Мы с Андреем были женаты восемь лет. За это время у нас родились четыре дочери — Лиза, Соня, Варя и Ника. Я любила нашу семью такой, какая она есть, но Андрей много лет жил с одной и той же мыслью. Он постоянно повторял:
— Когда-нибудь у меня будет сын.
После каждой беременности он надеялся, что вот теперь точно мальчик. Я обожала наших девочек, но всё равно каждый раз чувствовала, как внутри у него что-то тихо ломается, когда врач спокойно говорил: «У вас снова девочка».
После рождения четвёртой дочери я сама сказала:
— Наверное, нам уже хватит.
Андрей тогда согласился, но я видела, что внутри он так и не отпустил эту мечту. Он слишком внимательно смотрел на отцов с мальчишками, слишком странно замолкал, когда друзья сообщали, что у них родился сын. Однажды я даже услышала, как он почти шёпотом сказал:
— Некоторым людям просто везёт.
Мне стало больно. Не за себя — за наших девочек. Потому что я не понимала, что именно он оплакивает на самом деле.
А потом я неожиданно забеременела в пятый раз.
Когда я показала Андрею тест, он даже не улыбнулся от удивления, а сразу сказал:
— В этот раз будет мальчик.
— Сейчас ещё рано об этом говорить, — ответила я.
Но он только покачал головой:
— Нет. Я это знаю.
Через несколько месяцев врач подтвердил: мальчик.
Андрей закрыл лицо руками и расплакался прямо в кабинете.
— Наконец-то, — прошептал он.
Это слово тогда кольнуло меня сильнее, чем я показала. Что значит «наконец-то», если дома тебя ждут четыре дочери? Но я промолчала.
Роды были тяжёлыми, но сын родился здоровым.
— Папа, готов взять сына? — с улыбкой спросила она.
Андрей протянул руки,и первые секунды он смотрел на ребёнка так, будто весь мир в этот момент для него исчез. Но потом его лицо вдруг изменилось. Он резко побледнел, прижал малыша к себе крепче и уставился на что-то возле его головы.
— Андрей, что случилось? — сразу спросила я.
Он не ответил, и его руки начали дрожать.
— Этого не может быть, — еле слышно сказал он.
В палате повисла тишина, и на пороге появилась свекровь.
Она посмотрела на ребёнка, потом на Андрея — и сразу всё поняла...
— Гриша, — сказала свекровь.
Не спросила. Просто назвала.
Андрей повернулся к ней, и мне показалось, что он сейчас уронит ребёнка. Медсестра быстро подошла, забрала у него сына и положила мне на грудь. Андрей вышел из палаты, ни на кого не глядя, и дверь за ним закрылась мягко, на доводчике.
— Тамара Петровна, какой Гриша? — спросила я. — Мы договорились, что будет Артём.
Она не ответила. Подошла к кровати, наклонилась и осторожно отвела пальцем ушко малыша. Я тоже посмотрела. За левым ухом, у самой границы волос, темнело маленькое пятнышко, похожее на запятую. Обычное родимое пятно. Я его даже не заметила, пока меня зашивали и потом показывали ребёнка.
— У моего Гриши было такое же, — сказала свекровь. — С той же стороны. Точно такое.
— У какого Гриши?
Она выпрямилась, поправила халат, который ей выдали на входе, и вдруг заторопилась.
— Ты отдыхай, Марин. Я девчонкам ужин поставила. Ника без меня не уснёт.
И ушла. Я осталась одна с сыном, которого ждала вся семья восемь лет, и с фамилией, в которой, оказывается, был какой-то Гриша.
Мы с Андреем были женаты восемь лет. Я знала, как звали его первую учительницу, знала, что отец ушёл от них, когда Андрею было шесть, знала, что Тамара Петровна тридцать лет проработала в котельной и до сих пор не признаёт врачей. Про Гришу я не слышала ни разу.
Андрей приехал в одиннадцатом часу, когда в отделении уже гасили верхний свет. От него пахло морозом и сигаретами, хотя он не курил лет пять. Сел на стул у окна, положил руки на колени.
— Прости, — сказал он. — Я не должен был так уходить.
— Кто такой Гриша?
Он долго смотрел на кулёк рядом со мной.
— Брат. Старший. Умер до меня.
— Как — до тебя?
— За три года. Ему был год и два месяца.
Я не знала, что сказать. За восемь лет он ни разу не сказал слова «брат».
— Я его видел на одной фотографии, — продолжил Андрей. — Мне лет одиннадцать было, лазил в шифоньере, там за бельём коробка. Достал, смотрю — младенец, лежит на клеёнке, голенький. И вот это пятно за ухом. Я и запомнил, потому что мать вошла, вырвала у меня из рук и по щеке дала. Один раз в жизни ударила — за эту фотографию.
— И ты не спросил?
— Спросил. Она сказала: «Не лезь куда не надо». Потом уже, лет в пятнадцать, я как-то ей сказал сдуру: «Ну у тебя же есть я». А она посуду мыла и, не оборачиваясь: «У меня был сын».
Он сказал это спокойно, как факт из чужой биографии. Я лежала и думала о том, сколько раз за восемь лет он повторял мне: «У меня всё равно будет сын». И как он плакал в кабинете УЗИ.
— Андрюш, — сказала я. — Это Артём. Он просто похож. Пятна бывают у людей.
— Я знаю, — сказал он и снова замолчал.
Нас выписали на пятый день. Дома пахло пирогом, девчонки визжали в коридоре, Ника с разгона обняла мои ноги, Варя требовала показать «мальчика» немедленно, Соня спрашивала, умеет ли он ходить. Лиза, самая старшая, стояла в стороне и держала за спиной открытку, которую сама нарисовала: шесть человечков и один маленький, в виде свёртка.
Тамара Петровна встретила нас в фартуке. За те дни, пока меня не было, она перемыла окна, перегладила всё детское и достала откуда-то голубое байковое одеяло с выцветшими уточками. Одеяло было старое, но чистое, аккуратно сложенное.
— Вот, — сказала она. — Хорошее. Тёплое. Такого сейчас не делают.
Я взяла одеяло и поняла, что оно не Андрея. Андрей был вторым, ему бы досталось то же самое, но это лежало отдельно, отдельно хранилось тридцать с лишним лет.
— Спасибо, — сказала я.
Свекровь осталась у нас. Никто её не звал и никто не гнал: с пятерыми я одна не справлялась, Андрей работал по сменам на теплотрассе, и лишние руки были нужны. Она вставала в шесть, варила девчонкам кашу, водила Соню в садик, стирала. Работала как машина. Только каждый раз, проходя мимо кроватки, наклонялась и говорила одно и то же:
— Гришенька. Гришенька мой.
— Тамара Петровна.
— Что?
— Его зовут Артём.
— Ну ты же ещё не записала.
Это была правда. Свидетельство мы не оформили — сначала праздники, потом Андрей уехал на аварию в область на четыре дня. И за эти четыре дня я вдруг заметила, как изменился мой муж.
Он стал приезжать к матери. Не ко мне, не к сыну — к матери. Садился на кухне, и они разговаривали. Раньше он с ней созванивался раз в неделю, минуты по три, «нормально, работаю, все здоровы». А теперь мог сидеть до часу ночи. Я слышала через стену её голос, ровный и низкий, и его смех. Он давно так не смеялся.
Однажды я вышла попить воды и услышала:
— …а ты у меня всегда упрямый был. Весь в отца.
— Ага.
— Ну ничего. Зато вон какого богатыря сделал.
И Андрей ответил:
— Я же говорил, мам. Я говорил, что будет.
Я стояла в коридоре босиком и вдруг поняла одну простую вещь. Все эти восемь лет он доказывал не мне и не друзьям. Он доказывал женщине, которая когда-то сказала ему у раковины: «У меня был сын».
Утром я спросила прямо:
— Ты хочешь назвать его Григорием?
Андрей отвёл глаза.
— Мать просит.
— А ты?
— Марин, ну какая разница. Имя как имя. Нормальное русское имя.
— Разница в том, что ты будешь звать его именем мёртвого ребёнка.
— Не говори так.
— А как говорить?
Он взял куртку и ушёл на смену.
Дальше я сделала то, чем не горжусь. В четверг я оставила девчонок на свекровь, сказала, что иду в поликлинику, взяла все документы и поехала в загс. Регистраторша посмотрела на меня, потом на выписку из роддома.
— Отца впишем? Свидетельство о браке есть?
— Есть.
— Имя ребёнка?
— Артём, — сказала я. — Артём Андреевич.
Она печатала минуты три. Я вышла на улицу с зелёной корочкой в файле и почувствовала не облегчение, а тошноту.
Вечером я положила свидетельство на кухонный стол. Андрей пришёл, помыл руки, сел ужинать, увидел. Развернул. Читал долго — там читать нечего, пять строчек.
— Ясно, — сказал он.
— Ты тянул месяц.
— Я сказал: ясно.
Он доел и ушёл в комнату к девочкам. Он не кричал ни в тот вечер, ни потом. Он вообще перестал спорить со мной о чём бы то ни было. Тамара Петровна взяла свидетельство, посмотрела, положила обратно и сказала:
— Ну, Артём так Артём. Вам жить.
А через два дня я услышала, как она поёт над кроваткой: «Гриша-Гришенька, спи, мой хороший». Как будто мы вообще ни о чём не разговаривали.
Хуже всего было с девочками. Тамара Петровна привезла из своей квартиры целую сумку: погремушки, ползунки, деревянную лошадку с облезлым боком. Всё для него. Варя, которой четыре, взяла лошадку поиграть, и свекровь отобрала — не грубо, но отобрала.
— Это братику.
— Он маленький, — сказала Варя. — Он не умеет.
— Вырастет.
Вечером Лиза пришла ко мне на кухню, когда я мыла бутылочки. Ей семь, она серьёзная, всё замечает.
— Мам, а можно спросить.
— Спрашивай.
— А если бы Тёма тоже был девочкой, папа бы расстроился?
У меня руки были в пене, я даже не обернулась сразу.
— С чего ты взяла?
— Бабушка сказала Соне, что папа четыре раза не дождался, а на пятый Бог сжалился.
Я вытерла руки и села перед ней на корточки. Надо было сказать что-то правильное и тёплое, а я сказала:
— Бабушка не всегда думает, что говорит.
— Значит, расстроился бы, — сказала Лиза и ушла в комнату.
Ночью я разбудила Андрея.
— Твоя мать говорит девочкам, что Бог сжалился над тобой на пятый раз.
— Я поговорю.
— Ты уже месяц собираешься поговорить.
— Марина, ей шестьдесят восемь. Она у меня одна.
— У тебя нас шестеро.
Он повернулся к стене. Утром на кухне он матери ничего не сказал — я специально прислушивалась. Они обсуждали, где дешевле смесь.
В начале февраля Соню прихватило ухо. Я записала её к лору на приём в поликлинику через полгорода, кормила Тёму перед выходом, всё рассчитала: два часа туда-обратно, он проспит.
— Тамара Петровна, я на два часа. Он поел, поменянный. Варя с Никой у соседки, Лиза придёт из школы в час, ключ у неё есть.
— Иди-иди.
Мы просидели в очереди дольше, чем я думала. Домой я вернулась в половине четвёртого. В квартире было темно и тихо. Ни свекрови, ни коляски, ни ребёнка. Лиза сидела на кухне и делала уроки.
— Мам, бабушка ушла гулять с Тёмой.
— Давно?
— Ну, я пришла — их уже не было.
На улице было минус четырнадцать. Я звонила ей одиннадцать раз. Телефон был вне зоны. Я обошла двор, детскую площадку, магазин, потом позвонила Андрею на смену и сказала, что мать увезла куда-то ребёнка. Он приехал через сорок минут, злой и белый.
— Куда она могла?
— Я не знаю. Я вообще ничего про неё не знаю, Андрей. Я даже про Гришу узнала в роддоме.
Он взял ключи от машины и сказал:
— Поехали.
Мы поехали на Северное кладбище. По дороге он молчал и один раз чуть не проскочил на красный. Он не спрашивал у меня дорогу, он просто знал, куда ехать, — и от этого мне стало совсем нехорошо.
Мы нашли их у самого забора, в старой части. Тамара Петровна сидела на железной лавке рядом с маленькой оградкой. Коляска стояла рядом, застёгнутая, накрытая тем самым голубым одеялом с уточками. Она держала руку на ручке и разговаривала — не с нами, не с ребёнком, а куда-то вперёд, на плиту, где было написано имя и две даты, между которыми помещался год и два месяца.
Андрей подошёл первым и, не говоря ни слова, откинул полог коляски. Тёма спал. Красный, тёплый, в трёх слоях. Живой.
— Мама, — сказал Андрей. — Ты в своём уме?
— Он одет.
— Четырнадцать градусов мороза. Автобус. Полтора часа.
— Я его закрыла. Он не пикнул ни разу.
— Ты хоть понимаешь, что мы полгорода объехали?
— У меня телефон сел, — сказала она.
Андрей взял коляску и покатил к выходу. Я стояла и смотрела на свекровь. Она поднялась с лавки тяжело, обеими руками опираясь на колено, и вдруг стала просто старой женщиной в старом пуховике.
— Я его сюда двадцать лет одна ношу, — сказала она мне. — Двадцать лет. Хоть кого-то привела.
В машине никто не разговаривал. Мы завезли её домой, к ней, на Рабочую. Она вышла, постояла у подъезда, посмотрела на нашу машину и пошла к двери. Андрей не помог ей с сумкой.
Дома он снял с Тёмы всё лишнее, проверил ему руки, ноги, уши, посадил на колено и просидел так час. Первый раз с роддома он держал его сам, не потому что я попросила.
— Марин.
— Что.
— Я не знаю, что с ней делать.
— И я не знаю.
Две недели он ей не звонил. Она тоже не звонила. У нас в доме стало пусто и тяжело: девчонки спрашивали, где бабушка, я в четыре руки вертелась одна, Андрей брал подработки, чтобы меньше быть дома. Он ходил мимо кроватки, поправлял пелёнку, но по имени сына так и не называл — ни Артёмом, ни Гришей. Просто «он», «маленький», «спит».
На третью неделю Лиза принесла из школы задание: нарисовать семейное древо. Бабушки, дедушки, все. Она пришла ко мне с листом.
— Мам, а бабушкиных детей сколько писать? Папу одного?
Я держала в руках этот лист и понимала, что могу сейчас соврать и что она это когда-нибудь узнает.
Вечером я взяла Тёму, посадила Нику в санки и поехала на Рабочую. Не мириться. Мне нужна была фотография.
Тамара Петровна открыла в халате, с полотенцем на плече. Увидела нас и растерялась так, что забыла отойти от двери.
— Пустите, тяжело.
Она заметалась, стала снимать с Ники комбинезон, поставила чайник, достала печенье. Ника залезла на диван и включила телевизор. Я села за стол.
— Тамара Петровна, дайте мне фотографию Гриши.
Она замерла у плиты.
— Зачем тебе.
— Лизе задали древо рисовать. И мне надо. Я про вашего сына знаю четыре слова, а мой муж вырос с человеком, которого никогда не видел.
Она долго стояла спиной. Потом ушла в комнату, и я слышала, как она двигает что-то в шкафу. Вернулась с фотографией — маленькой, квадратной, с белым зубчатым краем. Младенец на клеёнке. И тёмная запятая за левым ухом.
— Он умер за ночь, — сказала свекровь и села напротив. — Днём капризничал, я думала — зубы. Ему температуру сбила, он уснул. Витька в ночь работал. Я утром подошла, а он холодный уже. Менингит, потом сказали. Молниеносный. Врачи говорили: даже если б вызвала, не факт.
— Но вы не поверили.
— Я себе так и сказала: не вызвала. И всё. Тридцать восемь лет с этим живу. — Она положила ладонь на клеёнку стола, разгладила. — А потом Андрюшка родился. Я на него смотрела и всё думала: почему тот, а не этот. Понимаешь? Каждый день так думала. Потом перестала. Но он-то, наверное, слышал.
— Он слышал, — сказала я.
— Я и говорила ему всякое. «Гриша бы так не сделал». Дура старая. Он же не помнил, кто такой Гриша, а я говорила.
Она не плакала. Она вытерла стол ладонью и посмотрела на Тёму у меня на руках.
— Я знаю, что он не Гриша, — сказала она. — Ты не думай, я не сумасшедшая. Просто когда я его в роддоме увидела… как будто мне вернули. Мне на секунду показалось, что мне вернули, и я себе это разрешила.
— Вы его на кладбище повезли.
— Повезла.
— Больше так не будет.
— Не будет, — согласилась она. И добавила: — Ты мне девчонок не показываешь, а зря. Я и им привыкну.
Я привезла фотографию домой и вставила её в рамку — простую, деревянную, купила по дороге в «Фикс прайсе». В коридоре у нас висит полка, там стоят Лиза в шапочке из роддома, Соня на море, Варя с котом, Ника в первый день в садике. Я поставила Гришу с краю, первым по старшинству.
Андрей увидел вечером, когда пришёл с работы. Стоял в куртке, не разуваясь.
— Ты зачем это сделала?
— Затем, что он был.
— Мать отдала?
— Отдала.
Он взял рамку, подержал в руках, поставил обратно, но не туда, а посередине полки. Потом переставил ещё раз, к краю. Разделся и ушёл в ванную, и вода там шумела очень долго.
Ночью я проснулась оттого, что его нет рядом. Он стоял в коридоре, в темноте, в трусах и футболке, и смотрел на полку. Я подошла и встала рядом.
— Я всю жизнь думал, что она меня не любит, потому что я не он, — сказал Андрей. — А теперь смотрю на эту фотку и понимаю, что он вот такой и остался. Год и два месяца. Он даже не соперник.
— Он никогда и не был соперником. Это ты его сделал.
— Ну да. — Он потёр лицо ладонями. — Я всё думал: рожу сына, приду к ней, и она… не знаю. Скажет что-нибудь. Она и сказала. «Гриша».
— Андрей.
— Что?
— У тебя четыре дочери, которые семь лет слышали, что папа ждёт сына. Лиза меня спросила, расстроился бы ты, если бы Тёма был девочкой.
Он молчал секунд десять.
— И что ты ответила?
— Плохо ответила. Про бабушку что-то.
— Понятно.
Он не стал в ту ночь произносить никаких речей, и я, честно говоря, их и не ждала. Но в субботу он поднял всех в восемь утра, натянул на Нику комбинезон задом наперёд, погрузил девчонок в машину и увёз их на каток при стадионе. Вернулись через четыре часа мокрые, орущие, Соня с разбитой губой, Варя с шоколадкой в кармане куртки, которая растаяла и залила подкладку. Я стирала эту куртку до ночи и ни слова ему не сказала.
Так и пошло. По субботам он забирал девчонок, а я оставалась с Тёмой и впервые за три месяца могла спокойно поспать полтора часа. Однажды я услышала из коридора, как он говорит по телефону, вполголоса:
— Мам, в воскресенье приезжай. Только не с одним подарком, их пятеро.
Тамара Петровна стала приезжать по воскресеньям. Привозила пироги, ватрушки и обязательно что-нибудь всем — четыре одинаковых заколки, четыре киндера. Тёме всё равно каждый раз доставалось отдельно, и я решила с этим не воевать. Она садилась с девочками смотреть мультики, Ника залезала к ней на колени, а Варя выпросила-таки облезлую лошадку и катает на ней кота.
Один раз, уже в апреле, когда сошёл снег, Андрей сказал за завтраком:
— Съездим на кладбище. Всей семьёй. Оградку покрасить надо, она вся ржавая.
— С девчонками?
— С девчонками. Чего они там не видели.
Мы поехали в субботу. Свекровь взяла тряпки и краску, Андрей — банку и кисть. Девчонки сначала ходили тихо, потом освоились: Соня читала вслух все имена подряд, Ника собирала прошлогодние шишки. Лиза постояла у оградки, прочитала даты и посчитала на пальцах.
— Мам, он же совсем маленький был. Меньше Тёмы?
— Побольше. Он уже ходил.
— А почему у него фамилия как у нас?
— Потому что он папин брат.
Лиза кивнула и пошла помогать красить. Тамара Петровна вытирала плиту, Андрей возился с петлями калитки, Тёма спал у меня в слинге. Всё это заняло часа полтора, ничего особенного не произошло, никто не рыдал. Только на обратном пути, уже в машине, Андрей вдруг обернулся назад, где на автокресле спал сын, и сказал:
— Тём, ну ты и грязный. Весь в краске.
Он в первый раз назвал его по имени вслух.
Дома Лиза достала своё древо — она его так и не сдала, переделывала три раза. Наверху бабушка Тамара и дедушка Виктор, ниже папа и рядом с ним квадратик, а в квадратике коряво: «Гриша, брат папы, умер маленьким, но он тоже наш». Дальше мама, потом мы все пятеро, и Тёма нарисован кружком с одним волосом.
Андрей посмотрел, взял с холодильника магнит и повесил лист на дверцу — криво, с перекосом. Лиза потом полдня его поправляла.
