреле точно. Он сказал — надо снять на материал. Я в машине сидела, он вышел с конвертом, положил во внутренний карман и всю дорогу его придерживал. Я не спрашивала. Он не любит, когда спрашивают.
— На какой материал?
— Маш. — Она понизила голос. — Ты про Диму знаешь?
— Что про Диму?
— Он в августе ходил к юристу. Не к Игорю Сергеевичу, к другому. Спрашивал, как оформляют недееспособность и можно ли потом дом переписать. Я это случайно узнала, он при мне по телефону разговаривал, думал, я в ванной. — Она заговорила быстрее. — Только не говори, что от меня. У меня и так с ним каждый день война. Я к отцу вашему езжу с рецептами и продуктами, а он мне: не унижайся, тебе за это ничего не будет.
Я сказала «спасибо» и положила трубку. Спать уже не имело смысла.
В восемь утра я стояла у отцовской калитки. Он открыл в том же сером свитере, небритый, и на секунду мне показалось, что он рад, а потом лицо у него закрылось.
— Рано.
— Я на десять минут.
Он не пустил меня в дом, вышел сам, в галошах на босу ногу. И я наконец увидела то, что вчера в темноте не разглядела: на веранде половина старого шифера была снята и свалена у забора, стропила прикрыты плёнкой, прижатой кирпичами. Вдоль дорожки лежали упакованные листы металлочерепицы, штук пятнадцать, не больше. У сарая — новые водосточные трубы, ещё в заводской плёнке.
— Это что?
— Крышу делаю, — сказал отец. — Имею право?
— Кто делает?
— Люди.
Я прошла в сарай. На верстаке, придавленный банкой с гвоздями, лежал тетрадный лист в клетку. Сверху печатными буквами: «Смета. Кровля, веранда, дом». Ниже — столбик цифр, суммы, галочки напротив трёх строчек. Внизу имя: Роман. И номер телефона. Ни печати, ни фамилии, ни адреса, ни слова «договор».
— Пап, где договор?
— Мы по-людски договорились. Он с сыном работает, с Урала приехали. Фирма мне за одну веранду столько запросила, что я год пенсию не ем. А эти взялись за половину.
— За половину чего? Тут в галочках уже почти вся твоя валюта.
— Материал нынче дорогой, — сказал он упрямо. — Ты хоть раз металлочерепицу покупала?
Я вышла в сад, отвернулась и набрала номер с листка. Взяли после второго гудка.
— Да, слушаю.
— Здравствуйте, я по поводу кровли, — сказала я. — Мне вас рекомендовали.
— А, это Андрей Петрович дал? — оживился голос. — Мы у него как раз в четверг второй этап начинаем. Он остаток готовит. Вы адрес диктуйте, мы после него подъедем, посмотрим.
Я нажала отбой. Отец стоял в трёх шагах и всё слышал.
— Ты кому звонила?
И тут я сделала то, о чём потом думала не одну неделю. Я не сказала: пап, давай разберёмся. Я не сказала: я боюсь за тебя. Я устала, я не спала, меня накануне при всех назвали воровкой, и я выпалила:
— Тебя разводят, как ребёнка. Ты сидишь и ждёшь, когда у тебя заберут остальное, а виноватыми делаешь нас.
Он побледнел — не резко, а как-то медленно, от шеи вверх. Постоял. Потом развернулся и пошёл в дом, и галоша слетела с ноги на ступеньке, и он поднял её рукой, не глядя на меня.
К адвокату я приехала без четверти одиннадцать. Игорь Сергеевич вёл отцовские дела ещё при маме, кабинет у него был тесный, со шкафом до потолка. Дима с Кристиной уже сидели. Вера осталась в коридоре.
Дима начал первым и явно с заготовки.
— Игорь Сергеевич, ситуация такая. Отец в последние полгода... — он подбирал слово, — не совсем контролирует финансы. Мы считаем, что нужно, пока не поздно, оформить всё на семью. И есть процедура, я узнавал. Недееспособность.
Отец сидел прямо, положив руки на колени, и смотрел в стену над головой адвоката.
— Дима, — сказала Кристина. — Ты вообще нормальный?
— А ты помолчи. Ты у него из-под носа деньги таскала.
— Я не таскала! Он сам переводил!
— Дважды за один семестр, — сказала я.
Вот это я тоже могла не говорить именно там и именно так. Но я сказала.
Кристина открыла рот и закрыла. Краска пошла у неё пятнами по шее.
— Я напомнила, — выговорила она наконец. — Я сказала: пап, ты уже переводил в феврале. Он ответил, что ничего не переводил и что я вру. Что мне было делать, драться с ним? Я взяла. Да, взяла. Сева бы вылетел.
— Ты могла позвонить мне.
— Тебе? — Она засмеялась коротко и зло. — Тебе, у которой все его бумаги? Я три года его в поликлинику вожу, я ему таблетки по коробочкам раскладываю, а бумаги — тебе. Я, знаешь, тоже не каменная.
Я вытащила из сумки тетрадный лист и фотографии, которые сделала утром: шифер у забора, плёнка на стропилах, пятнадцать листов черепицы на всю крышу. Положила на стол.
— Никто из нас не брал сорок две тысячи. Он их сам снял. Наличными, в кассе, четыре раза. И отдал вот этим людям. Без договора, без фамилий, по бумажке в клеточку. В четверг они приедут за остатком.
В кабинете стало слышно, как в коридоре кто-то тащит по полу стул.
Игорь Сергеевич взял листок двумя пальцами, посмотрел на свет, будто там могли быть водяные знаки.
— Андрей Петрович. Паспортные данные их у вас есть?
— Нет.
— Расписки?
— Я не бухгалтер, — сказал отец.
— В полицию заявление писать будем?
— Не будем.
— Пап! — Кристина всплеснула руками.
— Не будем, — повторил он громче. — Люди работу начали. Приедут в четверг и доделают.
Дима откинулся на стуле и сказал, ни к кому не обращаясь:
— Вот. Вот это и есть то, о чём я говорил. Игорь Сергеевич, вы слышали? Ему семьдесят лет, он отдал незнакомым мужикам все сбережения, и он собирается отдать ещё. Что должно случиться, чтобы вы поняли?
И отец встал.
Он был на голову ниже Димы и в этом своём свитере выглядел маленьким, но встал он так, что сын замолчал.
— Я понял, — сказал отец. — Я вчера сказал, что один из вас перестанет быть моим ребёнком. Игорь Сергеевич, пишите: дом и всё, что есть, делится между Дмитрием и Кристиной. Марию вычеркните.
— Пап, — сказала я.
— Ты сегодня утром лазила в мой сарай, — сказал он, не поворачиваясь ко мне. — Звонила моему человеку с моего листа. А потом сказала мне в лицо, что я ребёнок. При посторонних сидишь и раскладываешь, какой я дурак. Всё, Маша. Ко мне больше не приезжай.
Он вышел. Вера в коридоре подхватила его под локоть, и он не отдёрнул руку.
Игорь Сергеевич снял очки и потёр переносицу.
— Никакого завещания я сегодня оформлять не буду, — сказал он устало. — Ему нельзя сейчас подписывать документы на эмоциях, ему потом же это и вменят. Дмитрий, а вам скажу отдельно: недееспособность — это суд, экспертиза, психиатр, месяцы. И это не про «отца обманули». Многих обманывают. Вы вместо этого лучше посчитайте, сколько раз вы у него за год были.
Дима вышел, ничего не ответив.
Во дворе он всё-таки догнал меня у машины.
— Ты специально это устроила?
— Что именно?
— Красиво получилось. Ты у нас теперь пострадавшая, а я — сволочь, которая отца в дурдом сдаёт.
— Дим, ты правда к юристу ходил насчёт дома?
Он посмотрел мимо меня, на тополь.
— У меня ипотека и двое, — сказал он. — И я знаю, чем это кончается. У нас на работе мужик, у него мать точно так же квартиру подписала каким-то целителям. Я не хотел его в дурдом. Я хотел, чтобы дом остался у нас.
— У нас или у тебя?
Он не ответил, повернулся и пошёл. Это было честнее, чем если бы он начал объяснять.
Среду я прожила плохо. Раз десять брала телефон и не звонила. Вечером написала Вере: «Он в четверг один будет?» Вера ответила через час: «Один. Дима не поедет, он сказал, пусть сам расхлёбывает».
В четверг я приехала к семи утра. Калитка была заперта изнутри. Я стучала минуты три, потом отец вышел на крыльцо в куртке поверх пижамы.
— Я же сказал.
— Скажешь ещё раз, когда они уедут.
Он постоял, подумал и открыл. Мы сидели на кухне и молчали, и это было тяжелее любого разговора. На подоконнике лежал конверт из плотной бумаги, из тех, в которых в банке выдают наличные. Отец на него не смотрел, и я не смотрела, и от этого он был на кухне как третий человек.
В начале десятого у ворот встала «газель». Роман оказался лет сорока пяти, крепкий, в чистой спецовке, с ним парень лет двадцати, похожий на него. Он поздоровался с отцом за руку, а мне кивнул очень вежливо:
— Хозяйка? Здравствуйте. Мы вам за два дня всё закроем, вы не переживайте.
— Договор покажите, пожалуйста, — сказала я.
— Так мы с Андреем Петровичем по смете.
— Покажите паспорт. Я перепишу данные, и работайте на здоровье.
Улыбка у него не исчезла, но стала другой.
— Слушайте, ну вы что. Мы люди простые, у нас всё на доверии. Андрей Петрович нас три месяца знает.
— Три месяца и сорок две тысячи, — сказала я. — Долларов.
— Каких долларов? — Он повернулся к отцу почти обиженно. — Андрей Петрович, вы ей чего наговорили? Мы за материал брали и за демонтаж. Вон, у забора лежит, посчитайте.
— Пятнадцать листов, — сказала я. — На одну веранду.
— Так это первая партия!
Отец шагнул к подоконнику. Я не успела ничего сообразить — он взял конверт и протянул его Роману, и рука у него не дрожала.
— Бери и работай, — сказал он. — И чтоб к субботе.
Я перехватила конверт в воздухе. Отец дёрнул на себя, я не отпустила, и мы секунды две тянули этот конверт друг у друга, как двое сумасшедших, а Роман смотрел.
— Я снимаю, — сказала я и левой рукой подняла телефон. — Номер машины уже есть. Сейчас позвоню участковому, он тут в двух улицах живёт, приедет за десять минут. Вы паспорт покажете ему.
Роман очень спокойно оценил ситуацию. Он даже не повысил голоса.
— Дед, — сказал он отцу, и вот это «дед» было хуже всего. — Ты со своими сам разберись, а нам скандалы не нужны. Витя, грузим.
Они за пятнадцать минут покидали в кузов черепицу и трубы. Отец стоял и смотрел, и я один раз обернулась и увидела, что он держится за столбик крыльца.
— А снятый шифер? — крикнула я вслед. — А веранда?
— Веранда по второму этапу, — сказал Роман из кабины. — Второй этап не оплачен.
«Газель» уехала. Стало очень тихо, только у соседей работал насос.
Отец сел на ступеньку, прямо на холодный бетон.
— Иди домой, — сказал он.
— Пап...
— Иди домой, Маша. Я тебя очень прошу.
Я положила конверт ему на колени и ушла.
Вечером мне позвонила Вера. Она сказала, что отец сам позвонил Диме — первый раз за полгода — и произнёс ровно одну фразу: «У меня веранда открытая, дождь обещали». Дима собрал инструмент в тот же вечер.
Он делал эту крышу два выходных подряд. Я приезжала, но в дом не заходила, привозила саморезы, доски и еду, оставляла на террасе и уезжала. На второй день, когда я выгружала из багажника рубероид, Дима слез с лестницы и сказал:
— Он тебя из завещания не вычеркнул. Игорь Сергеевич отказался писать, а к другому он не пошёл.
— Пойдёт.
— Может, и пойдёт. — Дима вытер руки о штаны. — Слушай. Я про недееспособность больше не заикаюсь. Вера сказала, что если я начну, она в суде скажет всё как есть — что я к нему год не ездил. Она может.
— Она может.
— Но ты имей в виду, — добавил он, — что он всё равно рано или поздно кому-нибудь ещё отдаст. Ты вот сейчас героиня, а через полгода приедешь, а тут новый Роман.
— Знаю.
— Ну и что делать?
— Ездить чаще, — сказала я. — Другого не придумали.
Кристина в ту же неделю привезла отцу первую часть денег, наличными, и потребовала, чтобы он при ней записал сумму в тетрадь. Она вообще с тех пор стала записывать всё: сколько потратила на его лекарства, сколько привезла, сколько отдала. Это была не совесть, это была оборона. Со мной она разговаривала сухо и по делу, и я её понимала: я при чужом человеке назвала вслух то, о чём она надеялась молчать до конца жизни.
Отец не позвонил ни в среду, ни в следующую. Позвонил через десять дней, в понедельник вечером, и голос был будничный, будто мы вчера виделись.
— Ты во вторник работаешь?
— Работаю. Но в поликлинику отвезу.
— Талон на девять сорок, — сказал он. И, помолчав: — К эндокринологу.
Во вторник он вышел за пять минут до времени, с папкой под мышкой — не с той, моей, а со своей, старой, картонной, с завязками. Сел, пристегнулся, поставил папку на колени.
— Я в банк ходил, — сказал он, когда мы уже ехали. — Написал заявление, чтоб больше суток на снятие. Девочка там сказала, теперь так можно.
Я кивнула и ничего не спросила, хотя хотелось спросить многое.
У поликлиники он долго возился с ремнём, потом сказал, глядя в лобовое стекло:
— Я в тот вечер не забыл про папку. Я знал, что отдавал.
Я повернулась к нему. Он смотрел на крыльцо, на людей с бахилами в руках.
— Тогда зачем?
— Затем, что при них надо было сказать хоть что-то, — ответил он. — Я думал, вы у меня их взяли. Все трое. Мне так легче было думать.
Он открыл дверь, вылез и пошёл к крыльцу, придерживаясь за перила, и я видела, как он на второй ступеньке остановился перевести дух. Окликать я не стала, только сдала назад и встала на парковке так, чтобы видеть выход.
