Я долго смотрела на золотистый конверт в его руке. Бумага была плотной, дорогой, с тиснением — такой обычно стараются доказать не любовь, а победу.
— Ты правда думаешь, что я приду? — спросила я.
Артем улыбнулся той самой улыбкой, из-за которой когда-то казался уверенным мужчиной, а теперь выглядел просто жестоким.
— Думаю, тебе полезно увидеть, как выглядит счастливая женщина рядом со мной. Я взяла приглашение. Не потому, что собиралась плакать в углу банкетного зала. А потому, что в тот момент во мне что-то тихо щелкнуло. Не сломалось — наоборот, встало на место.
В день свадьбы я надела темно-синее платье, то самое, которое купила после развода и ни разу не осмелилась надеть. Волосы собрала мягкой волной, губы накрасила красным — не для него. Для себя. В зеркале на меня смотрела женщина, которую пытались убедить, что она неполноценна. Но она почему-то все еще стояла. Дышала. И даже улыбалась.
В ресторане было шумно. Цветы, шампанское, белые скатерти, счастливые гости. Артем увидел меня сразу. Его взгляд скользнул по моему платью, по прямой спине, по спокойному лицу — и улыбка на секунду дрогнула.
Рядом с ним стояла невеста. Юная, хрупкая, с округлившимся животом и глазами, в которых было слишком много тревоги для «самого счастливого дня». — О, ты пришла, — громко сказал Артем, чтобы слышали окружающие. — Смело. Я думал, не выдержишь.
Несколько человек обернулись. Я поставила подарок на стол. — Ты же очень просил, — спокойно ответила я.
Его мать, Валентина Петровна, смерила меня взглядом. В браке она называла меня «бедной девочкой» таким тоном, будто это диагноз.
— Надеюсь, ты не устроишь сцену, — прошипела она, наклоняясь ко мне. — Сцены сегодня не мои, — сказала я.
И оказалась права...
Тосты начались минут через сорок, когда гости уже разогрелись и перестали следить за лицами. Микрофон взяла Валентина Петровна — в блузке с люрексом, с той самой прямой спиной, которой она восемь лет измеряла мою.
— Я двадцать девять лет ждала этого дня, — сказала она в зал. — Не свадьбы. Внука.
Зал одобрительно загудел. Кто-то стукнул вилкой по бокалу.
— Настенька, деточка, я тебе так скажу: ты не думай ни о какой учёбе, ни о какой работе. Детскую мы уже освободили, я старый диван вынесла. Я сама с малышом буду, я двоих поднимала. А ты потом доучишься, если захочешь.
Я смотрела на невесту. Она стояла с бокалом сока, и рука у неё была не то чтобы дрожащая — просто слишком крепко сжатая. Артем что-то шептал ей на ухо, улыбаясь в сторону гостей.
И тогда она наклонилась к микрофону, который мать держала в руке, и сказала негромко, но отчётливо:
— Валентина Петровна. Я рожаю не вам.
Стало смешно. Не мне — гостям. Они засмеялись тем неровным смехом, которым люди прикрывают неловкость: мол, ах, беременные, гормоны, ну надо же. Валентина Петровна улыбнулась, как улыбается человек, который всё запомнил.
А Артем взял Настю за руку выше локтя и повёл к дверям в коридор. Он держал её так, как держат чемодан на вокзале, — не грубо, а по-хозяйски. Я знала это движение. У меня от него оставались синяки не на коже, а где-то под ней, там, где хранится представление о себе.
Я поставила бокал и пошла за пальто.
В гардеробе пахло чужими духами и мокрым асфальтом с улицы. Настя вышла оттуда же, из коридора, одна, и остановилась, увидев меня.
— Ты Лена, — сказала она. Не спросила.
— Я Лена.
Она смотрела на меня без ненависти. Совсем без. Мне это почему-то было неприятнее, чем если бы она торжествовала.
— Он с тобой тоже... — она не нашла слова и махнула рукой в сторону зала.
— Так — это как?
— Никак. — Она отвернулась. — Забудь.
Я взяла свой плащ с крючка и, уже застёгиваясь, сказала:
— Восемь лет. Со мной так было восемь лет. Просто, знаешь, потихоньку.
И ушла. Без красивого разворота в дверях, без последнего взгляда. Дома сняла синее платье, повесила его на плечики и целый вечер мыла холодильник, хотя он был чистый.
Три недели я о них не думала. Ну, почти.
Настя позвонила в четверг вечером, когда я стояла в очереди на кассе с пачкой пельменей.
— Это Анастасия. Я номер в его телефоне нашла. Ты у него в чёрном списке.
— Логично.
— Мне надо поговорить. Не по телефону.
Я могла сказать «нет». Мне тридцать четыре года, я взрослая женщина, я больше года училась не оглядываться в сторону этой семьи. Но во мне сидело что-то мелкое и жадное — не жалость, а любопытство пополам с тем самым тёмным удовольствием, которое я себе не разрешала называть. Хотелось послушать, как оно у них там.
Мы встретились в субботу в кафе у рынка, где стулья липнут к рукам. Настя пришла в куртке, которая уже не сходилась на животе, и заказала морс.
— Мне двадцать четыре, — сказала она зачем-то. — Я на четвёртом курсе, заочно, экономика.
— Поздравляю.
— Не с чем. — Она помолчала. — Слушай. Я тебя не сюда позвала, чтобы плакаться. Мне надо понять одну вещь. Квартира, где мы живём, — она чья? Его мамы?
Я даже не сразу сообразила, что она спрашивает по существу.
— Полностью её. Артем прописан, но доли у него нет. Он всегда говорил, что мать перепишет, но она не переписала. Мы с ним, когда разводились, продавали свою двушку — она мне остаток за неё вернула частями, чтобы, как она сказала, «не разорять сына».
— Понятно, — сказала Настя, и я увидела, как она это куда-то у себя внутри записывает.
— Ты за этим меня и позвала?
— И за этим тоже.
Она поболтала трубочкой в стакане и вдруг спросила:
— А ты правда аборт сделала?
Я поставила чашку. Аккуратно, за ручку.
— Что?
— Он сказал, что ты не хотела ребёнка. Что ты сделала аборт втихаря, а потом, когда он узнал, ушла сама. Что он два года пытался тебя вернуть.
Пельмени, помню, я в тот вечер так и не разморозила.
— Два года мы обследовались, — сказала я. — Сначала меня по кругу, потом наконец его. У меня эндометриоз и спайки, шансы были маленькие, но были. Врач сказал: ЭКО. Артем сходил на одну консультацию, посидел, послушал про протоколы, а в машине сказал: «Я не собираюсь размножаться в пробирке, я тебе не подопытный». Через семь месяцев он ушёл. Сказал, что не может всю жизнь смотреть на женщину, которая напоминает ему о неудаче.
Настя молчала.
— Я не делала аборта, — добавила я. — Я вообще не была беременна. Ни одного раза. Тебе теперь легче?
— Нет, — честно ответила она.
Я заплатила за свой чай и за её морс, потому что у неё в кошельке лежала одна карта, и я знала, чья.
О том, что мы виделись, Артем узнал через неделю. Не знаю, как — может, Настя сама сказала, в ссоре люди говорят самое ненужное. Он приехал ко мне на работу, в контору на втором этаже торгового центра, где я веду бухгалтерию трёх мелких фирм.
Вошёл без стука, в расстёгнутом пальто, красивый, злой.
— Ты что делаешь? — спросил он с порога.
Наташа из соседнего кабинета сразу нашла себе повод пройтись с чайником мимо открытой двери.
— Считаю НДС.
— Не паясничай. Ты зачем к ней лезешь? Тебе своего не хватило? — Он подошёл к столу и упёрся в него костяшками. — Ты не смогла родить — ладно, это природа, я тебя не виню. Но зачем ты мне-то всё портишь?
— Артем, ты сам меня пригласил.
— Я пригласил тебя посмотреть, а не работать с моей женой!
Он это сказал громко. Так громко, что в коридоре стало очень тихо, а потом кто-то кашлянул.
— Уходи, — сказала я. — У меня квартальный.
— Ты жалкая, — сказал он уже от двери, и это было почти вежливо для него. — Ты просто хочешь, чтобы у меня тоже не получилось.
Он ушёл, а я минут двадцать сидела и смотрела в одну ячейку. Потому что в этой фразе была не вся правда, но и не только ложь. Я действительно хотела, чтобы у него не получилось. Хотела, и стыдилась, и всё равно хотела.
Директор вечером сказал мне, что «личные вопросы решаем не в офисе, у меня тут клиенты ходят». Я сказала: да, конечно. И это было первое, что я потеряла в этой истории, — не много, но неприятно.
Сергей приехал за мной в семь. Он ждал у входа, прислонившись к своей «Октавии», в куртке, пропахшей автосервисом, и держал в руках пакет с помидорами, потому что я утром написала, что хочу салат.
— Мне Наташка сказала, к тебе муж приходил, — сообщил он в машине.
— Бывший.
— Я так и понял, что не текущий. — Он выехал на проспект. — Всё нормально?
— Всё нормально.
Он посмотрел на меня. Сергею тридцать восемь, он не выясняет, он ждёт. Мы вместе с прошлого сентября, и за это время я успела узнать его трёх сестёр, семерых племянников, дачу с рукомойником и то, что он ни разу не был женат «нормально, по-человечески», и что ему это, кажется, важно.
Я ему ничего не рассказала. Ни про Настю, ни про диагноз, ни про то, зачем Артем приезжал. Соврала, что бывший требовал какие-то справки по проданной квартире. Он кивнул и включил радио.
Настя позвонила в ночь на двадцать восьмое февраля, в начале двенадцатого.
— Ты можешь приехать? Я на Кировской, у подъезда.
Я приехала. Она стояла с сумкой, в чужой мужской куртке поверх пальто, потому что своё пальто уже не сходилось. Плакала спокойно, без всхлипов, — так плачут, когда уже устали.
В машине рассказала: поругались из-за коляски. Не из-за коляски, конечно. Валентина Петровна купила коляску, огромную, «как у людей», и поставила в комнате, потому что «в коридоре украдут». Настя сказала, что хотела бы сама выбрать. Артем сказал, что она в этом доме вообще-то никто и живёт из милости. Валентина Петровна сказала, что зря они не подождали, что «ребёнок — это святое, а девка попалась с характером».
Она прожила у меня в однушке два дня. Спала на моём диване, а я на матрасе на полу. Мы ели пельмени и смотрели какое-то кулинарное шоу, и она смеялась, и я поймала себя на том, что мне это нравится — не её беда, а то, что в квартире кто-то есть.
На третий день утром она сидела на кухне, застёгивала сумку и не смотрела на меня.
— Я поеду.
— Куда?
— Домой.
— Настя. Тебе рожать через месяц. Ты понимаешь, что там будет после родов? Она заберёт ребёнка себе. Не в смысле украдёт — она просто будет всегда стоять между тобой и им, и ты через год не сможешь ему кашу сварить без её разрешения.
— Он отец, — сказала Настя. — Я не хочу, чтобы мой сын потом спрашивал, почему я его увезла.
— Он тебя за локоть на собственной свадьбе тащил.
— Ты его не вернёшь, если я уйду, — сказала она вдруг. Тихо, без злобы, просто как факт, который давно лежал на столе.
Я взяла её чашку и поставила в раковину сильнее, чем надо было.
— Ну и оставайся, — сказала я. — Оставайся, рожай, живи в её квартире, слушай про люрекс. Мне-то что.
Она ушла. И я, тридцатичетырёхлетняя разумная женщина, весь вечер придумывала, что я ей должна была сказать вместо этого, и не придумала ничего лучше.
Миша родился двадцать девятого марта. Настя прислала фотографию — красное сморщенное лицо в белой пелёнке — и подпись: «3140, всё хорошо».
Я не ответила восемь дней. Не могу нормально объяснить почему. Смотрела на эту фотографию раз двадцать, а написать «поздравляю» не получалось: рука не шла. Потом написала. Она поставила сердечко.
Валентина Петровна пришла ко мне в конце апреля. Сама. Позвонила в дверь моей однушки в субботу утром, когда я в старых джинсах отдирала от балкона рассохшийся линолеум.
— Пустишь? — спросила она.
Я пустила. Она села на табурет в прихожей, не разуваясь, и я впервые заметила, что она стала меньше. Не постарела даже — сдулась.
— У тебя тут тесно, — сказала она.
— Зато моё.
Она пожевала губами.
— Она собирается уезжать. В Кинешму, к матери. Говорит — на лето, но я же не дура, я вижу, как она вещи складывает. Она Мишу увезёт.
— Это её сын.
— И мой внук! — Валентина Петровна повысила голос и сама себя оборвала. Помолчала. — Артем работу поменял, ездит в Тверь на вахту, две недели через две. Он их и не видит почти. Она с ним не разговаривает, только «дай денег». Лена. Ты же взрослая женщина. Поговори с ней. Она тебя слушает, я знаю, она про тебя говорила.
— Что говорила?
— Что ты единственная, кто ей ничего не приказывал.
Вот это, признаюсь, попало.
— Валентина Петровна, я вам не помогу.
Она подняла на меня глаза и сказала — не злобно, а с какой-то ужасной простотой:
— Ты же понимаешь, каково это. Хотеть ребёнка и не получить. Ты одна тут и понимаешь.
Восемь лет она называла меня «бедной девочкой» тем тоном, которым ставят диагноз. И теперь пришла, чтобы этот диагноз использовать как общий язык.
— Понимаю, — сказала я. — Поэтому и не помогу.
Она поднялась, поправила сумку на локте.
— Я думала, ты добрее.
— Я тоже так думала.
Она ушла, а я вернулась на балкон и до вечера драла линолеум, и вечером у меня были ободраны все костяшки.
Сергею я рассказала всё в мае, в машине, на обочине возле поворота на его дачу, куда мы ехали сажать сестрину картошку. Рассказала не потому, что созрела, а потому, что он спросил, поедем ли мы летом в Анапу «с Иркой и мелкими», и я услышала в его голосе, как он это всё уже расставил по местам на много лет вперёд.
Я говорила минут десять. Про диагноз, про протоколы, про Артема, про свадьбу с золотым конвертом, про Настю на моём диване, про Валентину Петровну на табурете. Сергей слушал, глядя вперёд, на шлагбаум у переезда.
— Значит, детей, скорее всего, не будет, — сказал он наконец.
— Скорее всего. Есть варианты, но они дорогие, и они не гарантия.
Он побарабанил пальцами по рулю.
— А чего ты полгода молчала?
— Боялась.
— Меня?
— Что ты нормально к этому отнесёшься и уедешь через год.
Он завёл машину, доехал до дачи, разгрузил рассаду, отработал шесть часов на картошке с шутками про мою «городскую лопату», а в воскресенье вечером высадил меня у подъезда и сказал:
— Я на неделю к матери в Калязин. Она просила крышу.
Крышу он просил у матери, я думаю, сам. Не звонил четыре дня. Я за эти четыре дня успела дважды похоронить наши отношения, один раз сходить в парикмахерскую и один раз купить билеты в Кинешму, а потом вернуть их.
На пятый день он приехал вечером, небритый, и стоял у меня в прихожей, где неделю назад сидела Валентина Петровна.
— Я не буду тебе врать, что мне всё равно, — сказал он. — Мне не всё равно. Я семерых племянников на закорках катал, я себе всё это... ну, представлял. И я не знаю пока, как я буду с этим через десять лет.
— Понятно.
— Ты дослушай, я плохо соображаю, когда сразу всё. — Он потёр лицо. — Я в Калязине неделю думал не про детей, а про то, что ты мне полгода врала про справки. Вот это мне обидно. А остальное... остальное я не знаю. Но я знаю, что я неделю жил у матери и всё время хотел домой, а дом у меня почему-то тут, на четвёртом этаже без лифта.
Он не сказал ничего красивого. Слава богу.
Настю я увидела двенадцатого июня, случайно, у пригородных касс. Я приехала за Сергеевой племянницей, которую надо было встретить с электрички, и стояла под расписанием, и мимо провезли коляску.
— Лена?
Она была загорелая, коротко стриженная, в футболке. Миша спал, накрытый марлей от солнца. Рядом стояли две сумки и коробка, перевязанная скотчем.
— Уезжаешь, — сказала я.
— На лето, — ответила она и посмотрела мне в глаза так, что стало ясно: до сентября она вернётся только за оставшимися вещами. — У мамы дом, огород, она в садике работает, меня возьмут туда же нянечкой, а с января я на диплом выйду.
— А он?
— Он деньги переводит. Пятнадцать тысяч. — Она пожала плечами. — Пусть переводит.
Мы помолчали. Миша во сне двинул кулаком.
— Лен, — сказала она. — Ты мне очень помогла тогда, в феврале. Правда. Но ты мне больше не звони, хорошо? Ты хорошая, только когда ты рядом, я про него всё время думаю. А мне надо перестать.
Я кивнула. Что тут скажешь. Меня отставили, как отставляют костыль, и я, честное слово, простояла у этих касс лишние десять минут, чувствуя себя куда более пустой, чем ожидала.
Артем позвонил в тот же вечер, около десяти. Я как-то сразу поняла, что это он, хотя номер был незнакомый.
— Она тебе звонила? — спросил он без здравствуй.
За его спиной было слышно телевизор и голос матери, которая что-то говорила про творог.
— Нет.
— Врёшь.
— Артем, она уехала в Кинешму. Ты в курсе?
Он молчал секунды три. И в этой паузе я услышала всё, чего мне за прошлый год так хотелось услышать: он не знал. Не он мне сообщал новость — я ему.
— Ты довольна? — сказал он наконец.
Я подумала честно, как перед своим человеком.
— Нет, — сказала я. — Не особо.
И положила трубку, пока он не начал говорить снова. Номер я потом заблокировала — не из мести, просто чтобы не поднимать, если позвонит в следующем декабре.
В июле мы неделю жили на даче у Ирки, Сергеевой средней сестры. Там было шумно, семеро детей на четверых взрослых, все орали, кто-то постоянно тонул в бочке, а вечером играли в карты на семечки. Я варила ведро компота и была за старшую по бинтам и зелёнке.
На третий день Ирка, вытирая руки о фартук, сказала мне через плечо, буднично:
— Серёга говорит, вы осенью с квартирами что-то решать будете.
— Может быть.
— Ну и правильно. У него-то вечно бардак.
Вечером я сидела на ступеньках террасы, и младший Иркин, Костик, четырёх лет, залез ко мне на колени с недоеденным пряником, потому что я была ближе всех к свету, и уснул прямо так, тяжело и неудобно, придавив мне обе ноги.
Сергей вышел с крыльца, посмотрел на нас и полез в карман за сигаретами.
— Занесу?
— Погоди, — сказала я. — Пусть посидит.
