Красные габаритные огни автомобиля растворялись в серой пелене дождя, словно капли крови в воде. Катя стояла посреди пустынного шоссе, насквозь промокшая, и надрывно кричала в темноту. Сначала она звала его по имени, потом просто кричала, пока голос не сорвался. Сергей не возвращался. Вода стекала по лицу, смешиваясь со слезами, которых она даже не замечала. Мокрый асфальт под ногами блестел, точно черное зеркало. Где-то вдали ухнула сова, и этот звук был словно приветствие леса: «Ты теперь одна».
Шесть лет назад Катя тоже стояла одна — только не под дождём, а в душной комнате общежития размером с чулан. Восемнадцать лет, тени под глазами от ночных смен в магазине, и ощущение, что вся жизнь — замкнутый коридор без выхода. Родители погибли год назад: машина, гололёд, мост. После похорон осталась лишь страховка — её хватило на съём комнаты и еду на полгода. Сергея она встретила случайно. Он зашёл в тот самый магазин за сигаретами. Двадцать шесть лет, костюм, пропахший дорогим одеколоном, уверенная улыбка. Катя пробивала его покупку и чувствовала себя серой мышью рядом с ним.
«Ты чего такая грустная?» — спросил он, доставая бумажник. «Парень бросил?». Катя покачала головой, не поднимая глаз. «Никого нет, — тихо ответила она. — Никого не было». Сергей наклонился через прилавок, заглядывая ей в лицо: «Тогда у тебя теперь кто-то есть. Я Сергей. А ты?» Через неделю он забрал её из общежития и привёз в квартиру с большими окнами и мягким ковром, в котором утопали ноги. Катя ходила по комнатам как по музею, боясь что-то задеть. «Живи здесь, — сказал Сергей, обнимая её за плечи. — Я о тебе позабочусь. Только будь со мной». И она осталась. Бросила техникум — Сергей сказал, что учёба ей ни к чему. Перестала встречаться с подругами. Он морщился, когда она упоминала их имена: «Они тебе завидуют. Видят, что у тебя всё хорошо, и хотят испортить». Катя верила. Мир сузился до стен квартиры и Сергея. Он стал всем: домом, семьёй, воздухом. «Без меня ты пропадёшь, — говорил он, целуя её в макушку. — Ты же ничего не умеешь. Но это нормально. Я за нас двоих думаю». Катя кивала и благодарила судьбу за то, что он у неё есть.
Теперь ей было двадцать четыре. За окном машины мелькали деревья, небо затягивало тучами. Сергей вёл молча. Катя сидела рядом, прижимаясь к дверце, не решаясь спросить, что случилось. Она чувствовала его злость, как жар от печки. Наконец она полезла в сумку, достала тест. Руки дрожали. «Сергей, я беременна, — прошептала она. — Два месяца уже». Машина дёрнулась. Сергей резко нажал на тормоз, и Катю бросило вперёд — ремень безопасности впился в грудь. «Что? — голос у него был ледяным. — Повтори». Катя протянула тест. Сергей взглянул на него, потом на неё. Лицо исказилось. «Ты спятила? — не кричал, но каждое слово било как пощёчина. — У меня контракт на Кипре. Мне там жить полгода. Я хотел открыть новый бизнес, путешествовать, зарабатывать. А ты сейчас станешь жирной, тебя даже людям не смогу показать. Ты специально, чтобы меня привязать?» Катя затрясла головой: «Нет, я не хотела. Я таблетки пила, честное слово. Просто случилось. — Голос сорвался. — Но может, мы оставим? Сергей, это же наш…» — «Никаких может, — отрезал он, снова тронув машину с места. — Едем в клинику в понедельник. Делаешь аборт. Точка». Катя обхватила себя руками. Под пальцами чувствовался плоский живот. Там внутри было что-то крохотное. Что-то живое. «Я не хочу аборт», — прозвучало так тихо, что она сама не поверила, что это сказала вслух. Сергей обернулся, будто не узнавая её. «Что ты сказала?» — «Я… я хочу родить», — повторила она чуть громче. Тишина стала оглушительной — только шум мотора и стук дождевых капель по стеклу. Сергей резко свернул на обочину. Машина остановилась посреди леса. Вокруг деревья, пустая дорога, серое небо. «Выходи», — сказал он ровным голосом. Катя не поняла: «Что?» — «Выходи из машины. Остынь. Подумай. Когда поймёшь, что согласна на аборт, возвращайся. Или можешь здесь остаться навсегда». Он наклонился через неё, распахнул дверцу. Холодный воздух ворвался внутрь, пахнущий мокрой землёй и прелыми листьями. Катя смотрела на него широко раскрытыми глазами: «Сергей, ты шутишь? Это же лес. Я не…» — «Выходи», — повторил он. Катя вышла, ноги подкашивались. Дверца захлопнулась с металлическим щелчком. Мотор взревел, и машина сорвалась с места, забрызгав Катю грязью. Красные огни растворились в сумерках.
Катя стояла. Дождь усиливался, барабаня по листьям. Она ждала час, два. Стемнело. Дорога оставалась пустой. Телефон в кармане пискнул — разрядка, экран погас. Паника накрыла волной. Катя бросилась вдоль дороги, размахивая руками, пытаясь остановить хоть кого-нибудь. Никого. Только ветер, гнущий ветки, да её собственное дыхание. Она свернула в лес — надо укрыться, переждать. Деревья сомкнулись над головой. Под ногами хлюпала грязь. Катя спотыкалась о корни, цеплялась за стволы. Сумка била по боку. Вдруг земля ушла из-под ног — она покатилась вниз. Сумка вылетела из рук и исчезла в темноте. Катя лежала на дне оврага, задыхаясь. Руки дрожали. Дождь лил, превращая всё в серое месиво. «Сергей… — прошептала она в пустоту. — Вернись». Но никто не вернулся.
Туфли развалились на второй час. Сначала отлетел левый каблук — щёлкнул и покатился в кусты, как насмешка. Потом правая просто расползлась по шву. Катя шла босиком по мокрым корням, и каждый шаг оставлял красный след на земле. Деревья стояли стеной. Куда ни повернись — одинаковые стволы, одинаковые ветки. Катя кричала, звала на помощь, но лес глотал её голос и не отдавал даже эхо. Только ворон каркнул где-то высоко, противно и насмешливо. Желудок свело от голода. Катя остановилась, прислонилась лбом к шершавой коре берёзы. Кора пахла сыростью и чем-то горьким. Ноги горели, будто их макали в кипяток. Она посмотрела вниз: подошвы в порезах, грязь въелась так, что не разобрать, где кожа, а где земля. «Дорога… где дорога?» — прохрипела она в пустоту. Но дороги не было — только деревья, деревья, деревья.
Ночь упала быстро, как занавес. Небо почернело, и лес ожил звуками. Что-то шуршало в кустах, что-то хрустнуло совсем близко. Катя забилась под раскидистую ель, подтянула колени к груди и обхватила себя руками. Иголки впивались в спину через тонкую кофту. Вой прорезал темноту — протяжный, тоскливый. Волк? Собака? Катя зажала рот ладонью, чтобы не закричать. Сердце колотилось так, что казалось, его слышно на весь лес. «Господи, за что? — прошептала она, и слёзы потекли сами собой. — Что я сделала? Почему так?» Ответа не было. Только ветер шелестел листьями да далёкое уханье совы. Катя плакала, пока не устала плакать. Потом просто сидела, обняв колени, и смотрела в темноту. Холод забирался под одежду, вгрызался в кости.
Где-то рядом снова зашуршало. Катя дёрнулась, но бежать было некуда, да и ноги бы не понесли. Она сжалась под еловыми лапами и перестала дышать. Шуршание приближалось, низкое, деловитое, с каким-то сопением, будто кто-то маленький и сердитый искал потерянную вещь. Из-под куста выкатился серый комок, остановился в двух шагах, фыркнул и потопал дальше, раздвигая носом мокрые листья. Ёж. Обыкновенный ёж. Катя смотрела ему вслед и вдруг засмеялась, тихо и некрасиво, как смеются, когда плакать уже нечем. Смех перешёл в икоту, икота в дрожь. «Вот видишь, — прошептала она и положила ладонь на живот. — Это просто ёжик. Он сам нас боится». Ей стало стыдно, что она говорит вслух в пустом лесу. Потом стало всё равно. Она говорила дальше, шёпотом, чтобы не замёрзнуть изнутри: что утром будет светло, что лес не бесконечный, что где-нибудь обязательно есть дорога. Что она не знает, мальчик там или девочка, но имя придумает потом, когда выберутся. Что папа у них, конечно, сейчас злой, но… На этом «но» она замолчала и до рассвета больше не сказала ни слова.
Рассвет пришёл не сразу. Сначала темнота стала серой, потом сквозь серое проступили стволы, как проявляется фотография в ванночке. Дождь кончился. С веток капало, и каждая капля попадала точно за шиворот. Катя попыталась встать и не смогла: ноги затекли, ступни опухли и горели. Она поднялась со второй попытки, держась за ствол, и долго стояла, пережидая, пока перестанет кружиться голова. Внизу живота тянуло — тупо, как перед месячными. От этого стало страшнее, чем от ночного воя. «Только не ты, — сказала она. — Держись, слышишь? Я держусь, и ты держись».
Куда идти, она не знала. Вчера она бежала от дороги, потом катилась в овраг, потом брела вслепую — дорога могла быть где угодно. И тут, непонятно откуда, всплыл голос отца. Ей было лет девять, они поехали за грибами к дедушке в деревню, и она отстала, закричала, а когда отец её нашёл, присел на корточки и сказал очень серьёзно: «Заблудилась — не мечись. Стой и слушай. Ищи воду. Вода всегда к людям течёт». Она тогда обиделась, что он не пожалел её, а учит. Сейчас Катя стояла и слушала. Капало с веток. Где-то стучал дятел. А под всем этим, если задержать дыхание, слышалось ровное журчание — слева, ниже по склону.
Ручей оказался узким, в ладонь шириной, мутным после дождя. Катя встала на колени и пила, пока не заломило зубы. Потом пошла вдоль него. Идти по воде было легче, чем по корням: дно мягкое, холод притуплял боль. Ручей петлял, нырял под поваленные стволы, раз пропал совсем под слоем листьев, и она чуть не заплакала, пока не нашла его снова через десяток шагов. Она считала шаги до ста и начинала заново. На каком-то сотом круге ручей влился в другой, побольше, и тот уже шумел по-настоящему. Солнце поднялось, лес посветлел, и Катя поняла, что всё ещё жива и что, кажется, ещё долго будет жива, если не сядет. Садиться было нельзя.
К полудню деревья расступились. Перед ней была просека, широкая, заросшая иван-чаем, и над ней шагали железные опоры, гудели провода. Катя вышла на открытое место и зажмурилась от света. Провода куда-то вели. Провода вели к людям не хуже воды. Ручей уходил под просеку в бетонную трубу, а за трубой начиналась колея, разбитая тракторами. По колее она шла ещё час, а может, больше. Потом услышала, как блеет коза.
Деревня была в шесть домов, и жилыми из них выглядели два. У крайнего, за кривым штакетником, женщина в резиновых сапогах и мужской телогрейке сыпала что-то из ведра в корыто. Две козы толкались у корыта. Женщина подняла голову, увидела Катю и замерла с ведром в руке. «Ты чья такая?» — спросила она не ласково, а настороженно, как спрашивают у незнакомой собаки. Катя хотела ответить, но горло издало только сип. Она взялась за штакетник, и штакетник качнулся. «Ах ты ж, господи», — сказала женщина, поставила ведро и пошла к калитке.
Её звали Нина Петровна. Она завела Катю в дом, в кухню с печкой и клеёнкой в подсолнухах, посадила на табурет и долго смотрела на её ноги, поджав губы. «Это где ж ты так?» — «В лесу. Я с дороги… Меня высадили». — «Кто высадил?» Катя помолчала. «Мужчина мой». Нина Петровна ничего не сказала, налила в таз тёплой воды из чайника, разбавила из ведра и поставила перед ней. Когда Катя опустила ноги в воду, у неё потемнело в глазах, и она вцепилась в край стола. «Терпи, — сказала Нина Петровна. — Отмоешь, там видно будет». Потом достала из шкафа шерстяные носки, грубые, серые, с заштопанной пяткой. «Мужнины. Он помер, а носки остались. Надевай, не побрезгуй». Налила молока в кружку. «Беременная?» Катя кивнула и не удивилась, что та догадалась: она всю дорогу держала руку на животе. «Так, — сказала Нина Петровна. — Сиди. Я в скорую звонить буду. И в полицию, раз такое дело. Мне тут чужие неприятности не нужны, ты не обижайся. Пусть сами разбираются». Она набирала номер на старом кнопочном телефоне, держа его на вытянутой руке, и громко, раздельно, будто диктовала глухому, объясняла, как к ним проехать: от трассы на Сосновку, потом на развилке налево, где был коровник, «а коровника нету уже, но вы налево». Катя сидела, обхватив кружку обеими руками, и понимала, что эта чужая сердитая женщина сейчас — единственный человек на свете, который знает, где она.
Скорая приехала через полтора часа, и вместе с ней приехала полицейская «буханка». Молодой лейтенант с обветренным лицом вошёл в кухню, глянул на Катю, потом в телефон. «Белова Екатерина Андреевна?» Катя вздрогнула: её полного имени давно никто не произносил. «Да». — «Вас с ночи ищут. Заявление поступило, волонтёры вдоль трассы ходят». Он сказал что-то в рацию. «Кто… кто заявил?» — спросила Катя, хотя знала ответ. Лейтенант снова посмотрел в телефон. «Ковалёв Сергей Викторович. Муж». — «Он не муж», — сказала Катя. И сама удивилась, как спокойно это прозвучало. Шесть лет. Шесть лет она жила с ним, а штампа так и не было: Сергей говорил, что бумажки — это для тех, кто друг другу не доверяет.
В районной больнице пахло хлоркой и подгоревшей кашей. Ноги ей обработали, вкололи что-то от столбняка, перебинтовали обе ступни так, что они стали похожи на две белые куклы. Потом гинеколог, пожилая и усталая, с очками на цепочке, долго водила по животу холодным датчиком и молчала. Катя смотрела в потолок, в жёлтое пятно от протечки, и боялась спросить. «Угроза есть, — сказала наконец гинеколог. — Тонус. Полежите у нас, прокапаем». Повернула монитор. «Вот. Видите, мигает? Это сердце». Катя смотрела на крошечную пульсирующую точку и не могла понять, как такое маленькое может так быстро стучать. Ей казалось, что если она моргнёт, точка исчезнет. Она не моргала, пока не потекли слёзы, и гинеколог, вздохнув, сунула ей бумажную салфетку.
Лейтенант пришёл в палату вечером, сел на стул у кровати, положил на колени папку. «Мне надо объяснение взять. Для розыска, чтобы закрыть, и вообще». Он писал медленно, переспрашивал. Катя рассказывала: машина, тест, клиника в понедельник, «выходи». Лейтенант поднял голову. «Гражданин Ковалёв пояснил, что в ходе ссоры вы самостоятельно покинули автомобиль и ушли в сторону леса. Что он развернулся, искал, не нашёл и поехал в отдел». — «Он сказал: выходи. Он сам открыл дверь». — «Через сколько он вернулся?» — «Я не знаю. Я ждала два часа. Потом стемнело, и я пошла в лес». Лейтенант помолчал. «Он говорит — через сорок минут». Катя смотрела на свои забинтованные ноги. Сорок минут. Она стояла на той обочине и считала машины, которых не было. Может, она пошла в лес раньше, чем ей казалось. Может, он вернулся позже, чем говорит. Она не знала, и от этого незнания стало тошно. «Я стояла, пока было видно дорогу», — сказала она. Лейтенант записал. «Будет проверка, — сказал он, поднимаясь. — По сто двадцать пятой, оставление в опасности. Но я сразу скажу: слово против слова. Решение вам пришлют». У двери он обернулся. «Вы, если что, с ним пока… ну, сами решайте».
Сергей приехал утром. Катя услышала его раньше, чем увидела: голос в коридоре, уверенный, тёплый, тот самый голос, которым он когда-то спросил её через прилавок, чего она грустит. Медсестра смеялась. Потом дверь открылась, и он вошёл с огромным букетом белых роз, которые некуда было поставить, и с пакетом из дорогого супермаркета. Небритый. Под глазами круги. Рубашка мятая — та же, что позавчера. «Катюша», — сказал он и сел на край кровати. Соседка по палате, полная женщина на сохранении, деликатно отвернулась к стенке. Сергей взял Катину руку, поцеловал пальцы. Катя не отняла руку. Она не знала, что с ней делать.
«Ты понимаешь, что я пережил? — заговорил он тихо, наклоняясь к ней. — Я вернулся, а тебя нет. Я ездил туда-обратно, фарами светил, орал как ненормальный. Потом в отделение. Три часа там сидел, они на меня смотрели как на убийцу. Волонтёров поднял, денег им перевёл на бензин. Не спал вообще». Он говорил, и Катя видела, что он не врёт — он правда не спал, правда орал и светил фарами. И правда считал, что это он пострадал. «Зачем ты в лес полезла? Я же сказал: остынь и подожди. Подожди, а не в лес». — «Было темно, — сказала Катя. — Телефон сел». — «Ну вот. А я при чём?» Он погладил её по волосам. Медсестра заглянула, умилилась и закрыла дверь.
Когда шаги в коридоре стихли, голос у Сергея стал другим. «Что ты менту наговорила?» — «Правду». — «Правду, — он усмехнулся. — Правда в том, что ты вышла сама. Я тебя не выталкивал. Ты взрослая женщина, вышла из машины и ушла в лес. Так?» Катя молчала. «Мне сейчас эти разборки вообще не нужны, у меня вылет через две недели. Я тебе потом всё нормально объясню, когда ты отойдёшь. Ладно. Проехали». Он выпрямился, снова стал тёплым. «Выпишут — я заберу. Отлежишься дома. А в понедельник съездим, куда договаривались. Я уже перезаписал, там врач хорошая, всё аккуратно сделают. Срок ещё позволяет». Катя смотрела на розы, лежащие на тумбочке. Головки уже чуть поникли без воды. Она ничего не ответила. Сергей принял её молчание за согласие — он всегда так делал, и она всегда позволяла. Он поцеловал её в лоб и ушёл, оставив пакет. В пакете были йогурты, виноград, зарядка для телефона и новые домашние тапочки на два размера больше — чтобы налезли на бинты. Он и об этом подумал.
Телефон она нашла в кармане своих джинсов, которые медсестра сложила в целлофановый пакет. Экран был в трещинах, но после зарядки загорелся. Сорок два пропущенных от Сергея. Сообщения: «Ты где», «Кать, возьми трубку», «Хватит дурить», «Катя, я вернулся, где ты», «Катя пожалуйста». Последнее было отправлено в четыре утра. Она прочитала их все по нескольку раз. «Катя пожалуйста» — это было единственное «пожалуйста», которое она услышала от него за последний год.
Потом, сама не зная зачем, она открыла соцсеть, где не была лет пять, и нашла Наташу. Наташа Корнеева, теперь Наташа Гусейнова. Они вместе учились в техникуме, вместе подрабатывали на раздаче листовок, вместе ели одну шаурму на двоих. На аватарке Наташа держала на руках кудрявого мальчика в панамке. Катя пролистала вниз и увидела свои же собственные непрочитанные сообщения: «Катька, с днём рождения!», «Кать, ты живая вообще?», «Ну ладно, поняла». Последнее было трёхлетней давности. Катя долго писала и стирала. Наконец отправила: «Наташ, привет. Это Катя Белова. Я в больнице в Сосновке. Прости, что пропала». И сразу пожалела.
Наташа ответила на следующий день, к вечеру. «Ничего себе. Что случилось?» Холодно, коротко. Катя написала как есть, в трёх фразах. Через минуту телефон зазвонил. «Ты серьёзно? — Наташин голос был всё такой же хрипловатый и быстрый. — В лесу? Беременная? Он тебя в лесу выкинул?» — «Он говорит, я сама вышла». — «А ты вышла?» Катя помолчала. «Он сказал выходить». — «Охренеть, — сказала Наташа. Потом помолчала тоже. — Шесть лет, Кать. Я тебе писала. Я к тебе приходила один раз, он мне дверь открыл и сказал, что ты не хочешь меня видеть». Этого Катя не знала. Она села на кровати. «Он мне не говорил». — «Ну я догадалась, что не говорил. Потом уже. А тогда обиделась насмерть». Они молчали, и в трубке было слышно, как где-то у Наташи кричит ребёнок и бубнит телевизор. «Я в субботу приеду, — сказала Наташа. — Тимура мужу оставлю. Тебе что привезти?» — «Ничего не надо». — «Размер обуви какой?» — «Тридцать седьмой». — «Ясно».
В субботу Наташа приехала на маршрутке, с клетчатой сумкой, в которой были спортивные штаны, две футболки, кофта, старые кроссовки на размер больше — «на бинты как раз» — и пакет домашних пирожков от свекрови. Она располнела, перекрасилась в рыжий и всё время поправляла волосы, будто они ей мешали. Работала парикмахером в салоне у метро, муж — водитель на доставке, жили втроём в однушке на съёмной. Она рассказывала про это без жалобы, как про погоду, а Катя слушала и думала, что у Наташи настоящая жизнь, с долгами, ссорами, сыном, который не спит по ночам, а у неё — шесть лет в музее, где нельзя ничего трогать.
«Короче, — сказала Наташа, когда пирожки кончились. — Я честно скажу. Ко мне насовсем нельзя. Рустам не железный, Тимур у нас за шкафом спит, хозяйка и так косится. Но на пару ночей диван твой. Если надо». Катя кивнула. «Спасибо». — «И ещё. Тут врачиха твоя мне в коридоре сказала, что у них соцработник есть и что в области какой-то центр для беременных, которым некуда идти. Ты спроси». — «Я не бездомная», — сказала Катя и сама услышала, как жалко это прозвучало. Наташа посмотрела на неё. «А какая ты? Квартира его. Деньги его. Телефон, небось, тоже на нём». Катя промолчала: телефон был на нём. «Я не говорю — уходи. Я говорю — спроси. Чтоб было куда, если что».
Социальный работник, худая женщина в вязаной кофте поверх халата, пришла в понедельник и оставила листок с адресом и телефоном. Кризисный центр при какой-то благотворительной организации, в областном городе, место можно попробовать получить, нужны документы. «А у меня паспорт в лесу остался, — сказала Катя. — В сумке. В овраге». — «Тогда сначала паспорт. В МВД по месту пребывания, временное удостоверение дадут, пока новый делают. Свидетельство о рождении есть?» — «Дома». — «Ну вот, возьмите». Катя сложила листок вчетверо и убрала в карман Наташиной кофты. Дома. Свидетельство лежало дома, в синей папке на молнии, в нижнем ящике Сергеева стола, вместе с её аттестатом, полисом и свидетельствами о смерти родителей. «Чтобы не потеряла, — сказал он когда-то. — Ты же у меня растеряша». Она тогда была ему благодарна.
Выписали её в четверг. Ступни заживали, угроза отступила, гинеколог отпустила с условием беречься и прийти через две недели на УЗИ. Сергей приехал к обеду, свежий, выбритый, пахнущий тем самым одеколоном. Он помог ей спуститься по ступенькам, держа под локоть, усадил в машину, пристегнул ремень, как ребёнку. Катя смотрела на ремень и вспоминала, как он впился ей в грудь, когда Сергей ударил по тормозам. Она могла позвонить Наташе. Могла сказать: «Я не поеду». Но вещи, папка, свидетельство, деньги — всё это было там, в квартире с большими окнами. И ещё было то, в чём она не призналась бы даже Наташе: она хотела поехать. Хотела, чтобы он снова был тем, кто её позвал из-за прилавка, чтобы лес оказался страшным сном, после которого всё становится как раньше. Она ехала и не знала, вернётся ли за папкой и уйдёт или вернётся насовсем.
Дома было чисто и пусто, как всегда. Сергей заказал её любимые роллы, сам принёс тарелку на диван, сам перевязал ей ноги, осторожно, сосредоточенно, высунув кончик языка, как делал, когда чинил что-нибудь. «Больно?» — «Нет». — «Ну вот. Через неделю бегать будешь». Он рассказывал про Кипр: квартира в Лимасоле уже снята, с видом на море, партнёры серьёзные, через полгода он встанет на ноги и тогда, может, заберёт её к себе. «Загоришь, поправишься. Нормально поправишься, в смысле, а не как эти». Он кивнул куда-то в пространство, и Катя поняла, что «эти» — это беременные. Он ни разу не сказал слова «ребёнок». Он вообще не говорил о нём, будто вопрос был закрыт ещё в машине и в понедельник останется только поставить подпись. Катя ела роллы и молчала. Ей было тепло. Ей было страшно от того, как ей тепло.
Вечером, когда она лежала в спальне, Сергей разговаривал на кухне по телефону. Дверь была приоткрыта. «Да нормально всё, нашлась, — говорил он и смеялся. — Робинзонша моя. Ноги в хлам, а так живая. Да сама виновата, кто её в лес гнал? Я ей сказал — постой, подумай. А она, видишь, в партизаны. Ну, проучил немножко, да. Зато теперь шёлковая будет». Его собеседник что-то сказал, и Сергей засмеялся снова, легко, по-домашнему. «Да в понедельник всё решим. Она умная, когда захочет».
Катя лежала, глядя в темноту, и слушала, как бьётся её собственное сердце — не так быстро, как то, на мониторе, но тоже громко. Проучил немножко. Она вспомнила ежа, ручей, Нину Петровну с её «не побрезгуй». Вспомнила «Катя пожалуйста» в четыре утра. Он искал её, это была правда. Он вернулся, это тоже была правда. И он сделает это снова, когда она в следующий раз скажет ему «нет», — потому что это сработало. Потому что после этого она стала шёлковая. Сергей пришёл, лёг рядом, обнял её со спины, положил ладонь ей на живот, будто не помня, что там. Через десять минут он уже спал.
Катя встала в третьем часу. Прошла в кабинет босиком, в бинтах, ступая на пятки. Нижний ящик стола не был заперт: Сергею незачем было его запирать, он знал, что она туда не полезет. Синяя папка лежала на месте. Катя расстегнула молнию, проверила: свидетельство о рождении, аттестат, полис, СНИЛС, два свидетельства о смерти. Застегнула и сунула папку в свою старую спортивную сумку, на дно, под Наташины штаны и футболки, которые привезла из больницы и не стала разбирать. Потом вернулась в кровать и лежала, не шевелясь, до утра. Она ещё не решила. Ей казалось, что она просто берёт своё, на всякий случай. Сергей утром ничего не заметил. Пятница, суббота и воскресенье прошли в тишине, роллах и сериалах. В воскресенье вечером он сказал: «Завтра к десяти. Поесть нельзя будет, с утра не завтракай». Она кивнула.
Клиника была частная, в стеклянном здании с белыми диванами в холле и фонтанчиком с водой. Администратор, девушка с идеальными бровями, улыбнулась Сергею как старому знакомому. Он оплатил на стойке картой, не спрашивая цены. Катя стояла рядом со спортивной сумкой на плече. «Зачем ты это барахло тащишь?» — спросил он. «Там тапочки. И сменное». — «А, ну да». Он сел на белый диван и уткнулся в телефон. «Иди. Я тут подожду».
Врач оказалась женщиной лет пятидесяти, с короткой стрижкой и спокойными руками. Она посмотрела выписку из районной больницы, подняла брови, посмотрела на забинтованные ноги в Наташиных кроссовках. «Что с ногами?» — «Порезалась». Врач кивнула, не стала расспрашивать. Сделала УЗИ, и Катя снова увидела мигающую точку, уже чуть больше, и снова не могла оторвать глаз. Врач заметила, выключила монитор. Потом положила перед ней бланк. «Информированное добровольное согласие. Прочитайте, распишитесь вот тут и тут». Катя взяла ручку. Буквы расплывались. Добровольное. Она читала это слово и не понимала его. «Екатерина Андреевна, — сказала врач, — я обязана спросить. Это ваше решение?» Катя смотрела на бланк. Она могла сказать «да». Расписаться, лечь, проснуться, и всё было бы как раньше: квартира, роллы, Кипр через полгода, может быть. Сергей был бы доволен. Сергей был бы ласков. «Нет», — сказала она. Врач отложила ручку. «Тогда я не имею права. Вы понимаете?» — «Понимаю». — «Вам есть куда идти?» Катя подумала про Наташин диван на пару ночей и про листок, сложенный вчетверо. «Есть», — сказала она. Это была почти правда.
Сергей поднял голову от телефона, когда она вышла в холл с сумкой на плече. «Уже? Быстро что-то». Потом увидел её лицо и встал. «Что?» — «Я не буду», — сказала Катя. Она хотела сказать больше, но больше у неё не было. Сергей подошёл вплотную. Администратор с идеальными бровями смотрела в монитор так внимательно, что было понятно: слушает. «Ты что творишь? — сказал он тихо. — Я заплатил». — «Тебе вернут». — «Мне вернут, — повторил он. — Катя. Пойдём, сядем. Ты перенервничала, это нормально. Пойдём поговорим». Он взял её за локоть, крепко, как в больнице, когда помогал спускаться по ступенькам. Катя посмотрела на его руку. Администратор подняла голову. Сергей разжал пальцы.
«Ты хоть понимаешь, что ты без меня никто? — сказал он почти ласково, и от этой ласковости по спине пробежал холод. — У тебя ничего нет. Ни денег, ни квартиры, ни работы, ни мозгов. Карта моя — я её сейчас заблокирую. Телефон мой. Ты через неделю приползёшь. Ты пропадёшь, Кать. Ты же ничего не умеешь». — «Я из леса вышла», — сказала Катя. Сергей посмотрел на неё так, будто она сказала что-то на чужом языке. Потом усмехнулся. «Ну иди. Иди, раз такая умная. Только учти: ребёнка я не признаю. Ни копейки не получишь». — «Хорошо», — сказала Катя и пошла к стеклянной двери. Дверь разъехалась сама. Она шла и ждала, что он догонит, схватит, утащит обратно. Он не догнал. Он стоял посреди белого холла, и у него было лицо человека, которого обманули на кассе.
На парковке ноги заныли, бинты под кроссовками сбились. Катя дошла до края тротуара и остановилась, соображая, где остановка. Сзади мягко зашуршали шины. Чёрная машина Сергея подкатила и встала рядом, пассажирская дверь распахнулась. «Садись, — сказал он, наклоняясь к ней через сиденье. — Дома поговорим. Ну куда ты пойдёшь, дурочка? Садись, говорю». Внутри пахло его одеколоном и кожей. Было тепло. Катя смотрела в открытую дверь и вспоминала, как эта же дверь распахивалась в лесу, и холодный воздух врывался в салон. Только тогда он говорил «выходи». Она покачала головой. Сергей посидел ещё несколько секунд, потом выругался, перегнулся через сиденье и захлопнул дверь. Машина тронулась, проехала медленно вдоль тротуара, будто давая ей последний шанс, потом рванула, и красные огни свернули за угол. Катя стояла и смотрела им вслед. Она не кричала.
Остановку она нашла через два квартала. Села на скамейку под навесом, вытянула ноги и позвонила Наташе. Та ответила сразу, на фоне выл фен. «Ну?» — «Я ушла. Из клиники. Я не стала». Наташа помолчала, фен смолк. «Ты где?» Катя прочитала название остановки на табличке. «Слушай сюда, — сказала Наташа быстро. — Садишься на сто двенадцатый до конечной, оттуда на сорок третий, выходишь у "Пятёрочки" на Лесозаводской. Дом семь, корпус два, квартира…» В трубке щёлкнуло, и голос пропал. Катя посмотрела на экран. «Вызов завершён». Она набрала снова, и механический голос сообщил, что услуги связи для её номера недоступны. Сергей не стал ждать неделю.
Номер квартиры Катя так и не услышала, но дом и корпус запомнила. Она достала из сумки ручку, которую машинально унесла из клиники, и стала искать, на чём записать. В папке были только документы, их было жалко. В кармане кофты нашёлся листок соцработника, сложенный вчетверо, но на нём было место только для адреса центра. Тогда она вытащила из бокового кармана сумки направление, которое ей в больничной регистратуре выписали «в клинику по месту», развернула и на обороте, под чьей-то печатью, крупно написала: «112, 43, Лесозаводская, 7 к. 2, магазин». Номер квартиры она спросит у детей во дворе — рыжую парикмахершу с кудрявым мальчиком там наверняка знают. Сто двенадцатый подошёл через двадцать минут. Катя поднялась, придерживая сумку, и протянула водителю Наташину сотню, которую та сунула ей в карман ещё в больнице, «на всякий случай».
