Её звали Елена. Она была из Москвы — настоящей, с небоскребами и суетой, с кофейнями на каждом углу и жизнью, которая кипела 24/7. Она была журналистом в одном из крупных изданий, писала про искусство и культуру, ездила на премьеры и выставки. Её жизнь была яркая, шумная и полная смысла.
До того дня, когда она встретила Виталия.
Виталий приехал в Москву в командировку. Он работал на лесоперерабатывающем предприятии в Костромской области, в деревне Теплое, которую Елена до встречи с ним даже не могла найти на карте. Виталий был красивый — загорелый, сильный, с руками, знающими, как строить и создавать. Но главное — он был ДРУГОЙ. Он не говорил о деньгах, о карьере, о том, как продвинуться по лестнице успеха. Он говорил о лесе, о реке, о звёздах, которые видны с его крыльца.
Елене показалось, что она встретила романтика. Того, кто спасит её от суеты большого города.
Они встречались два месяца. Виталий был нежный, интеллигентный, рассказывал про природу так, будто пел ей серенады. Она влюбилась. Когда он предложил ей выйти за него замуж и приехать в его деревню, Елена сказала «да» почти не раздумывая.
«Это будет как в кино», — думала она. «Я буду писать про природу, про деревню, про простую жизнь. Я найду себя».
Её родители были против. Мать плакала. Отец молчал. Но Елена была взрослая женщина, и она приняла решение.
Приехали они в Теплое в июне. Виталий повёз её на старый уазик по дороге, которая была скорее руслом высохшей реки, чем асфальтом. Елена смотрела в окно и с каждым километром чувствовала, как что-то внутри неё сужается.
Деревня оказалась ещё глубже в лесу, чем она представляла. Домов было человек тридцать, максимум. Магазин работал три дня в неделю. Электричество было, но интернета не было — вообще. Виталий объяснил, что они подумывают что-то сделать, но пока...
Дом Виталия был в порядке — его руки построили его и держали в форме. Но это была одна большая комната с печью, спальней и кухней. Нет ванной. Туалет во дворе.
Первый день Елена решила, что это временно. Что она привыкнет.
Второй день она плакала в ванне, которую Виталий ей наполнил вручную горячей водой, нагретой на печи. Она поняла, что здесь нет ничего, что ей нужно. Здесь нет её жизни.
Третий день утром она позвонила матери (ловила сигнал у окна) и сказала одно слово: «Приезжай».
Мать приехала на такси из ближайшего города через четыре часа. Елена оставила записку Виталию и уехала.
Год она не разговаривала с Виталием. Она развелась через суд, не приезжая туда. Она вернулась к работе, но работала вяло, без огня. Её статьи стали поверхностными. Она ходила на премьеры, но всё казалось ей пустым и наигранным.
Её подруги говорили ей: «Ты не та, Лена. Ты куда-то ушла».
Она не знала почему, но время от времени она гуглила деревню Теплое и смотрела фотографии деревянных домиков и лесов. Она читала новости про Костромскую область. Она видела в фиде видео про пасечников в деревнях — и у неё колол в груди.
Она не могла забыть.
Через год она решила написать большой материал про вымирающие деревни России. Про то, как люди уходят из провинции в города, оставляя после себя пустые дома и пустые жизни. Она предложила идею редактору, и ему понравилось.
И она выбрала деревню Теплое.
Она не говорила Виталию, что едет. Она просто приехала. Нашла его дом с первой попытки, потому что помнила каждый поворот дороги.
Когда Виталий открыл дверь.....
Он не отшатнулся и не назвал её по имени. Постоял, держась за косяк, посмотрел на неё так, как смотрят на человека, приехавшего по объявлению, и отступил в сторону.
— Проходи. Только у меня тут не прибрано.
В единственной комнате, где год назад стояла кровать с железными шишечками и пахло свежим деревом, теперь громоздились коробки, перевязанные скотчем. Печь была холодная и уже выбелена изнутри — так делают, когда дом закрывают надолго. На подоконнике лежала стопка бумаг, придавленная гаечным ключом.
— Ты уезжаешь? — спросила Елена. Ей понадобилось усилие, чтобы голос прозвучал ровно.
— Через две недели дом будет не мой, — сказал Виталий и включил чайник от газового баллона. — Ты, в общем, вовремя. Ещё бы месяц — и не с кем было бы разговаривать.
Она приехала на арендованном «Логане» из Шарьи, сорок километров по грейдеру, и всю дорогу репетировала: как войдёт, что скажет, как объяснит, что приехала не мириться, а работать, и как он поймёт, что это неправда. Ни один из вариантов не подходил к человеку, который заклеивал коробки.
Виталий рассказывал сухо, будто отчитывался. Предприятие закрыли в ноябре. Аренду лесного участка забрала фирма из Вологды, у той своя пилорама, свои люди, вози́ть кругляк за двести километров им дешевле, чем содержать посёлок с тридцатью домами. Мужики разъехались: кто на вахту, кто в Шарью грузчиком, Севка Кузьмин уехал в Кострому, охранником в торговый центр, и там же спился, но это уже не про деревню. А весной приехали люди из «Ветлужских угодий» и стали покупать дома.
— Под базу, — сказал Виталий. — Охота, рыбалка, домики, гости из Москвы. Место хорошее, река рядом, дорогу они сами отсыпят. Им нужна вся деревня целиком, чтобы не было чужих окон.
— И люди продают?
— Семнадцать дворов уже подписали. — Он помолчал. — Я и собираю.
Елена сначала не поняла.
— Что собираешь?
— Подписи собираю. Документы. Вожу народ к нотариусу в Шарью, у кого-то свидетельства с девяностых, у кого-то вообще ничего. Я тут единственный, кто знает, у кого какой забор где стоит. Мне за это платят.
Она поставила кружку. В голове у неё уже щёлкнуло профессиональное, холодное, и от этого стало противно: материал был лучше, чем она надеялась. Живее. Злее.
— Ты же мне про звёзды рассказывал, — сказала она. — Про то, что с крыльца видно.
— Видно, — согласился Виталий. — Никуда они не делись.
Ночевать он её не оставил. Отвёл к Тамаре Ильиничне, бывшей почтальонке, у которой была свободная комната и внук Кирилл, приезжавший на лето. Тамара Ильинична сначала испугалась московской гостьи, потом обрадовалась, потом за один вечер выложила ей больше, чем Виталий за два часа.
Утром Елена начала работать — и впервые за год почувствовала себя живой. Это было стыдное чувство, и она его не гнала. Она ходила по домам с диктофоном, пила предложенное, слушала, записывала. Тамара Ильинична ждала денег, чтобы добавить сыну на однушку в Шарье; залог за квартиру уже внесли, срок был до октября. Кузьмины, наоборот, не подписывали: Пал Палыч считал, что если тянуть, цену поднимут вдвое, и ходил по деревне важный, как человек с козырем. Витька Лапшин продал первым и уже уехал, дом стоял с выбитой рамой. Артём Сергеевич, представитель «Угодий», приезжал по вторникам на белом пикапе, был вежлив, носил кроссовки, которые тут же становились глиняными, и разговаривал с людьми терпеливо, как разговаривают с тяжёлым, но неизбежным делом.
А в третьем от края доме жила Валентина Петровна, семьдесят девять лет, один глаз почти не видел. Дом её был поставлен в шестьдесят восьмом мужем и его братом, на землю, которую тогда никто не оформлял, и по бумагам этого дома не существовало. Артём Сергеевич объяснил Елене это без всякого злорадства: участок войдёт в общий контур, строение снесут как самовольное, компенсации по закону нет, руководство может выделить что-то по доброй воле, тысяч пятьдесят, на переезд.
— Куда переезд? — спросила Елена.
— В Шарью, к дочери, — сказал он и посмотрел в сторону. — Я не в курсе их семейных обстоятельств.
Обстоятельства Елена узнала в тот же день. Дочь жила в двухкомнатной с мужем, зятем и двумя внуками, зять пил и мать жены видеть не желал, и Валентина Петровна, узнав про пятьдесят тысяч, сказала соседке короткую фразу, которую в деревне повторяли уже неделю: «Значит, буду тут сидеть, пока трактор не приедет».
Вечером Елена поднялась на бугор за водонапорной башней — единственное место, где ловил интернет, — и отправила редактору синопсис. Не про вымирание. Про то, как деревню покупают целиком, и как один из своих ходит по домам и уговаривает соседей. Она приложила три фотографии, снятые утром: Виталий у колодца, Виталий с папкой на крыльце Кузьминых, Виталий за рулём уазика.
Дмитрий Аркадьевич ответил через сорок минут, восторженно. Он написал, что это возвращение, что этого от неё ждали весь год, и что анонс поставят завтра, чтобы разогреть.
Она не написала ему «не ставь». Она это помнит до сих пор точнее всего остального: не написала, потому что было приятно.
Анонс вышел в четверг. Фотография Виталия с папкой, и подпись: «Он ходит по домам и уговаривает соседей продать родную деревню. Большой материал — на следующей неделе».
В Тёплом интернета не было. Но Кирилл лазил на бугор играть, увидел, показал бабушке, бабушка — Кузьминым, Кузьмины позвонили сыну в Кострому, сын нашёл в телефоне, зачитал вслух. К вечеру пятницы деревня знала.
Первым приехал Артём Сергеевич — не во вторник, в пятницу, и не вежливый. Он говорил с Виталием во дворе, Елена слышала через открытое окно у Тамары Ильиничны. Компания шума не любит. Компания вообще может закрыть проект и купить только большой дальний участок у реки, а с домами не связываться, и тогда семнадцать подписей превратятся в бумагу.
Виталий пришёл к ней ночью, постучал в стекло.
— Выйди.
Она вышла. Он стоял у калитки, руки в карманах, и не орал — это было хуже.
— Я тебя в дом пустил.
— Я не согласовывала анонс.
— Ты фотографировала меня во дворе Кузьминых, — сказал он. — Я тебе разрешал?
Она начала объяснять про то, что съёмка в публичном месте, что это работа, что она напишет как есть, без перекосов, что её текст его как раз защитит, потому что она собирается написать, что он — единственный, кто разговаривает с людьми по-человечески. Она слышала себя со стороны и понимала, что говорит красиво и мимо.
— Ты приехала не про деревню, — сказал Виталий. — Не знаю, зачем ты приехала, но не за этим.
— Я приехала за материалом.
— Ага. — Он кивнул. — И год гуглила «Тёплое Костромская область» тоже за материалом.
Она не спрашивала, откуда он знает. Позже поняла: Тамара Ильинична. Первый же вечер, две рюмки наливки и вопрос «а что ж ты, милая, год-то не звонила».
В субботу с ней перестали разговаривать. Не все, но Кузьмины закрыли калитку, а Тамара Ильинична, накрывая ужин, сказала, глядя в тарелку: «Лен, ты бы уехала, а? У Серёжи залог сгорит».
Тогда Елена сделала то, чего от себя не ожидала: осталась и пошла к Артёму Сергеевичу. Не за комментарием. Она сама не смогла бы объяснить, за чем, — просто ей нужно было что-то сдвинуть, чтобы перестать быть человеком, который всё испортил.
Они сидели в его пикапе, диктофон лежал на торпеде, и он его видел. Артём Сергеевич устал, ему было тридцать пять, он мотался между тремя проектами, и ему очень хотелось закрыть этот до снега. Он говорил про смету, про то, что деревня ушла ниже плановой цифры, потому что никто не торговался и все боялись, что фирма передумает, и что у него в бюджете оставался запас, который он теперь вернёт в компанию, и это ему в плюс. Потом посмотрел на диктофон и добавил:
— Это не для печати, конечно.
— Вы сказали это при включённом диктофоне, — ответила Елена.
— Я сказал это уставшему человеку в машине, — сказал он. — Пишите, что хотите, я вам ничего не подписывал.
Она вернулась к себе и до трёх ночи писала. Текст получался хороший, злой и точный: как за полгода целую деревню выкупили дешевле, чем стоит одна московская квартира, потому что люди не знали, что можно спорить. С цитатой из пикапа он становился не текстом, а взрывом. Публикация означала проверку, шум, паузу, а пауза для «Угодий» означала — уйти к другому месту, их в Костромской области хватает.
Утром она пошла к Виталию. Он вкручивал в раму фанеру.
— Я могу это остановить, — сказала она. — У меня есть запись. Они уйдут.
Виталий отложил шуруповёрт.
— И что дальше?
— Дальше люди поймут, что их обманули, и будут торговаться.
— С кем? — спросил он спокойно. — Лен, ты не деревню спасаешь. Тебе просто нужно, чтобы Тёплое стояло на месте. Чтобы было куда однажды приехать и всё переиграть.
Она хотела ответить и не ответила.
Собрание она собрала сама — в бывшей школе, где с восемьдесят девятого не было учеников, а с две тысячи третьего не было и клуба. Пришло человек двадцать, почти вся оставшаяся деревня. Она поставила телефон на парту и включила запись. Голос Артёма Сергеевича, глухой из-за шума двигателя, объяснял, что запас был и что никто не торговался.
Она была уверена, что после этого начнётся буря.
Тишина была секунд десять. Потом Пал Палыч Кузьмин сказал: «Я же говорил», — и посмотрел вокруг с торжеством. А потом заговорила Тамара Ильинична, и говорила она не про цену.
— Лен, ты пойми. Я не спорить сюда пришла. Мне в октябре надо деньги отдать. Я торговаться начну — они уедут, а мне что, обратно в этот дом? Мне семьдесят два.
Её поддержали почти все. Не потому, что не поверили Елене, — поверили. Тимофеевы уже присмотрели полдома в Никольском, у Лапшиных дочка в Иванове ждала на первоначальный взнос, у Соколовых внук шёл в первый класс, и им надо было в райцентр в этом августе, а не в следующем. Люди сидели за детскими партами и один за другим объясняли московской журналистке, почему они предпочитают синицу.
— Тебе легко, — сказала под конец Нина Соколова, не зло, а как о погоде. — Ты уедешь.
Так Елена узнала, что правда, сказанная вслух вовремя, вполне может ничего не изменить. Она сидела на учительском стуле, слушала, как двадцать человек добровольно отказываются от денег, которые им причитались, и понимала, что весь её замысел — прийти и раскрыть глаза — стоил ровно столько, сколько стоит чужая уверенность в завтрашнем дне.
Уже в дверях, когда все расходились, Валентина Петровна тронула её за рукав и спросила:
— А про меня там, в записи, ничего не было?
Про неё не было.
Вечером Елена снова села в пикап к Артёму Сергеевичу. Он ждал, что она будет угрожать, и она угрожала — коряво, не так, как в кино: сказала, что материал готов, что запись у неё, что она может отправить его в понедельник, а может не отправлять никогда, и что от него нужна одна вещь — дом Валентины Петровны включить в сделку. Не пятьдесят. Столько, чтобы хватило на половину дома в Никольском, где живая ферма, автолавка и фельдшер.
Артём Сергеевич выслушал, потёр глаза и сказал:
— Сто восемьдесят.
— Что?
— Сто восемьдесят я и так собирался просить у руководства, — сказал он. — Мне её самострой сносить через суд полгода. Мне дешевле заплатить, чем ждать. Я просто не успел, у меня три площадки, и я, представьте, не злодей, я просто медленный. Только теперь я это оформлю как «компенсацию за освобождение участка», и подпишем всё до пятницы. И вы уедете.
Она сидела и чувствовала себя дурой. Ей очень хотелось, чтобы её шантаж что-то решил. Он не решил ничего, кроме сроков.
— Уеду, — сказала она.
В понедельник она позвонила с бугра Дмитрию Аркадьевичу и сказала, что текста не будет. Он молчал секунд пять, а потом заговорил быстро и обидно: про то, что она год ходит как сомнамбула, что ей дали лучшую тему сезона, что она поехала мириться с мужиком за счёт редакции и что это уже не первый её сорванный материал. Всё это, кроме мужика, было в основном правдой, и от этого было особенно нечего возразить.
— Отдай расшифровки Никите, он съездит и сделает, — сказал редактор.
— Не отдам.
— Лен.
— Люди говорили со мной, — сказала она. — Не с изданием.
Тему отдали Никите. Он приехал через десять дней, когда в Тёплом уже сняли рамы с трёх домов, поговорил с Артёмом Сергеевичем, с администрацией и с Пал Палычем Кузьминым, который к тому времени всё-таки подписал и был очень доволен собой, и написал ровный текст про то, как инвестор развивает сельский туризм в депрессивном районе. Текст никто не заметил. Елену перевели на культуру и мероприятия, без разговоров о будущем; она не спорила.
С Виталием они разговаривали в последний раз в четверг, накануне её отъезда, во дворе, среди составленных вещей. Он сказал, что она зря приехала, а потом, помолчав, — что хорошо, что приехала, и что одно другому не мешает. А потом сказал то, ради чего, наверное, всё это и было.
— Я в Москву тогда не в командировку ездил. То есть по бумагам в командировку. Я ездил в головной офис узнавать, продлят нам аренду или нет. Мне сказали — не рассчитывайте.
Елена смотрела на него и не понимала, зачем он это говорит.
— Это было в марте, — сказал Виталий. — А тебя я встретил в апреле. Я уже тогда знал, что тут всё закончится года через два-три. И я тебе рассказывал про реку, про звёзды, про то, какой тут воздух. Я не врал. Я сам себя уговаривал остаться и мне нужен был кто-то, кто поверит. Если бы москвичка, журналистка, у которой вся жизнь, взяла и осталась в Тёплом — значит, я прав, значит, тут можно жить.
— А я уехала через три дня.
— Ты уехала через три дня, — согласился он. — И я перестал спорить сам с собой. Я тебя тогда почти не винил, Лен. Мне было погано, но я тебя не искал, ты заметила? Я даже на развод не поехал. Я тебя использовал, ты сбежала, мы квиты.
Она весь год носила в себе одну и ту же картину: хороший человек стоит на крыльце с её запиской в руке, а она едет в такси и смотрит в другую сторону. Оказалось, что человек на крыльце в это время думал не совсем о ней. Это должно было бы стать облегчением. Это и было облегчением — и одновременно чем-то вроде пощёчины, потому что весь её год оказался разговором с собеседником, которого не было.
— Ты куда теперь? — спросила она.
— В Кострому. Двоюродный брат зовёт на мебельное. Оклад никакой, но там дочка у него, садик, всё живое. — Он усмехнулся. — Буду ездить на рыбалку сюда. На базу, за деньги.
В пятницу подписали последние договоры. Валентине Петровне деньги перевели в понедельник, и она в тот же день велела везти её смотреть половину дома в Никольском — не потому, что торопилась, а потому, что не верила и хотела убедиться, что дом существует. Дом существовал: пятистенок с новым шифером, огород запущенный, но земля хорошая, соседи — семья с фермы, четверо детей.
Перевозили в среду. Виталий на уазике взял мебель и мешки, Елена на «Логане» — всё бьющееся, кота в переноске и трёх кур в ящике, потому что кур Валентина Петровна отдавать отказалась категорически и держала ящик на коленях всю дорогу, придерживая крышку локтем.
Дорога от Тёплого до Никольского — двенадцать километров, из них восемь по грейдеру. За рулём Елена думала о том, что теперь у неё нет ни материала, ни репутации в редакции, ни мужа, ни даже той аккуратной вины, с которой она прожила год и к которой успела привыкнуть. Мыслей о том, что делать дальше, не было никаких, и это оказалось не страшно.
Валентина Петровна поёрзала, поправила ящик и спросила:
— Лен, а магазин там каждый день работает или тоже через раз?
— Каждый день, — сказала Елена. — Я смотрела. И автолавка по четвергам.
— Ну и слава богу, — сказала Валентина Петровна и всю оставшуюся дорогу молчала, глядя в окно на убранное поле.
