Наконец-то мой соколик решился и сделал мне предложение. Конечно, мы решили не тянуть и организовать всё в кратчайшие сроки. Я мечтала о платье на заказ, но времени уже не оставалось, поэтому пришлось выбрать из того, что было. И, конечно, мои красивые формы оно выдержало не совсем так, как хотелось.
Вообще, сам момент предложения был прекрасен. Мой соколик, он же Вова, он же «ну сколько можно тянуть, Вова?!», наконец-то встал на одно колено. Правда, не удержал равновесие, плюхнулся на оба и чихнул прямо в бархатную коробочку. Но кольцо от этого не потеряло своей прелести, только приобрело легкий налет романтики и соплей.
— Да! — заорала я, не дослушав его тираду про «луну и звезды». — Давай через две недели!
Вова побледнел. Он думал, что мы сначала обсудим бюджет, встретимся с родителями и, возможно, сходим к психологу. Но нет. Я уже листала список ЗАГСов.
— У нас нет времени на «возможно», дорогой. Только успеваем до того, как у тети Глаши из пятого подъезда закончится запас фатина на шторах — я возьму его на фату.
И завертелось.
Про платье я могу написать отдельную трагикомедию. Я всегда представляла себя в невесомом облаке кружев, с открытыми плечами и шлейфом, который несут пять ангелочков. Но в салоне «Свадьба за пять минут» выбор оказался специфическим.
— У нас есть три варианта, — сказала продавщица с лицом человека, который видел слишком много голых нервов. — Первый — «Нежность», он же «мешок с картошкой в пайетках». Второй — «Королева бала», но у него нет спинки, потому что прошлая невеста вырвала её в порыве чувств. И третий — «Венеция», но он на четыре размера меньше. Зато с кружевом.
Я посмотрела на «Венецию». «Венеция» посмотрела на меня. Между нами состоялся немой диалог двух существ, которые понимают, что им предстоит испытание на прочность.
— Будем натягивать, — сказала я.
Продавщица перекрестилась. Не шучу. Реально перекрестилась и пробормотала что-то вроде «Господи, помоги швам».
Мы натягивали «Венецию» вчетвером: я, продавщица, её помощница Зина и случайно зашедшая в примерочную бабушка, которая думала, что тут очередь к лору. Бабушка, впрочем, оказалась самой полезной — она сказала: «А ты выдохни, детка, и живот в себя», и это сработало. На целых четыре секунды я влезла в платье полностью. Потом вдохнула, и левый шов выдал звук, похожий на крик раненого лебедя.
— Ушьём, — невозмутимо сказала Зина, доставая нитки.
— Ушьёте? Там же разошлось от подмышки до бедра!
— А мы вставочку сделаем. Из «Королевы бала». У неё всё равно спинки нет, а перёд — хороший.
Так моё платье стало Франкенштейном от кутюр: «Венеция» спереди, кусок «Королевы бала» по бокам, а сзади — там, где Зина не дотянулась — стратегически задрапированный фатин тёти Глаши. Я посмотрела в зеркало и увидела нечто, похожее на торт, который уронили, подняли, украсили заново и решили, что сойдёт. В глазах стояли слёзы. Не от красоты — от того, что молния застёгивалась только до середины спины, и оставшуюся часть предполагалось скрепить английскими булавками и молитвой.
— Великолепно! — сказала продавщица с энтузиазмом человека, который хочет закрыть сделку до обеда. — Вы будете самой красивой невестой!
— В каком радиусе? — уточнила я.
— В радиусе этой примерочной — точно.
Я купила платье. А что делать? До свадьбы оставалось одиннадцать дней, бюджет — три с половиной тысячи, и где-то во вселенной ангелочки, которые должны были нести мой шлейф, хохотали так, что у них отваливались крылья.
Фату я действительно сделала из тёти-Глашиного фатина. Тётя Глаша отдала три метра, взяв с меня клятвенное обещание упомянуть её в тосте. «Скажи — фата от Глафиры Степановны, эксклюзивная коллекция, подъезд номер пять». Я пообещала. Фатин пах нафталином и слегка кошками, но после стирки и двух часов на балконе стал вполне пригоден. Я скрепила его заколками, добавила три бумажных розочки, которые Вова вырезал из салфеток по инструкции с Ютуба (с четвёртой попытки, первые три были похожи на скомканные платёжки), и получилось даже мило. Если не присматриваться. И не нюхать.
Вова, надо сказать, переносил подготовку как человек, которого медленно опускают в кипяток: сначала было горячо, потом — привык, потом — перестал чувствовать конечности.
— Дорогая, — говорил он мне каждый вечер, когда я зачитывала ему очередной список дел, — может, мы всё-таки перенесём на месяц?
— Вова.
— Да?
— Ты тянул с предложением три года. Три. Года. Если я дам тебе месяц — ты найдёшь повод перенести ещё на три года. Мы поженимся через десять дней. Точка.
— Но у нас нет банкетного зала...
— Гараж у дяди Жоры. Он сам предложил.
— Гараж?
— Он большой, Вова. Туда «КамАЗ» влезает. Пятьдесят гостей поместятся.
— А запах бензина?
— Это называется «промышленный шик». Я в интернете видела, сейчас модно. Лофт-стиль.
— Лофт-стиль — это кирпичные стены и дизайнерские лампы. А у Жоры там яма смотровая и календарь с девицами за 2009 год.
— Календарь снимем. Яму накроем фанерой. Идеально.
Вова смотрел на меня глазами человека, который давно смирился с тем, что его жизнь — это поезд без тормозов, и единственное, что он может — наслаждаться видом из окна, пока не врежется.
Банкетный зал — то есть гараж дяди Жоры — потребовал трансформации. Дядя Жора, мужчина шестидесяти двух лет с усами, как у моржа, и сердцем, как у новогоднего Деда Мороза, отнёсся к идее с восторгом. «Я этот гараж тридцать лет назад строил для счастья! — заявил он. — Для «КамАЗа», конечно, но «КамАЗ» и есть счастье. А теперь вот — свадьба. Тоже счастье. Совпадение? Не думаю!»
Он лично вымыл бетонный пол шваброй. Дважды. Повесил гирлянду — ту самую, новогоднюю, которая мигала только наполовину, зато вторая половина горела стабильно, что, по словам Жоры, «символизирует брак: половина работает, половина — нет, но в целом — светит». Смотровую яму мы накрыли двумя листами фанеры и скатертью. Календарь с девицами Жора снимать отказался наотрез — «это Людмила, 2009 год, она для меня как икона» — поэтому мы просто задрапировали его тем же тёти-Глашиным фатином. Получилось так, будто Людмила из календаря выходит замуж вместе со мной. Параллельная свадьба. Эксклюзив.
Столы собирали по всему подъезду. Тётя Глаша дала раскладной — тот, на котором она летом торгует укропом. Соседи сверху, Петровы, отдали два табурета и гладильную доску, которую мы поставили в угол и накрыли скатертью — получился отличный столик для подарков. Васильич с первого этажа принёс пластиковые стулья с дачи — белые, один зелёный, и один без спинки, который мы определили для дяди Коли, маминого брата, потому что дядя Коля всё равно весь вечер будет стоять у закусок и спинка ему ни к чему.
Меню — отдельная песня. Вернее, отдельный плач Ярославны.
Моя мама, Зинаида Фёдоровна, женщина, способная приготовить банкет из ничего (и регулярно это делающая, потому что у нас вечно ничего нет), взяла на себя горячее. «Курица будет, — сказала она тоном полководца. — Три штуки. Нарежем тонко, разложим красиво — на сорок человек хватит. На пятьдесят — если будут салаты». Салатов она наготовила шесть видов: оливье (куда без него), «шуба» (классика), «мимоза» (Вовина мама настояла), винегрет (это уже от безысходности), нечто под названием «Фантазия хозяйки» (в которое пошло всё, что осталось в холодильнике) и — жемчужина коллекции — салат «Наташа», рецепт которого мама хранит в тайне с 1993 года и который состоит, по моим подозрениям, из крабовых палочек, кукурузы и чистого упрямства.
Вовина мама, Галина Петровна, вызвалась делать торт. Это было ошибкой. Не потому что Галина Петровна плохо готовит — она готовит замечательно. Но Галина Петровна считает, что торт — это не десерт, а архитектурное высказывание. Она начала проектировать трёхэтажную конструкцию с лебедями из крема, фонтаном из карамели и фигурками жениха и невесты из марципана. К третьему дню проектирования я осторожно спросила:
— Галина Петровна, а может, просто «Наполеон»?
Она посмотрела на меня так, будто я предложила подать на свадьбу комбикорм.
— Ирочка, — сказала она (меня зовут Ира, забыла представиться, потому что с этой свадьбой я забыла всё, включая собственное имя), — «Наполеон» — это для дня рождения бухгалтера. А свадьба моего сына — это событие, которое люди будут помнить.
Люди действительно запомнили. Но об этом позже.
Кольца! Кольца — отдельная комедия. Вовино первое кольцо — то, с соплями — было помолвочным. Обручальные мы пошли покупать вместе. Бюджет: жалкие остатки после платья, фатина и аванса за гараж. В ювелирном «Золотой каприз» нас встретила продавщица с ногтями длиной в мою фату и выражением лица, которое говорило: «Я знаю, что вы тут ничего не купите, но по закону я должна улыбаться».
— Нам обручальные, — сказал Вова. — Простые. Гладкие. Два.
— Размеры?
Вова назвал свой. Я назвала свой. Продавщица подняла бровь.
— Этого размера у нас только в серебре.
— А в золоте?
— В золоте — максимум на два размера меньше. Но можно заказать.
— Сколько ждать?
— Три недели.
Мы переглянулись. Три недели — это было две недели после свадьбы. Технически можно было пожениться без колец и доставить их потом, но я представила лицо мамы. Лицо тёти Глаши. Лицо всего пятого подъезда. Нет.
— А если подогнать? — спросила я.
— Подогнать — это к ювелиру. Через дорогу, «Мастер Ашот». Но я вам ничего не говорила.
Мастер Ашот оказался армянином средних лет с руками хирурга и философией Будды. Он взял кольцо, покрутил, посмотрел на мой палец, снова на кольцо, и произнёс:
— Сделаю. Но кольцо будет немного... овальным.
— Насколько овальным?
— Как яйцо. Но красивое яйцо. Армянское яйцо.
— Ашот, мне нужно круглое кольцо.
— Дорогая, в жизни ничего круглого нет. Всё овальное. Земля — овальная. Любовь — овальная. Кольцо будет овальное, но счастье — круглое. Доверься Ашоту.
Я доверилась Ашоту. Кольцо действительно получилось слегка яйцевидным, но на пальце смотрелось нормально. Если не крутить. И не смотреть сбоку. Вовино кольцо, к счастью, было стандартным и обошлось без философских метаморфоз.
Теперь — гости. О, гости. Мы планировали тридцать человек. Камерно, уютно, по-семейному. Но мама сказала: «А Нинку позовём?» И Вовина мама сказала: «А Толика с женой?» И дядя Жора сказал: «А мой сосед Петрович — он баянист, между прочим!» И тётя Глаша сказала: «Я приду с подругой Валей, она хорошо поёт после третьей рюмки». И внезапно тридцать превратились в пятьдесят два. С половиной, если считать Валиного мопса, которого она категорически отказывалась оставлять дома, потому что «Барсик нервничает, когда я пою без него».
Вова составлял план рассадки три вечера подряд. Это выглядело как военная операция: дядя Коля не должен сидеть рядом с тётей Зоей (они не разговаривают с 2017 года из-за забора), мамина подруга Люда не должна сидеть рядом с Вовиным коллегой Стасом (бывшие), а Барсик-мопс не должен сидеть рядом с кем бы то ни было, потому что он храпит и пускает газы, но Валя настаивала на месте рядом с собой.
— Ира, — сказал Вова в полночь, уставившись в схему рассадки, которая к тому моменту напоминала карту боевых действий под Сталинградом, — я хочу, чтобы ты знала: я тебя люблю. Но если дядя Коля окажется рядом с тётей Зоей — я за последствия не отвечаю.
— Посади между ними Петровича с баяном. Он громкий. Они друг друга не услышат.
— Ты гений.
— Я знаю. Ложись спать.
Настал день свадьбы.
Я проснулась в пять утра от звука, который мог бы быть пением ангелов, но оказался маминым голосом из кухни: «Ирка, вставай! Оливье само себя не перемешает!»
Я встала. Посмотрела в зеркало. Из зеркала на меня смотрела женщина с опухшим от недосыпа лицом, волосами в шести направлениях и отпечатком подушки на щеке. Через четыре часа эта женщина должна была выглядеть как невеста. Задача уровня «превратить тыкву в карету, но тыква сопротивляется».
Волосы мне делала Сашка, мамина соседка, которая училась на парикмахера, но пока работала в пиццерии. У Сашки были золотые руки, амбиции Видала Сассуна и плойка, купленная на распродаже, которая нагревалась до двух температур: «выключено» и «поверхность Солнца». К семи утра мои волосы были завиты в локоны, подняты наверх и закреплены четырнадцатью невидимками, шестью шпильками и строительным лаком для волос, который одолжила тётя Глаша. «Этот лак держит всё, — сказала тётя Глаша. — Я им чёлку фиксирую с 1998 года. Ни один ветер не берёт».
Это было правдой. Мои волосы застыли в конструкции, которую не взял бы и ураган пятой категории. Я могла бы стоять на голове — причёска бы не шелохнулась. Минус — голова весила примерно как гиря, и шея отказывалась поворачиваться.
Макияж я делала сама, потому что бюджет на визажиста ушёл на салат «Фантазия хозяйки» (кальмары подорожали). У меня была тональная основа, тушь, помада «Роковой вишнёвый» и тени, которые мне подарили на Восьмое марта в 2019 году и которые, по-моему, за это время мутировали в самостоятельную форму жизни. Но я старалась. Растушевала. Подвела. Накрасила. Посмотрела в зеркало.
Результат был... специфическим. Я выглядела либо как женщина-вамп, которая собирается на свадьбу, либо как женщина, которая собирается на похороны своих врагов. Помада «Роковой вишнёвый» оказалась скорее «кровь дракона в полнолуние», а тени дали эффект «я не спала трое суток, но зато красиво». Мама зашла, посмотрела, сказала: «Ничего, после первой рюмки все будут красивые» и пошла резать колбасу.
Платье. О, платье.
Я надевала его сорок минут. Мама тянула молнию снизу, Сашка — сверху, а я стояла посередине и дышала по методике «вдох через нос — задержка — надежда — выдох». На двадцатой минуте молния сдалась. На двадцать пятой — сдалась мама. На тридцатой — в комнату вошёл Вова (которому категорически запрещалось видеть невесту до церемонии, но он услышал звуки борьбы и решил, что кого-то убивают), увидел меня в полурасстёгнутом платье с перекошенным лицом, перекрестился и сказал:
— Ира, ты прекрасна.
— Вова, молния не закрывается.
— Ты прекрасна и без молнии.
— Вова!
— Сейчас. — Он подошёл, осмотрел конструкцию и молча достал из кармана пассатижи. Не спрашивайте, почему мой жених ходил с пассатижами в кармане. Он автомеханик по образованию, электрик по призванию и человек, который верит, что пассатижи решают всё. И знаете что? Он был прав. Молния закрылась. Не полностью, нет — последние пять сантиметров остались открытыми, и их прикрыли фатиновой вставкой и булавками, — но закрылась. Я могла дышать. Неглубоко, осторожно, как сапёр над миной, — но могла.
Тёти-Глашина фата заняла своё место. Бумажные розочки слегка помялись, но держались. Я посмотрела в зеркало и увидела невесту. Не ту, из мечты — не невесомое облако кружев с ангелочками. Но невесту. Живую, настоящую, с овальным кольцом, причёской из бетона и платьем Франкенштейна. Мою невесту. Себя.
Мама стояла сзади и вытирала глаза фартуком.
— Мам, не надо, у меня тушь потечёт.
— Я не плачу. Это от лука.
— Ты два часа назад резала лук.
— У меня долгая реакция.
Она плакала, конечно. И я плакала. И Сашка плакала. И даже пассатижи в руках Вовы как-то подозрительно блестели — хотя это, может, просто отражение гирлянды.
Дорога до ЗАГСа — шесть километров. Машину одолжил Вовин друг Лёха: белый «Логан» 2011 года с вмятиной на крыле и запахом ёлочки-ароматизатора, который висел на зеркале и почему-то пах не ёлкой, а жареной картошкой. На капот мы привязали два шарика и кольца из фольги, которые сделал дядя Жора. Кольца были похожи на кольца примерно так же, как Барсик-мопс был похож на собаку, — отдалённо и при большом воображении. Но издалека смотрелось празднично.
Я села на заднее сиденье. Платье село вместе со мной и заняло оставшееся пространство, включая часть переднего. Вова сел на пассажирское, и подол «Венеции» немедленно обмотал ему ногу.
— Ира, я не могу пошевелиться.
— Терпи. Это метафора брака.
Лёха за рулём хохотал так, что чуть не проехал на красный. Мы ехали по городу, сигналили (Лёха), махали из окна (я) и пытались распутать Вову от платья (Вова). Прохожие улыбались. Один дедушка на автобусной остановке снял шляпу и поклонился. Девочка лет пяти показала на нас пальцем и сказала маме: «Смотри, принцесса!» Я махнула ей. Она махнула в ответ. И в этот момент я подумала: чёрт с ним, с платьем. Чёрт с ним, с гаражом, и с молнией, и с овальным кольцом. Девочка видела принцессу. Значит — принцесса.
ЗАГС встретил нас очередью. Перед нами — две пары: одна торжественная, в смокингах и с фотографом, и вторая — парень с девушкой в джинсах, которые выглядели так, будто решили пожениться по дороге за хлебом. Мы были где-то посередине: не джинсы, но и не смокинг. Пассатижи и строительный лак.
Церемония была короткой. Женщина в ЗАГСе произнесла стандартную речь про «любовь и уважение, в горе и радости», и я слушала и думала, что «горе и радость» — это, пожалуй, точное описание последних двух недель. Вова стоял рядом — бледный, потный, с кривым галстуком (завязывал дядя Жора, а дядя Жора последний раз завязывал галстук на собственной свадьбе в 1987 году) — и смотрел на меня так, будто я действительно была облаком кружев с ангелочками. Не платье Франкенштейна. Не бетонная причёска. Не тушь «я-не-спала-трое-суток». А я. Просто я.
— Согласны ли вы... — начала женщина.
— Да! — сказали мы одновременно, не дослушав. Она моргнула. Мы переглянулись. Вова фыркнул. Я фыркнула. Мама за нашими спинами всхлипнула. Галина Петровна за маминой спиной всхлипнула громче, потому что Галина Петровна всё делала масштабнее.
Мы расписались. Обменялись кольцами. Моё овальное армянское яйцо село на палец идеально — Ашот не обманул. Вовино — тоже. Мы поцеловались, и в этот момент из заднего ряда раздался оглушительный аплодисмент, хлопок шампанского (кто-то не выдержал и открыл заранее), Валин возглас «Горько!» (рано, Валя, рано!) и подозрительный звук — это Барсик, которого Валя всё-таки протащила в ЗАГС в сумке, высунул морду и чихнул. Видимо, подхватил от Вовы привычку чихать в торжественные моменты.
Выход из ЗАГСа — рис, лепестки, крики «совет да любовь!» и один ботинок, который кто-то кинул (зачем?!) и который попал Лёхе в лобовое стекло. Лёха не обиделся. Лёха был уже навеселе, потому что то шампанское было его.
Потом — гараж.
Гараж дяди Жоры в тот день выглядел так, как, вероятно, выглядел бы Версальский дворец, если бы его проектировали люди с бюджетом пять тысяч и фантазией, не ограниченной здравым смыслом. Гирлянда мигала. Фанера над смотровой ямой была застелена скатертью в цветочек. Столы стояли буквой «П», как на советских свадьбах, и на каждом — салфетки, сложенные лебедями (это Сашка-парикмахер, у неё второй талант — оригами). Людмила из календаря 2009 года таинственно улыбалась из-под фатина, как Мона Лиза автосервиса. В углу стоял Петрович с баяном и разминал пальцы, готовясь к бою.
Гости прибывали волнами. Первая волна — родственники: мама, Галина Петровна, дядя Коля (сразу к закускам), тётя Зоя (подальше от дяди Коли, между ними — Петрович с баяном, всё по плану). Вторая волна — друзья: Лёха, Серёга, Надька с мужем, Вовины коллеги из автосервиса (в рубашках, которые они, по-моему, купили сегодня утром, потому что бирки ещё торчали). Третья волна — незваные, но неизбежные: Валя с Барсиком, тётя Глаша с подругой Тамарой (которую никто не приглашал, но Тамара услышала слово «свадьба» и материализовалась, как джинн), и чей-то дальний родственник Геннадий, который, как выяснилось позже, перепутал адрес и пришёл на поминки, но когда увидел, что тут свадьба, решил остаться, «потому что жизнь коротка, а оливье длинный».
Тост открывала мама. Она встала, расправила плечи, посмотрела на меня — и заплакала. Собралась. Открыла рот. Снова заплакала. Собралась. Начала: «Доченька моя...» — заплакала. Зал терпеливо ждал. С четвёртой попытки мама выдала:
— Доченька, я тебя люблю. Вова, если обидишь — я тебя найду. За молодых!
Лаконично. Мощно. Страшно. Вова побледнел и выпил залпом.
Галина Петровна ответила речью на двадцать минут, в которой проследила родословную Вовы до третьего колена, упомянула его успехи в детском саду и зачем-то рассказала историю о том, как маленький Вова в пять лет разобрал соседский телевизор. «Это говорит о пытливом уме! — заключила она. — А пытливый ум — залог счастливого брака!» Связь была неочевидна, но все выпили.
Тётя Глаша потребовала слова и произнесла: «Фата, которая на невесте, — от Глафиры Степановны. Эксклюзивная коллекция. Подъезд пять. За фату!» Я сдержала обещание. Тётя Глаша сияла.
Петрович заиграл.
Надо сказать, Петрович играл на баяне так, как другие люди дышат — естественно, неостановимо и с нарастающей мощью. Он начал с «Марша Мендельсона», перешёл на «Миллион алых роз», свернул в «Мурку» (почему?), оттуда — в «Катюшу» и финишировал попурри из «Ламбады» и «Подмосковных вечеров», которое теоретически не должно существовать, но Петрович не верил в теорию.
Народ танцевал. В гараже. На бетонном полу. Под мигающей гирляндой. Рядом с фанерой над смотровой ямой. И это было — клянусь всеми бумажными розочками на моей фате — самое красивое зрелище, которое я видела в жизни. Мама танцевала с дядей Жорой. Галина Петровна — с Лёхой. Тётя Зоя — одна, но с таким достоинством, будто в партнёрах у неё весь Большой театр. Даже Геннадий, который пришёл на поминки, танцевал, прижимая к груди тарелку с оливье.
А потом Вова пригласил меня.
И мы танцевали. Медленно, неуклюже, в тесном пространстве между столом и «КамАЗом» дяди Жоры, который всё-таки стоял в дальнем углу и занимал треть гаража. Вова наступал мне на ноги. Я наступала ему. Подол «Венеции» обматывал нам лодыжки, как голодный питон. Фата пахла нафталином. Кольцо было овальным. Гирлянда мигала. Петрович играл что-то нежное, в чём при большом желании можно было узнать «Вальс цветов».
— Ира, — сказал Вова мне в ухо.
— М?
— Я счастлив.
— Ты мне на ногу наступил.
— Я счастлив и наступил тебе на ногу. Одно другому не мешает.
Я засмеялась. Он засмеялся. Мы стояли посреди гаража дяди Жоры, в свете полугирлянды, в платье из трёх платьев, в запахе бензина и оливье, и смеялись — так, как смеются люди, которые три года ждали этого момента и получили его не в хрустальном дворце, а в смотровой яме. И он оказался лучше.
Лучше, чем я могла представить.
Теперь — торт. Торт Галины Петровны.
Он появился в десять вечера, и его несли двое: дядя Жора и Серёга. Трёхэтажный, как и было задумано. Лебеди из крема — присутствовали, хотя один напоминал скорее утку с амбициями, а второй — динозавра с комплексом неполноценности. Карамельный фонтан — отсутствовал, потому что карамель «не зафонтанировала», по выражению Галины Петровны, а «зажелировалась в форме гриба». Грибную карамель оставили на верхнем ярусе как «авангардное украшение». Фигурки жениха и невесты из марципана — были. Жених получился похожим на Вову, если бы Вова был девяносто лет и работал в морге. Невеста — на смесь Ким Кардашьян и пасхального кулича. Но они стояли рядом, рука в руке, и этого было достаточно.
— Внимание! — объявила Галина Петровна. — Торт!
Торт установили на стол. Стол — тот самый раскладной тёти Глаши, укропный — качнулся, но устоял. Я взяла нож. Вова положил руку поверх моей. Мы посмотрели друг на друга. Фотографий этого момента нет, потому что Лёха, назначенный фотографом, к этому времени уже был в состоянии, когда камера в его руках снимала исключительно потолок. Но мы помним.
Нож вошёл в торт. Торт не поддался. Нож вошёл глубже. Торт вздрогнул. Нож пошёл дальше — и нижний ярус внезапно сдвинулся, как тектоническая плита. Верхние два этажа покачнулись. Лебедь-утка накренился. Лебедь-динозавр полетел. Карамельный гриб отделился от основания и торжественно спланировал вниз — прямо на голову Барсику, который в этот момент спал под столом.
Барсик взвыл. Валя взвизгнула. Тётя Глаша отскочила. Торт, потеряв равновесие, совершил величественный наклон влево и приземлился — не на пол, нет — на капот «КамАЗа» дяди Жоры.
Тишина. Абсолютная, звенящая тишина. Пятьдесят два с половиной гостя (включая Барсика в карамели) смотрели на трёхэтажный торт, распластанный по капоту грузовика. Лебеди из крема медленно сползали по решётке радиатора. Марципановая невеста повисла на дворнике. Марципановый жених лежал на лобовом стекле, глядя в потолок с выражением человека, который давно со всем смирился.
Первым засмеялся дядя Жора. У него был смех, который начинался тихо, где-то в глубине живота, а потом вырывался наружу, как цунами. За ним — Лёха. За ним — Петрович, который засмеялся, не переставая играть, отчего баян издал звук, похожий на хохот самого баяна. За ним — все. Все пятьдесят два человека хохотали так, что стены гаража дрожали, и гирлянда мигала чаще обычного, и «КамАЗ», казалось, тоже трясся от смеха.
Галина Петровна стояла с лицом трагической героини. Три дня проектирования. Лебеди. Карамельный гриб. И всё — на капоте грузовика.
Я подошла к ней. Обняла. Она была жёсткая, как доска, — не от злости, от обиды, от того, что её шедевр погиб бессмысленной капотной смертью.
— Галина Петровна, — сказала я ей в ухо, — это лучший торт, который я видела в жизни. Его будут вспоминать через двадцать лет. Вы хотели, чтобы люди запомнили — они запомнят. Навсегда.
Она всхлипнула. Потом выпрямилась. Потом сказала:
— Ну и ладно. Зато вкусный. Несите ложки, будем есть с капота.
Мы ели торт с капота «КамАЗа». Ложками, прямо с металла. Лебеди из крема. Бисквит с вишней. Карамельный гриб, который на вкус оказался восхитительным. Барсик, очищенный от карамели, получил свой кусок и простил всех. Марципановую невесту съел Вова. Марципанового жениха — я. «Теперь вы точно одно целое!» — сказал Геннадий и заплакал. Видимо, вспомнил поминки, на которые не попал.
Ночью, когда гости разъехались (дядю Колю увезли на такси, потому что он уснул на стуле без спинки, причём сидя; Валю с Барсиком забрал её зять; Петрович ушёл последним, на прощание исполнив «Аве Марию» на баяне, от чего тётя Глаша перекрестилась и сказала: «Покойся с миром... то есть, тьфу, доброй ночи»), мы с Вовой остались в гараже.
Я сидела на капоте «КамАЗа», в следах торта, в платье с разошедшейся молнией, с фатой, которая к тому моменту держалась на одной заколке и чистом упрямстве. Вова стоял рядом и вытирал крем с моего плеча.
— Ира.
— М?
— Ты самая красивая невеста, которую я видел.
— Вова, у меня тушь размазана до подбородка, волосы пахнут строительным лаком, и я сижу на грузовике в торте.
— Я знаю. Самая красивая.
Он поцеловал меня. Я поцеловала его. На вкус он был — крем с вишней. Гирлянда мигала. «КамАЗ» молчал. За стеной гаража была ночь, и город, и жизнь — длинная, непредсказуемая, такая, в которой ничего не идёт по плану, и это, может быть, и есть самое прекрасное.
Через неделю я нашла в кармане Вовиной куртки мятый листок. Он написал его, видимо, в ту ночь, когда составлял план рассадки и сходил с ума от дяди Коли, тёти Зои, Барсика и пятидесяти двух гостей. Почерк был корявый, буквы прыгали. Записка гласила:
«Ирке. Ты сумасшедшая. Гараж вместо зала. Фата от Глаши. Кольцо-яйцо. Платье из трёх платьев. Торт на КамАЗе. Всё не так, как я представлял. Всё лучше. Потому что ты. Потому что с тобой даже смотровая яма — дворец. Я тебя люблю, Лис. То есть нет, это из другой истории. Я тебя люблю, Ирка. Мой Франкенштейн в фате. Навсегда.»
Я прижала записку к груди. Потом спрятала в тот самый карман, где он хранил пассатижи.
Пассатижи, записка, овальное кольцо и вся наша сумасшедшая жизнь — в одном кармане.
Хватило.
