Мы подумали, что врачи сказали ей страшное, но реальность оказалось более жуткой.
К её дому в тот вечер приехала вся семья. Стол был накрыт, как на праздник, только атмосфера была совсем не праздничная. Почти никто не ел, все украдкой смотрели на бабушку и ждали, когда она наконец скажет, ради чего нас собрала.
И тут мама первой заметила странность.
— Мам, а это место для кого? — спросила она, глядя на лишний прибор у края стола.
Бабушка перевела взгляд на пустой стул — и у неё сразу задрожали губы. Глаза наполнились слезами. Она молчала несколько секунд, и за это время в комнате стало так тихо, что даже дети перестали шевелиться.
Потом бабушка медленно села, достала из сумки сложенный конверт и почти шёпотом сказала:
— Есть кое-что, что я должна была сказать этой семье много лет назад. И сегодня, пока не поздно, каждый имеет право узнать правду.
После этих слов мама побледнела так резко, что я всерьёз испугался за неё. Бабушка снова посмотрела на тот самый пустой стул, потом на часы, словно ждала кого-то и одновременно боялась этой минуты.
— Скоро всё узнаете, — тихо сказала она.
За столом так никто и не притронулся к еде. Наконец дядя Коля не выдержал:
— Мам, скажи прямо. Ты больна?
Бабушка покачала головой.
— Нет.
— Тогда почему ты говоришь, что это наш последний ужин?
Она глубоко вдохнула и ответила так, что у мамы сразу покатились слёзы:
— Потому что завтра моя жизнь изменится. И наша семья уже никогда не будет прежней.
— Ты уезжаешь? — дрожащим голосом спросила мама. — Продаёшь дом? Хочешь в пансионат?
— Нет, — снова сказала бабушка.
И именно в этот момент в дверь постучали.
Она медленно поднялась из-за стола, и только тогда я заметил, как сильно у неё дрожат руки.
— Пожалуйста, что бы вы сейчас ни увидели, не сердитесь на меня. Я слишком долго боялась вам сказать.
Бабушка открыла дверь. На пороге стоял незнакомый мужчина лет восьмидесяти — в аккуратном тёмном костюме, с букетом белых роз в руках.
Бабушка взяла его за руку и тихо сказала:
— Это Георгий....
Она произнесла имя так, будто ставила на стол что-то тяжёлое и боялась, что не удержит.
Мужчина шагнул через порог, вытер ноги о коврик — тщательно, два раза, как делают люди, которые всю жизнь ходили в чужие дома по делу, — и протянул розы бабушке. Она их не взяла. Просто стояла и держала его за руку.
— Здравствуйте, — сказал он в комнату. — Георгий Аркадьевич.
Дядя Коля поднялся. Медленно, упираясь ладонями в стол, как будто вставал не со стула, а из окопа.
— Мам.
— Завтра в одиннадцать мы идём в загс, — сказала бабушка. — Заявление подали в прошлом месяце. Я хотела, чтобы вы узнали от меня, а не от Валентины из третьего дома.
Витька, мой двоюродный брат, зачем-то засмеялся. Один раз, коротко, и сразу замолчал. Его младшая полезла под стол за упавшей вилкой, и Люда шёпотом, страшным шёпотом, велела ей сидеть.
— В какой загс, — сказал дядя Коля. — Тебе восемьдесят семь.
— Восемьдесят семь, — согласилась бабушка. — Я в курсе.
Мама встала и вышла на кухню. Не хлопнула дверью, ничего не сказала, просто вышла — и там сразу зашумела вода, хотя посуду никто не грязнил, все сидели над полными тарелками.
Георгий Аркадьевич так и стоял с розами. Ему было под восемьдесят, и он был из тех стариков, которые бреются каждый день и держат спину. Костюм на нём сидел хорошо, но по вороту рубашки было видно, что гладил он сам.
— Может, я потом зайду, — сказал он бабушке.
— Нет, — ответила она. — Ты сядешь. Вот сюда.
И показала на тот самый лишний прибор.
Он сел. И стало ясно, что весь этот вечер, весь этот накрытый стол, все салаты, которые она резала с самого утра, были ради одного — чтобы этот человек сел за него при всех.
Дядя Коля тоже сел. Налил себе, выпил, не чокаясь ни с кем, и спросил то, о чём думали все, кроме, наверное, детей:
— А дом?
Вот тогда бабушка и придвинула к нему конверт.
Там не было ни завещания, ни писем. Там лежали бумаги от нотариуса. Неделю назад она оформила дарение: половина дома дяде Коле, половина маме. Всё уже было подписано, зарегистрировано, с печатями. Дядя Коля читал долго, шевеля губами, потом положил листы на скатерть и почему-то накрыл их ладонью.
— Ты специально, — сказал он.
— Специально, — кивнула бабушка. — Чтобы вы завтра сидели и думали не про дом, а про меня. И чтобы про Георгия никто не говорил, что он приехал за домом. Он не приехал за домом. У него в Калуге своя двушка, он оттуда никуда и не денется, и я поеду туда.
— В Калугу, — тупо повторил дядя Коля.
— В Калугу.
— А тут кто? Кто тут будет? Я тебе крышу в позапрошлом году перекрыл. Котёл поставил. Я думал…
— Ты думал правильно, — сказала бабушка. — Дом твой наполовину. Живи, продавай, сдавай, мне уже всё равно.
— Мне не всё равно! — Дядя Коля сорвался, и дети испуганно замерли. — Мам, ты соображаешь? Ты в Калугу собралась. К мужику, которого мы первый раз в жизни видим!
— Вы его видели, — сказала бабушка. — В восемьдесят первом году он жил у нас в летней кухне четыре месяца. Дорогу тянули на Комаровку, их бригаду по домам расселили. Ты был в армии, а Нина была дома.
На кухне вода перестала течь.
Мама вернулась в комнату с полотенцем в руках, хотя вытирать ей было нечего.
— Дядя Гоша, — сказала она.
— Здравствуй, Нина, — отозвался он.
Мама смотрела на него так, как смотрят на человека, которого давно и надёжно похоронили, и он сейчас всем присутствием доказывает, что похороны были чьи-то чужие.
Дальше вечер развалился. Никто не кричал. Люда стала собирать тарелки, Витька увёл детей во двор, дядя Коля вышел курить и курил там минут сорок. Георгий Аркадьевич пытался помогать с посудой, бабушка его не пускала, он всё равно вытирал.
Я повёз маму домой.
Она молчала до самого светофора у рынка, а потом сказала:
— Он ей письмо писал.
— Когда?
— Когда уехали они. Осенью. Он ей письмо написал.
— Откуда ты знаешь?
Мама смотрела в лобовое стекло.
— Артём, поехали быстрее, у меня давление.
Больше она в тот вечер не сказала ничего. Я довёз её, дождался, пока в окне зажжётся свет, и поехал к себе. И вот тут я сделал то, за что мне потом было стыдно дольше, чем за всё остальное в жизни.
За столом Георгий Аркадьевич доставал телефон и показывал бабушке фотографии — внук, машина, дача. Я запомнил, что дочь у него Алла и что она в Калуге. Найти человека по имени, отчеству и городу — дело двадцати минут. Я нашёл. Написал в час ночи, вежливо, как мне тогда казалось: здравствуйте, я внук Тамары Сергеевны, завтра наши родители расписываются, хотелось бы познакомиться заранее и понимать, что за человек ваш отец.
Ответ пришёл в 1:14.
«Кто расписывается?»
Утром я приехал к загсу в половине одиннадцатого. Бабушка была в синем костюме, который я помнил с Витькиной свадьбы, и с той самой розой в руках — одной, остальные она оставила дома в трёхлитровой банке. Дядя Коля пришёл. Люда пришла. Мама не пришла.
Их расписали быстро, за семь минут, без музыки, потому что бабушка от музыки отказалась. Регистраторша сказала положенные слова, и Георгий Аркадьевич надел ей кольцо не с первого раза — у неё пальцы были в косточках, и она сама помогла ему, подтолкнула.
А потом, когда мы вышли в коридор и Люда пыталась всех построить для фотографии, по лестнице поднялась женщина лет пятидесяти пяти в дорожной куртке, с ключами от машины в кулаке.
— Пап.
Она выехала из Калуги в пять утра.
Георгий Аркадьевич сделал к ней шаг и остановился.
— Алла.
— Ты когда собирался мне сказать? — спросила она. — На похоронах?
— Алла, не здесь.
— А где? Ты мне месяц по телефону про давление рассказывал. — Она повернулась к бабушке и оглядела её всю, с ног до головы, быстро и деловито, как оглядывают товар с рук. — Тамара Сергеевна? Очень приятно. У него квартира на Тульской, там мой сын прописан. Я вам это сразу говорю, чтобы потом разговоров не было.
— У меня к его квартире интереса нет, — сказала бабушка.
— Конечно. У всех нет.
— Алла! — Георгий Аркадьевич повысил голос, и стало слышно, что он умеет.
— Что «Алла»? Мне твой новый родственник ночью написал, — она мотнула головой в мою сторону. — Внучок. Спрашивал, что ты за человек. Хоть кто-то в этой истории додумался спросить.
Бабушка посмотрела на меня.
Я, честно, предпочёл бы, чтобы она закричала.
Фотографироваться никто уже не стал. Мы вышли на крыльцо, Алла с отцом отошли к машинам и говорили там минут двадцать, и по тому, как он держал руки в карманах, было видно, что он проигрывает. Дядя Коля стоял рядом со мной, жевал спичку и в какой-то момент сказал:
— Ну ты, Артёмка, конечно, орёл.
— Я хотел как лучше.
— Все хотели как лучше, — сказал дядя Коля. — Вон, полное крыльцо.
Вечером Георгий Аркадьевич уехал в Калугу. Один. Сказал, что надо всё уладить, что нельзя оставлять так, что Алла тянет на себе больного мужа и внука-студента и что он перед ней виноват — не сказал вовремя, побоялся. Бабушка проводила его до калитки и вернулась в дом с прямой спиной.
Расписаны они были уже законно. А жили в четырёхстах километрах друг от друга.
Всю следующую неделю в семье было тихо и как-то нехорошо. Дядя Коля приезжал каждый день, чинил во дворе то, что и так работало. Люда сказала мне по секрету: «Оно, может, и к лучшему, сама одумается». Мама не звонила бабушке вообще. Я приезжал, привозил хлеб и таблетки, бабушка со мной разговаривала ровно и коротко, как с почтальоном, и один раз, когда я в сотый раз начал объяснять, зачем написал Алле, сказала:
— Артём. Ты не за меня испугался. Ты испугался, что бабка на старости лет дура. Это разные вещи.
В четверг приехала мама.
Я был во дворе, разбирал старые ящики, и слышал через открытое окно почти всё.
Сначала они говорили про огурцы. Про то, что банки надо забрать. Про то, что счётчик за газ передавать до двадцать пятого. Потом мама замолчала, и молчала долго, а потом сказала:
— Мам, я письмо взяла.
— Какое письмо.
— В октябре восемьдесят первого. Почтальонка мне отдала во дворе, ты в больнице лежала с рукой. Там его почерк был, я знала его почерк, он мне тетради подписывал.
Бабушка ничего не ответила.
— Я не сожгла, — быстро сказала мама. — Я отцу отдала.
Я поставил ящик на землю и стоял.
— Мне шестнадцать было, — говорила мама, и голос у неё поднимался. — Я видела, как вы у колодца стояли. Я видела, как ты ему рубашку гладила и как ты пела, ты же тогда пела, мам, ты в жизни больше так не пела. Я думала, ты нас бросишь. Я думала — вот придёт бумажка, и всё, и ты уедешь, и я останусь с отцом, а он… ты сама знаешь, какой он был, когда выпьет. Я отцу отдала, чтоб он тебя удержал. Я его удержать не могла, а он мог.
— И что он сказал?
— Ничего. Взял и сказал: иди уроки делай.
Стало слышно, как в комнате скрипнул стул.
— Я знаю, — сказала бабушка.
— Что?
— Я знаю про письмо. Отец мне перед смертью сказал. Двадцать лет назад, в феврале, он уже плохо говорил, но это выговорил. Что было письмо и он его в печку кинул. Мне тогда шестьдесят семь было, Нина. Я две ночи не спала, а на третью встала и пошла корову доить.
— Так ты… — Мама задохнулась. — Так ты всё это время…
— Я думала, он его на почте перехватил. Он с Люськой-почтальонкой в родне был. — Бабушка помолчала. — Про тебя я не знала.
— Мам…
— Ты была ребёнок, — сказала бабушка. — Ребёнку это простить — минутное дело. Ты мне потом сорок пять лет ничего не говорила. Ты в прошлом году сидела вот на этом стуле и жаловалась, что тебя Витька-старший обманул с деньгами, и какие все нечестные. Вот с этим я, Нина, пока не знаю, что делать.
Мама заплакала. Не громко — я слышал только, как она сморкается и как бабушка встаёт и включает чайник, потому что больше в такие минуты включить нечего.
— Ты за этим и позвала всех, да? — сказала мама через какое-то время. — Ты не свадьбу показывала. Ты меня хотела при всех…
— Я не тебя хотела, — устало сказала бабушка. — Я хотела один раз в жизни сесть с ним за стол при своих детях. Всё. Больше мне ничего не надо было. А ты сама всё вытащила, я тебя не тянула.
Дальше они опять говорили про счётчик.
В субботу Георгий Аркадьевич вернулся. Приехал на автобусе, с сумкой и с пакетом калужского теста, которое никому не понравилось, кроме дяди Коли. Он сразу пошёл во двор, к бабушке, и они там сидели на лавке под сливой и разговаривали, и было видно, что он рассказывает что-то трудное.
Алла его не благословила. Он сказал прямо: не приедет, на связь выходит через внука, квартиру они с ним переоформили так, чтобы внуку досталась доля, и Алла всё равно считает, что отец сошёл с ума. Он сказал это без обиды. Так говорят про погоду в ноябре.
— Она мать хоронила три года назад, — объяснял он потом за столом, глядя в чашку. — Она пять лет её на себе носила. А теперь я. Ей же кажется, что я маму этим… стираю. Я ей объяснить не умею. Я всю жизнь дороги строил, я объяснять не умею.
— И не надо, — сказал дядя Коля.
Он теперь почему-то говорил с Георгием Аркадьевичем нормально. Мужики вообще быстрее сговариваются, когда есть что чинить: они за эту неделю вдвоём перебрали калитку.
Уезжали они в воскресенье, ровно через неделю после того ужина.
Бабушка собрала два чемодана и четыре сумки, из них три — с банками. Дядя Коля ругался, что в Калуге тоже есть огурцы, бабушка отвечала, что таких там нет. Люда навязала ей в дорогу пирожков на батальон. Витькины дети носились по двору и радовались непонятно чему.
Мама приехала к десяти на своей машине. Молча открыла багажник.
Я таскал сумки. Когда я взял последнюю, бабушка сказала:
— Не переворачивай, там мёд.
Это были первые слова, которые она сказала мне за неделю не по делу. Хотя, если разобраться, тоже по делу.
— Ба, — сказал я. — Прости.
— Ты мне в Калугу звони, — ответила она. — По вторникам. И не Алле, а мне. Понял?
— Понял.
На вокзале Георгий Аркадьевич суетился — проверял билеты, потом паспорт, потом опять билеты. Дядя Коля стоял с сумкой банок и не отдавал её, пока не подошёл поезд. Мама держалась чуть в стороне, у столба, в куртке, застёгнутой до горла, хотя было тепло.
Когда объявили посадку, бабушка обернулась.
— Нин. Воду в бане перекрыли? Я не помню, перекрыла или нет.
— Перекрыла, — сказала мама. — Я вчера ходила, проверила.
Бабушка кивнула и пошла к вагону. Георгий Аркадьевич подал ей руку, и она за неё взялась — не для вида, ей правда было тяжело подниматься по этим ступенькам.
Поезд стоял две минуты. В окне они сели не сразу, сначала долго возились с сумками, и мы видели только чью-то спину и локоть. Потом бабушка всё-таки села к стеклу и подняла ладонь. Роза, которую она везла с собой в бутылке из-под минералки, стояла рядом с ней на столике и была уже совсем не белая, а с ржавыми краями.
Состав тронулся. Дядя Коля пошёл к машине почти сразу, сказал, что ему в понедельник на смену и надо ещё калитку докрасить.
Мама стояла на платформе, пока последний вагон не ушёл за поворот, а потом сказала мне:
— Отвезёшь меня? Я, кажется, за руль сейчас не сяду.
