Мой муж потерял телефон, а на следующий день мне позвонил незнакомец с его номера. Когда он сказал, где именно его нашёл, у меня перехватило дыхание...
Мы познакомились с Джулианом, когда нам было чуть больше двадцати лет. С самого начала нас связывала какая-то особенная связь.
Он был спокойным, заботливым и невероятно внимательным. Рядом с ним я всегда чувствовала себя в безопасности и любимой. Со временем мы построили прекрасную совместную жизнь, наполненную планами, ежедневными привычками и маленькими семейными радостями.
Я безгранично ему доверяла.
По крайней мере, доверяла до вчерашнего дня.
Вчера вечером Джулиан вернулся домой явно взволнованный. Он сказал, что где-то по дороге от офиса в центре города до спортзала потерял телефон.
Мы искали его почти час.
Мы проверили машину, все карманы его куртки, сумку и даже несколько раз обошли всю квартиру, хотя оба прекрасно понимали, что телефона там быть не могло. Мы пытались определить его местоположение, но батарея уже разрядилась, и телефон перестал подавать сигнал.
Джулиан нервничал всё сильнее. Он ходил по комнате, снова и снова прокручивал в голове свой маршрут и раздражённо вздыхал.
Я старалась его успокоить.
— Не переживай. Кто-нибудь обязательно его найдёт, зарядит и позвонит, — сказала я, массируя ему плечи. — Может, тебе просто повезёт.
Я действительно так думала.
Утром, вскоре после того, как Джулиан ушёл на работу, зазвонил мой телефон.
На экране высветились его имя и фотография.
Я удивилась, но сразу ответила.
— Алло?
Вместо голоса Джулиана я услышала голос незнакомого мужчины.
Он вежливо объяснил, что нашёл телефон моего мужа, зарядил его и решил позвонить человеку, который был записан в телефоне как экстренный контакт.
Я почувствовала огромное облегчение.
— Боже, большое вам спасибо! — искренне сказала я. — Где мы можем его забрать?
Мужчина ответил, что как раз проезжает неподалёку от нашего района и может сам привезти телефон, если я назову ему адрес.
Конечно, я согласилась.
Через десять минут перед нашим домом остановилась незнакомая машина.
Я вышла на крыльцо с улыбкой, всё ещё радуясь тому, что телефон наконец нашёлся.
Мужчина подошёл ко мне, протянул телефон и сказал, что случайно его нашёл и решил не оставлять себе.
Я несколько раз поблагодарила его за честность и за то, что он специально приехал к нам.
Он уже собирался уходить, когда я совершенно спокойно спросила:
— А кстати… где вы его нашли?
Мужчина остановился.
Несколько секунд он просто смотрел на меня, словно не знал, стоит ли вообще отвечать.
А потом назвал место.
И в ту же секунду моя улыбка исчезла.
Я почувствовала, как внутри меня всё леденеет...
— У СИЗО на Красноглинском, — повторил он спокойно, видя, что я молчу. — Там перед проходной ячейки, туда телефоны сдают, вещи. Он на скамейке лежал, экраном вниз. Я подумал, кто-то из очереди обронил.
— Из какой очереди?
— Ну, на передачи. Я там часто стою, оттуда всегда кто-нибудь едет. — Он кивнул на свою серую «Ларгус» с шашечками на крыше. — Вчера часа в три увидел.
В три часа дня.
Джулиан сказал, что потерял телефон вечером, где-то между офисом на Молодогвардейской и спортзалом на Победе. Это центр и полтора километра в сторону. До Красноглинского шоссе от его работы сорок минут без пробок, и это если повезёт с мостом.
Я поблагодарила ещё раз, кажется, невпопад, и мужчина уехал.
Дома я положила телефон на кухонный стол экраном вниз, как он и лежал на той скамейке, и не стала его трогать. Я села напротив и минут пять смотрела на него, как на чужую вещь.
Костя. Больше некому.
Младший брат Джулиана. Их мать назвала старшего в честь актёра из какого-то французского фильма, а на втором ребёнке фантазия у неё кончилась, и вышел просто Костя. В апреле Джулиан сказал мне, что Костя уехал на вахту в Ноябрьск, что там связи толком нет и что «наконец-то хоть что-то путное». Я тогда обрадовалась. Честно обрадовалась.
Я нашла в своих контактах Лену, Костину гражданскую жену. Мы созванивались раза три за всю жизнь, по поводу дней рождения.
Она ответила сразу, на фоне работал телевизор.
— Лен, привет. Скажи, ты с Костей связь держишь? Как он там?
— Где — там? — не поняла она.
— На вахте.
Пауза была короткая, но всё в ней уместилось.
— Вер, ты чего. Его тридцать первого марта закрыли. Я думала, вы знаете, вы же адвоката нанимали.
Я слушала, как у неё за спиной кто-то в телевизоре смеётся.
— Я туда не езжу, — добавила Лена уже жёстче. — У меня Мишка на руках и работа. Пусть Юлик ездит, он у нас старший брат.
Юликом Джулиана называли только во дворе и только те, кто знал его с семи лет.
В двенадцать я ушла на смену. В прививочном кабинете в тот день было тридцать восемь человек, из них одиннадцать плачущих, и я делала всё правильно, потому что руки у меня давно живут отдельно от головы. К вечеру у меня в голове осталась одна фраза: тридцать первого марта. Полгода.
Джулиан пришёл в восьмом часу. Я поставила телефон перед ним на стол.
— Привезли утром. Мужчина, таксист.
Он выдохнул так, как выдыхают, когда с человека снимают что-то тяжёлое, и потянулся к нему.
— Я не смотрела, — сказала я. — Ни разу не разблокировала.
— Вер, спасибо. Я вчера чуть не поседел.
— Он нашёл его на скамейке у изолятора на Красноглинском. Вчера в три часа дня.
Джулиан сел на табурет, не сняв куртку. Он у меня никогда не кричит, не бьёт кулаком по столу, не хлопает дверями. Он просто становится очень тихим и очень медленным, и это всегда хуже крика.
— Костя с тридцать первого марта в СИЗО, — сказала я. — Я разговаривала с Леной.
— Да.
— Полгода, Джулиан.
— Да.
Он снял наконец куртку, повесил её на спинку, и по этому движению я поняла, что он не будет ничего придумывать. Он и не умел.
— Ты сказала после того случая с деньгами, что он больше не войдёт в эту квартиру, — проговорил он, глядя в стол. — Ты сказала это при мне и при нём. Я не хотел, чтобы всё началось заново.
— Он и не входил. Я его в дом не звала. Но я твоя жена, а не соседка по площадке.
— Я знаю.
— Что он сделал?
Джулиан рассказал коротко, потому что подробностей и не было: драка у бара на Ставропольской, ночь, четверо, Костя ударил человека, тот упал затылком о бордюр. Перелом основания черепа. Мужчину зовут Сергей Токарев, сорок один год, сварщик. Он выжил. Правая рука работает плохо, речь медленная, вторая группа инвалидности. Костя сидит по сто одиннадцатой, часть первая. Суд назначен на ноябрь.
Я слушала и думала о человеке, которого никогда не видела, и о его затылке, и о бордюре.
— Адвокат сколько взял? — спросила я.
— Триста.
Мы копили одиннадцать лет. Не героически, по чуть-чуть, с моих смен и с его премий: сначала на машину, потом уже просто «на дом». Мы хотели уехать в Липовку, туда сорок минут от города, и там был участок с двумя старыми яблонями, который мы смотрели трижды и на который я мысленно поставила крыльцо. Деньги лежали на его вкладе, потому что процент был выше и потому что я никогда туда не лезла. Один миллион двести сорок тысяч в марте.
— Сколько там осталось? — спросила я.
Он молчал долго. Я успела посчитать сама, и всё равно ошиблась.
— Сто девяносто.
Я встала и включила воду, просто чтобы в кухне был какой-то звук. Потом выключила.
— На что?
И тогда он рассказал про Романа.
Роман Токарев — старший брат потерпевшего. Он сам вышел на Джулиана в апреле, приехал к офису, разговаривал спокойно, по-мужски. Объяснил, что Серёга без работы, что нужна реабилитация, что семья зла, но зло можно превратить в договорённость: если потерпевшая сторона напишет, что претензий не имеет и просит не наказывать строго, парню дадут условно. Только всё это должно быть без расписок и без переводов, «иначе это уже другая статья и у вас же самих будут проблемы».
Триста тысяч в апреле. Двести пятьдесят в июне. Сто пятьдесят в августе. Наличными, в машине, на парковке у «Магнита» на Ново-Вокзальной.
— Он показывал переписку с юристом, — сказал Джулиан. — Он говорил, что иск отзовут.
— Какой иск?
— Гражданский. Роман сказал, что это формальность, что он его снимет перед судом.
Я смотрела на своего мужа, которому сорок два года, который двадцать лет считает нагрузки на лебёдки и не подписывает ни одной бумаги, не прочитав её дважды, и не понимала, как в одном человеке помещаются эти две вещи.
— Ты хоть раз с самим Сергеем говорил?
— Нет. Роман сказал, что Серёге нельзя волноваться.
В субботу мы поехали к адвокату. Игорь Леонидович принимал в маленьком офисе в бизнес-центре на Гагарина, где пахло чужим кофе и работал вентилятор, хотя на улице было плюс девять. Он выслушал меня, не перебивая, потом полистал дело.
— Давайте по порядку. При тяжком вреде здоровью примирение дело не прекращает. Это не та категория. Заявление потерпевшего, что он не имеет претензий, суд учтёт, но это не гарантия ничего.
— Мой муж полгода платил именно за это.
— Ваш муж мне об этом не говорил. — Адвокат посмотрел на Джулиана без осуждения, устало. — Возмещение вреда — да, это смягчающее обстоятельство, серьёзное. Только оно должно быть подтверждено. Расписка, перевод, справка. У вас есть хоть что-нибудь?
— Нет, — сказал Джулиан.
— Тогда для суда этих денег не существует. — Он перевернул лист. — И вот ещё. Гражданский иск от потерпевшего в деле есть. Девятьсот тысяч. Заявлен в июле и никуда не делся.
В июле. Между второй передачей денег и третьей.
Джулиан на обратном пути молчал до самого моста, а потом сказал, что Роман, наверное, не успел, что там юрист какой-то тянет, что надо просто встретиться и поговорить.
— Я поеду к Токаревым, — сказала я.
— Не надо. Ты всё испортишь.
— Что именно я испорчу?
Он не ответил.
Они жили в Ленинском районе, в пятиэтажке за трамвайным кольцом, третий этаж, дверь, обитая коричневым дерматином. Открыла Оксана — невысокая, лет тридцати восьми, в форменной жилетке «Магнита», видимо, только со смены.
Я сказала, кто я. Она не пустила меня дальше порога секунд десять, потом всё-таки отступила.
Сергей сидел на кухне у окна. Он попытался встать и подать мне руку, и я успела заметить, что правая у него лежит на колене, как чужая, и что он подал левую. Говорил он медленно, подбирая слова, будто каждое надо было сначала найти.
— Здрав-ствуйте, — сказал он. — Вы… из соцзащиты?
— Она жена того, чей брат, — сказала Оксана. Не зло. Просто чтобы он понял.
Сергей кивнул и отвернулся к окну.
Я спросила про деньги. Я спросила прямо, потому что ходить вокруг было бы издевательством.
Оксана вытерла руки о полотенце и сказала:
— Сто тысяч. В апреле. Рома привёз, сказал — всё, что удалось выбить. Больше ничего не было.
— Сто.
— Сто. Я на них взяла ходунки, коляску прокатную и заплатила за массажиста, который потом сказал, что нам нужен нормальный центр, а не он. — Она смотрела мне в глаза. — Вы что, хотите сказать, что давали больше?
— Семьсот. Тремя частями. Апрель, июнь, август.
В кухне было слышно, как в трубе идёт вода у соседей сверху.
— А иск? — спросила я. — Девятьсот тысяч.
— Я подписывала бумаги. Рома возил в юрконсультацию, я подписывала. Сумму он сам называл, я не спорила. — Она вдруг села, будто у неё кончились ноги. — Уходите, пожалуйста. Мне сейчас Серёгу кормить.
Я вышла на площадку. Она догнала меня уже на втором пролёте, перегнулась через перила.
— В апреле сто тысяч, — сказала она сверху. — Больше ничего не было. Запомните, чтобы потом не переспрашивали.
Роман работал в автосервисе на Заводском шоссе. Мы приехали туда вдвоём, в четверг, после работы. Джулиан всю дорогу держал руль так, что у него белели костяшки, а разговаривать со мной он в те дни почти перестал.
Роман вышел к нам в бокс, вытирая руки ветошью. Крупный, спокойный, лет сорока пяти, с очень внимательными глазами. Он даже не изобразил удивления.
— Я всё отдал, — сказал он, выслушав. — Оксанка вам наговорит. Она меня после мая ненавидит, я ей сказал, что Серёгу надо в интернат оформлять, если она не тянет.
— Семьсот тысяч, — сказал Джулиан. — Ты в машине их считал при мне.
— Считал. И отдал. Свидетелей нет, бумаг нет. — Он бросил ветошь на верстак. — Хочешь — иди в полицию. Заяви. Расскажешь им, за что ты мне наличку в пакете передавал. Про то, что покупал у потерпевшего показания. Тебе интересно, чем это кончится?
Джулиан шагнул к нему, и я взяла его за рукав. Не потому что испугалась драки, а потому что я стояла и видела, как эти двое торгуются за приговор моему деверю, и мне было физически плохо.
— Ещё триста — и Серёга напишет что надо, — сказал Роман уже мягче, почти по-дружески. — Полгода прошло, у судьи настроение бывает разное. Триста, и я всё улажу.
Мы вышли на улицу. Начинался дождь, мелкий, октябрьский.
— Октавию продам, — сказал Джулиан, глядя куда-то на ворота сервиса. — Возьмут за семьсот, если быстро. И кредит на двести.
— Нет.
— Вер.
— Нет. Ни рубля ему больше. Ни машины, ни кредита, ни моей зарплаты.
Он повернулся ко мне, и лицо у него было такое, какого я за двадцать лет не видела.
— Ему дадут срок. Реальный. И это будет на тебе.
Я могла бы сказать в ответ многое. Про Липовку, про яблони, про то, что он полгода отдавал наши деньги человеку, которому даже брат не верит. Но я стояла под дождём у автосервиса и понимала, что если сейчас начну считать обиды, то мы будем считать их до пенсии.
— На мне будет то, что я решу сама, — сказала я. — А на тебе то, что ты решишь сам. Пойдём, я замёрзла.
Дома мы прожили четыре дня почти молча. Он спал на своей стороне кровати, вставал в шесть, уходил. Я ходила на смены, кололась, оформляла карты, дважды забыла поужинать.
На пятый день я снова поехала в Ленинский.
Оксана открыла и не удивилась.
— Я не за примирением, — сказала я с порога. — И не просить.
Я работаю в поликлинике двадцать один год. Я не юрист и не богатая женщина, но я знаю, как выглядит человек, которого выписали с диагнозом и оставили одного, и знаю, что в этой стране половина положенного не приходит сама, а вытаскивается руками. Я села к ним на кухню и три часа разбиралась, что у них есть. Оказалось, что ИПРА оформлена наспех, технические средства в ней не прописаны, направление на реабилитацию Сергей получал один раз, весной, и они его потеряли между двумя больницами.
— В центре на Полевой есть отделение по ОМС, — сказала я. — Я узнаю, кто там сейчас заведует, и как записаться. И невролога вам нужно менять, ваша участковая уходит в декрет.
— Мне ваша помощь зачем? — спросила Оксана. — Чтобы вам полегче стало?
— Мне не станет легче. Но Сергею нужна рука.
Она долго молчала.
— Пятнадцать тысяч в месяц, — сказала я. — Переводом на его карту, с назначением платежа, через адвоката, с распиской. Больше мы не потянем, у нас осталось сто девяносто, и половину из них я отдам сразу.
— Я не буду писать, что претензий нет, — сказала Оксана. — И иск не отзову.
— Не пишите.
Она встала, налила себе воды из-под крана, выпила.
— Я Роме сказала. Про семьсот. — Голос у неё был ровный. — Он теперь у нас не появляется. Серёга его звал в воскресенье, он не приехал.
В ноябре был суд. Районный, зал номер двенадцать, батареи топили так, что все сидели в расстёгнутых куртках.
За неделю до заседания Костя передал через адвоката просьбу: продать машину и отдать Роману триста, потому что «иначе брат меня закопает». Джулиан приехал вечером домой, сел на тот же табурет и сказал:
— Я ему передал, что денег нет.
— И что он?
— Сказал, что я всегда был удобным. — Джулиан помолчал. — И что это ты меня переделала.
Он сказал это без обвинения, просто повторил чужие слова, и мне стало понятно, что он их повторяет не мне, а себе.
В зале Костя стоял за стеклом, худой, стриженый, в спортивной кофте, и был похож на восемнадцатилетнего. Он признал вину. Он сказал Сергею через весь зал: «Серёг, извини меня», и Сергей медленно кивнул, не поворачивая головы. Я не знаю, было ли это раскаянием или последним, что у Кости оставалось из возможных ходов. Я до сих пор не знаю, и Джулиан, по-моему, тоже.
Дали два года восемь месяцев общего режима. Иск удовлетворили частично: четыреста тысяч морального вреда с Константина Мещерякова.
Роман на суд не пришёл. Оксана сидела в первом ряду одна и после приговора вышла первой.
Долг присудили Косте. Платить, конечно, будет Джулиан — из колонии Костя за три года не вышлет и десяти тысяч. Мы посчитали на кухне: пятнадцать в месяц Токаревым, плюс передачи, плюс адвокат по апелляции, от которой Джулиан в итоге отказался. Октавию он всё-таки продал в декабре, но не Роману, а соседу с четвёртого этажа, и деньги ушли в счёт иска, официально, платёжкой, с моей подписью на копии.
По субботам он теперь ездит с бывшим напарником на частные заказы, ставит домофоны и приводы в старых подъездах. Возвращается в девятом, руки в масле, ест стоя.
Участок в Липовке продали в конце октября. Я увидела это случайно, объявление ушло из избранного. Яблони, наверное, спилят, они старые и мешают ставить дом ближе к дороге.
Вчера он пришёл и выложил на стол деньги за две субботы, мятые, тысячами.
— Пятнадцать в этом месяце наберём? — спросил он.
— Считай сам, — сказала я. — Я потом проверю.
Он придвинул бумажки к себе и стал раскладывать их по три, шевеля губами.
