Её звали Светлана. Она ездила туда-сюда по трассе М-8 каждую неделю — триста километров туда, триста обратно — и думала, что знает эту дорогу как свои пять пальцев. Но она не знала, что однажды эта дорога разворачивается тобой так, что вся твоя жизнь переворачивается с ног на голову.
В тот день она выехала из Ярославля в пять утра. Её старая «Киа Рио» серебристого цвета, как кот, в которого она была влюблена, послушно завелась с полтычка. Двести восемнадцать тысяч километров пробега, и машина всё ещё ласкалась с добротой мастеров советской эпохи.
Светлана была вымотана. Выходные с отцом — это всегда истощение эмоций. Семьдесят четыре года, инсульт в марте, капризность, обиды. Она его понимала, но сил на всё это было мало. Хотела попасть в Москву до пробок, до суматохи, до городского гула, который её постепенно заглушал.
Туман вился по низинам, солнце только начинало светать. Она слушала скандинавский детектив, ехала спокойно, девяносто-сто в правом ряду. Спешить некуда.
Но потом всё произошло быстро.
Чёрный джип — новый, лоснящийся, как с салона — обошёл её резко, влез в её ряд впритык. Светлана едва успела притормозить. Возмутилась мысленно, погудела для порядка.
Джип не отреагировал.
Через пару километров он начал сбрасывать скорость. Странно, медленно, потом резче. Дорога свободная, чего он ползёт? Потом — удар по тормозам. Аварийка. Съезд на обочину рывком.
Светлана тоже тормозила, её машину чуть повело. Остановилась в паре метров позади.
Сердце колотилось. Она была готова выскочить и высказать всё, что думает про таких водителей.
Дверь джипа распахнулась.
Выскочил мужчина. Огромный, лысый, в дорогой куртке, лет пятидесяти. Крупный, как медведь, красный от чего-то — от страха? от ярости?
Светлана сжала руль.
Мужчина добежал до её капота, споткнулся о край асфальта и рухнул прямо на грязную обочину.
На колени.
Он не закричал на неё. Он упал перед её машиной НА КОЛЕНИ.
Руки Светланы побелели. Подстава? Разбой? Сумасшедший?
Мужчина заколотил кулаками по стеклу и закричал.
Её руки автоматически нажали на кнопку блокировки дверей...
Замки щёлкнули все разом, и от этого звука ей стало чуть легче. Мужчина стоял на коленях у левой фары, задрав к ней лицо, и колотил по стеклу — не ладонью, а кулаком, глухо, тяжело, как будто хотел его выбить. Рот у него был перекошен. Он кричал что-то одно и то же, три или четыре звука, без слов.
Светлана включила заднюю, вывернула руль и объехала его по обочине, царапнув днищем о гравий. Она даже не помнила, как переключилась. Просто вылетела на полосу и вдавила газ, и километр ехала на восьмидесяти с колотящимся горлом, повторяя вслух: «Ненормальный, ненормальный, ненормальный». В зеркале джип с включённой аварийкой становился всё меньше, а рядом с ним на асфальте оставалось тёмное пятно — человек, который так и не встал.
И вот это она увидела уже потом, в памяти, как показывают повтор: на заднем стекле джипа наклейка. Жёлтый квадрат, «Ребёнок в машине». И детское зеркальце над задним сиденьем, круглое, розовое.
Она затормозила так резко, что сумка слетела с сиденья. Развернулась через сплошную, чуть не подставившись под фуру, и погнала обратно.
Он уже сидел, привалившись плечом к своему переднему колесу. Светлана выскочила, не заглушив двигатель, и остановилась в двух шагах — всё ещё боясь.
— Что вам надо? Что случилось?
Он повернул к ней голову, и она наконец разглядела то, что не смогла разглядеть через стекло в тумане и в страхе. Правая сторона лица у него была не своя. Угол рта опущен, щека будто отклеилась. Изо рта тянулась нитка слюны на воротник дорогой куртки. Правая рука лежала на коленях ладонью вверх, чужая, как перчатка.
— То... то... — сказал он и мотнул подбородком в сторону джипа. — То.
В марте отец говорил точно так же. Ровно так же. Двадцать шестого марта, в половине двенадцатого ночи, он позвонил ей и вместо слов произнёс в трубку четыре бессмысленных слога, и она тогда решила, что он выпил, и сказала: «Пап, ложись спать». Она вспомнила это стоя на коленях на щебёнке, рядом с чужим мужиком, и её замутило.
— Так. Инсульт. У вас инсульт, — сказала она вслух, и от того, что это было названо, руки перестали трястись. — Не вставайте. Только не вставайте.
Она набрала 112, назвала километр — она знала эту трассу, только что миновала поворот на Шурскол, — сказала: «Мужчина пятидесяти лет, речь, правая сторона, лицо». Диспетчер спрашивала слишком спокойно и слишком медленно. Пока Светлана отвечала, мужчина снова дёрнул подбородком в сторону джипа и застонал, и в этом стоне была такая ярость от собственной немоты, что она пошла к машине почти бегом.
Задняя дверь была не заперта. На детском кресле, пристёгнутая, спала девочка лет семи в наушниках, свернувшись набок. Розовая толстовка, ссадина на коленке, рядом рюкзак с единорогом и надкусанный бублик в салфетке.
Светлана вернулась к нему. Присела рядом, взяла его левую руку — она была горячая и мокрая.
— Она спит. Она спит, я её вижу. Тома? Её Тома зовут?
Он закрыл глаза и кивнул. И заплакал — молча, только грудь ходила ходуном.
До неё дошло всё сразу: почему джип обгонял её так резко, почему потом полз, почему тормозил. Он чувствовал, что с ним происходит, и пытался успеть. Он не мог вызвать себе скорую, потому что не мог говорить, а набирать буквы одной левой рукой в панике не смог. И он сделал единственное, до чего додумался: перегородил дорогу первой попавшейся машине и вывалился на асфальт, чтобы кто-нибудь остановился и чтобы ребёнок не проснулся один в машине на обочине М-8.
А она объехала его и уехала.
Диспетчер перезвонила: ближайшая бригада на вызове в Петровском, будет минут через тридцать пять, лучше ехать навстречу, встретятся у поста. Светлана сказала «поняли» голосом, который сама не узнала.
Поднять его она не смогла. В нём было под сто двадцать, и он не помогал — правая половина просто волочилась. Она стояла над ним, тянула за куртку и материлась сквозь зубы, пока рядом не зашипел тормозами тягач. Водитель, немолодой татарин в тапках на босу ногу, подошёл, посмотрел, спросил только: «Живой?» — и они вдвоём, кое-как, полусидя, затащили его на заднее сиденье джипа, рядом с детским креслом. Девочка проснулась, вынула один наушник и сказала:
— А почему деда сзади?
— Деда полежит, — сказала Светлана. — Тебя как зовут?
— Тамара Гуща, — ответила девочка и посмотрела на неё очень внимательно. — А вы кто?
Водитель фуры помог развернуть джип, махнул рукой и уехал. Светлана села за руль чужой машины, огромной, с чужим запахом освежителя, нащупала педали. Свою «Киа» она оставила на обочине с включённой аварийкой, схватив только сумку и телефон. Она подумала: «Ничего, вернусь через два часа».
Ехать пришлось двадцать минут. Она смотрела в зеркало чаще, чем на дорогу. Валерий — она узнала имя позже, а тогда он был просто «мужчина» — то ли дремал, то ли уходил, и она орала ему в зеркало всякую чушь: «Не спать! Тома, поговори с дедом! Скажи ему что-нибудь!» И девочка, стоя коленками на кресле и перегнувшись назад, добросовестно рассказывала деду, что в школе будет новая учительница и что мама обещала купить пенал.
Скорая встретила их у поворота. Дальше было быстро, грубо и по-деловому: два фельдшера, носилки, вопросы. «Во сколько началось?» Светлана посмотрела на часы и сказала честно: «Первые признаки — примерно в семь ноль пять. Может, в семь». Фельдшер записал. Про свои три минуты, за которые она успела уехать и вернуться, она не сказала.
В Переславле её отправили сидеть в коридоре приёмного покоя с чужим ребёнком на руках. Телефон Валерия был заблокирован, и лицо, которым он открывался, теперь никуда не годилось. Но Тома знала мамин номер наизусть — мать заставила выучить перед школой, — и продиктовала его по цифре, гордясь собой.
Алина приехала через три часа на такси из Люберец и с порога, ещё не поздоровавшись, сказала дочери: «Я же говорила, что он тебя вовремя не привезёт». Ей было под тридцать, худая, с плохо смытым вчерашним макияжем, в рабочей блузке салона красоты. Она обняла девочку крепко и коротко, как обнимают, когда очень боялись, и тут же начала говорить в телефон с кем-то про смену и подмену.
Врач вышел ближе к трём. Молодой, усталый, сказал сухо: ишемический, левое полушарие, в окно уложились, тромболизис провели, дальше видно будет. Речь вернётся не сразу и не полностью, правая рука — как повезёт. И добавил, глядя не на Алину, а на Светлану:
— Хорошо, что не тянули. У нас чаще привозят на вторые сутки. Ждут, что само пройдёт.
Светлана кивнула. Ей хотелось сказать: я тянула. Я уехала. Я включила заднюю и объехала его. Но рядом стояла его дочь, и говорить это было бы не признанием, а попрошайничеством, и она промолчала.
Свою машину она забрала бы в тот же вечер, если бы было что забирать. Такси высадило её на сто девяносто восьмом километре в половине девятого. Обочина была пустая. Даже стекла битого не было — ничего, только притоптанная трава и след от домкрата в гравии. «Киа» серебристого цвета, двести восемнадцать тысяч пробега, шесть лет её жизни, две зимы, в которые заводилась с полтычка, — не было.
В отделении у неё приняли заявление и без всякого злорадства объяснили, что машина, простоявшая на трассе десять часов с аварийкой и без хозяина, — это подарок, и что искать будут, но она бы не рассчитывала. Полис у неё был только ОСАГО. Каско на пятнадцатилетнюю машину она не делала никогда — жалко было денег.
Хозяин джипа приехал в больницу на следующий день, к обеду, — Светлана как раз завозила Валерию воду и бритвенный станок, купленные в переславском «Магните», потому что Алина уехала в Москву и должна была вернуться только в выходные. Хозяина звали Роман Сергеевич, ему было лет сорок, он был в футболке-поло и приехал с другим водителем, чтобы забрать машину со стоянки.
Он подошёл к ней сам, поблагодарил, пожал руку. Сказал, что Валерий у него семь лет, что мужик золотой, что он всё оплатит, если понадобится реабилитация. И почти сразу, не меняя тона, сказал ещё:
— Хотя, честно, я его предупреждал. Возить в служебной машине посторонних, тем более ребёнка, у нас нельзя. Он и права не имел его сажать. Если бы он с внучкой в кювет ушёл — вы понимаете, что бы началось?
Светлана смотрела на него и пересобирала в голове картинку, которую нарисовала себе на обочине. Она видела новый чёрный джип и дорогую куртку и решила, что перед ней хозяин жизни, из тех, кто подрезает и не смотрит в зеркала. А это был наёмный водитель, который девять лет мотался по той же трассе, что и она, туда-обратно, и куртка была с чужого плеча — подарок вот этого самого Романа Сергеевича, позапрошлогодняя, ей потом сказала Алина.
— У меня из-за этого машину угнали, — сказала Светлана. Сказала неудачно, слишком в лоб, и сама услышала, как это прозвучало. — Я свою бросила на обочине. Я его повезла в вашей.
Роман Сергеевич помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы стало ясно: разговор ему неприятен.
— Светлана... простите, не знаю отчества. Я вам очень благодарен. Но вас никто не просил останавливаться. И машину бросать вас никто не просил. Я-то тут при чём?
Она могла бы ответить. Она потом, в автобусе, придумала четыре ответа, один другого лучше. А там, в больничном дворе, просто стояла и молчала, потому что он был по-своему прав, а она была по-своему права, и правоты эти не пересекались нигде.
Он достал бумажник и протянул ей деньги — двадцать тысяч, она сосчитала уже дома.
— На такси и на нервы. Возьмите, не обижайте.
И она взяла. Не швырнула ему под ноги, не сказала красивого. Взяла, сунула в карман джинсов и сказала «спасибо», потому что ей было сорок семь лет, до зарплаты оставалось девять дней, а до Ярославля теперь надо было ездить на автобусе за тысячу двести в один конец.
Валерий Петрович Гуща лежал в шестиместной палате у окна. К пятнице он уже говорил — медленно, склеивая слоги, злясь на себя, — и правая рука начала возвращаться, но не вся: пальцы сжимались, а разжимались плохо. Светлана заезжала к нему три раза. Первый раз — потому что больше было некому. Второй — потому что обещала привезти зарядку. Третий раз объяснить себе не смогла.
В тот третий раз в палате оказалась Алина. Она привезла отцу пижаму, тапки и пакет с яблоками, разложила всё в тумбочке, ни разу его не поцеловав и почти на него не глядя, поругалась с медсестрой из-за капельницы, добилась своего и вышла в коридор вместе со Светланой.
— Спасибо вам, — сказала она. — Правда. Я вам за такси отдам, вы скажите сколько.
— Не надо.
Они сели на подоконник в конце коридора. Пахло хлоркой и варёной гречкой. Алина закурила бы, наверное, если б можно было, — она всё время трогала карман.
— Вы только не думайте про меня плохо, — сказала она вдруг. — Что я тут стою как неродная. Он хороший, да. Для всех хороший. Он чужому человеку последнее отдаст, он вот вам сейчас будет до смерти благодарен. А я его в детстве видела по воскресеньям, и то не каждым. Мать одна тянула, он деньги привозил и уезжал, у него всегда работа. И вот теперь я должна всё бросить и возить его по врачам, потому что больше некому. И буду возить. Я не отказываюсь. Просто не просите, чтоб я при этом плакала.
Светлана слушала и думала о своём отце — семьдесят четыре года, инсульт в марте, характер, который с тех пор стал только хуже, — и о том, что за пять месяцев она ни разу никому не сказала вслух того, что сейчас спокойно сказала эта чужая уставшая девочка.
— Я не прошу, — сказала она.
Алина посмотрела на неё внимательно, как её дочь тогда в машине.
— Вы к нему третий раз приезжаете. Он вам кто?
— Никто.
— Вот и я думаю. — Алина слезла с подоконника, одёрнула блузку. — У вас, наверное, свой такой есть. Дома.
Она не хотела уколоть, она просто сказала, что видела. Но Светлана после этого не приехала в Переславль больше ни разу. Не из обиды. Просто её вдруг стало стыдно за то, чем она занималась всю неделю: она возила бритвенные станки и зарядки человеку, который ничего от неё не требовал, не обижался, не считал её визиты и не спрашивал, почему она в прошлый раз ушла на сорок минут раньше. С чужим было легко быть хорошей.
В Ярославль она поехала в среду, среди недели, чего не делала никогда. Автобус от Щёлковского шёл почти пять часов, окно не открывалось, и она всю дорогу репетировала, как скажет отцу про машину.
Он открыл дверь и с порога испугался:
— Ты чего? Сегодня же среда.
— Соскучилась.
— Не ври. — Он отступил в коридор, тяжело переставляя левую ногу и придерживаясь за стену. Небритый, в старой майке, и по квартире сразу было видно, что её не ждали: на кухне немытая чашка, на столе газета, на диване развёрнутый плед. — Что-то с работой?
Она рассказала про машину. Не всё — про угон, про заявление, про то, что теперь будет ездить автобусом.
Отец слушал, глядя в сторону, а когда она закончила, сказал именно то, что она и предполагала:
— Я тебе сколько говорил: продай эту рухлядь, пока за неё дают. Двести двадцать тысяч на одометре. Ты меня хоть раз послушала?
— Двести восемнадцать.
— Тем более.
И вот тут её отпустило. Она села на табуретку в прихожей, не разуваясь, и сказала:
— Пап, я больше не смогу приезжать каждую субботу.
Он молчал долго. Она успела придумать три варианта того, что сейчас будет: обида на полдня, «ну конечно, я вам всем в тягость», или молчаливое хождение по кухне с греметь-посудой. Она знала эти сценарии наизусть, все пять месяцев по ним и жила.
— Ну и слава богу, — сказал отец.
Светлана подняла голову.
— Что?
Он неловко опустился на банкетку напротив, локтем сдвинув с неё стопку сложенных полотенец, и стал разглядывать собственные тапки.
— Я в пятницу с утра начинаю. Полы, ванная, окно на кухне. Мне это, между прочим, теперь тяжело, а не мыть нельзя — ты приедешь и глазами по углам. Ночь не сплю потом. И весь субботний день сижу и думаю, чем тебя ещё занять, чтоб ты не смотрела на часы. Ты приезжаешь как ревизия, Света. Отсидела свои шесть часов и в Москву.
— Я приезжаю, потому что ты один.
— А я один и без тебя один, — сказал он спокойно. — Только без тебя мне за это не стыдно.
Они сидели в прихожей, и ни один не двинулся, чтобы обняться, потому что в их семье этого никогда не делали и начинать в семьдесят четыре и в сорок семь было поздно и неловко.
Потом пили чай, и он расспрашивал про мужика с трассы — подробно, с интересом, требуя деталей: как встали, какая скорая, откуда бригада, что сказал врач. Он слушал, как слушают про свою войну. И один раз, когда она дошла до наушников и бублика, сказал в сторону:
— А я тогда, в марте, тебе звонил и думал, что говорю. Я же слышал в голове нормальные слова. Это только у вас там ерунда получалась.
Светлана поставила чашку.
— Я решила, что ты выпил.
— Ну а что тебе ещё было решить, — сказал отец. — Я бы то же самое решил.
Договорились так: она приезжает раз в месяц и без предупреждения не приезжает вообще, чтобы он успевал вымыть своё окно и сохранить лицо. По четвергам в семь она звонит — не «как дела», а по-человечески, с новостями, хоть двадцать минут. К нему три раза в неделю будет ходить Зина с первого этажа за деньги, и деньги эти он берёт с неё, Светланы, без разговоров, потому что своей пенсии ему на Зину жалко, а её денег почему-то нет. Двадцать тысяч Романа Сергеевича как раз ушли на первые два месяца.
Машину она соберётся покупать не раньше зимы, что-нибудь маленькое, старое, японское, — и уже знает, что будет мучиться и сравнивать её с «Кией».
Отец пошёл провожать её на автовокзал, хотя она отговаривала. Шёл медленно, с палкой, дважды останавливался и делал вид, что смотрит на витрину. У платформы, когда объявили посадку, сказал:
— В следующий раз только не в среду. В среду у меня лечебная физкультура, я занят.
