Семилетний Лукас произнёс эти слова настолько спокойно, что сначала его учительница не поняла их истинного смысла. — Что ты сказал, Лукас? — переспросила миссис Картер.
Мальчик опустил голову и натянул рукава рубашки ещё ниже. — Бабушка каждую ночь связывает мне руки.
Другие дети продолжали шуметь в классе, но для миссис Картер всё внезапно стихло. Она посмотрела на запястья мальчика. Из-под рукавов виднелись красные следы.
— Зачем она это делает? Лукас взглянул на дверь класса, словно боялся, что кто-то может их услышать.
— Она говорит, что, если этого не сделать, случится что-то плохое. — Тебе больно?
Мальчик несколько секунд молчал. — Иногда. Когда я пытаюсь освободиться, бабушка держит меня и говорит, чтобы я не открывал глаза.
Услышав это, миссис Картер поняла, что не может просто задать мальчику ещё несколько вопросов, а затем отправить его домой. Последние шесть месяцев Лукас жил со своей бабушкой Маргарет. Его родители погибли в автомобильной аварии, и Маргарет стала его единственным опекуном.
Женщина всегда приходила в школу в одном и том же тёмном пальто. Она редко разговаривала с учителями или другими родителями. Каждый день она ждала у школьных ворот, крепко брала Лукаса за руку и быстро уходила вместе с ним.
За последние несколько недель поведение мальчика тоже изменилось. Он часто засыпал на уроках, отказывался сидеть возле окон и вздрагивал, когда кто-нибудь случайно прикасался к его запястьям.
Однажды миссис Картер спросила, почему он такой уставший. — Бабушка по ночам сидит возле моей кровати и наблюдает за мной, — ответил Лукас.
Тогда учительница решила, что после смерти родителей мальчика Маргарет просто сильно переживает за внука. Но теперь эти слова приобрели совершенно иной смысл.
В тот же день миссис Картер сообщила обо всём директору школы. Службу защиты детей и полицию немедленно уведомили. Они решили посетить дом Маргарет тем же вечером.
После окончания занятий бабушка, как обычно, ждала у школьных ворот. Она заметила тревогу в глазах миссис Картер и на несколько секунд замерла.
— Что-то случилось? — спросила Маргарет. — Нет. Просто сегодня Лукас выглядит очень уставшим.
Бабушка посмотрела на мальчика. На её лице появился страх. — Прошлая ночь снова была тяжёлой, — прошептала она. — Что именно было тяжёлым?
Маргарет не ответила. Она взяла Лукаса за руку и быстро ушла. Её поведение лишь усилило подозрения учительницы. В одиннадцать часов вечера миссис Картер стояла перед старым домом Маргарет вместе с двумя полицейскими и сотрудницей социальной службы.
За занавеской единственного освещённого окна на втором этаже двигалась чья-то тень.
Они несколько раз постучали в дверь, но никто не ответил. Затем из дома донёсся глухой удар. Через несколько секунд наверху послышался приглушённый крик мальчика: — Бабушка, отпусти меня!
Руки миссис Картер задрожали. Один из полицейских снова постучал, на этот раз намного сильнее. — Откройте дверь! Полиция!
Внутри дома послышались торопливые шаги. Что-то упало на пол, а затем Лукас снова закричал: — Я хочу выйти!
Полицейские больше не стали ждать. Они открыли дверь и бросились наверх.
Дверь в спальню мальчика была заперта изнутри. Когда один из полицейских взломал её, открывшаяся перед ними картина заставила всех остановиться.
Лукас лежал на полу. Вокруг его запястий были обмотаны мягкие тканевые ремни. Маргарет стояла рядом на коленях и изо всех сил удерживала мальчика за плечи. Окно спальни было широко открыто.
— Немедленно отойдите от ребёнка! — крикнул полицейский. Маргарет не пошевелилась.
— Пожалуйста, не развязывайте ему руки! — Сейчас же отпустите его! Сотрудница социальной службы попыталась приблизиться, но Маргарет в отчаянии закричала:
— Он не просыпается!
Офицер Рид сделал шаг вперёд и остановился. Мальчик на полу продолжал двигаться, но как-то не так, как двигаются проснувшиеся дети. Глаза Лукаса были открыты. Он смотрел прямо на полицейского и не видел его. Он тянулся к окну.
— Лукас, — позвала миссис Картер от двери. — Лукас, это я.
Мальчик не повернул головы. Он подтянул под себя ногу, приподнялся и всем телом рванулся к подоконнику. Маргарет удержала его за плечи. На её предплечье учительница разглядела длинные свежие царапины.
— Отпустите ребёнка и отойдите к стене, — повторил Рид, но уже тише.
— Отпущу — и он выйдет туда, — сказала Маргарет. — Там крыша пристройки. Она гнилая.
Второй полицейский подошёл к окну и посветил фонарём наружу. Луч упал на покатый железный навес, залитый ночным дождём, и на водосток, оторванный с одного края.
— Мэм, вы открывали окно?
— Это он открыл. Я успела схватить его за рубашку.
Мисс Уокер из социальной службы опустилась на корточki в двух шагах от мальчика, стараясь не приближаться слишком быстро.
— Лукас, — сказала она мягко. — Ты меня слышишь?
Лукас издал длинный, некрасивый, совсем не детский звук — что-то между стоном и криком — и снова забился. Ремни на его руках были широкими, из старой фланели, с узлами, завязанными неумело, но крепко. Кожа под ними покраснела. Маргарет не пыталась его удержать силой, она словно обнимала его сзади, прижимая к себе, и повторяла в его затылок одно и то же:
— Не открывай глаза. Не открывай глаза. Это сон, это только сон.
Прошло, наверное, полминуты. Потом мальчик вдруг обмяк. Он сел на пол, посмотрел на четырёх взрослых в комнате, на разбросанные книжки, на упавший торшер, и спросил обычным сонным голосом:
— Почему у меня в комнате полиция?
Мисс Уокер выпрямилась очень медленно.
— Ты помнишь, что ты сейчас делал?
— Нет. — Лукас посмотрел на свои завязанные руки и, кажется, смутился. — Бабушка, развяжи, пожалуйста. Мне жарко.
Маргарет потянулась к узлам, но офицер Рид сказал:
— Не надо. Мы вызовем скорую, пусть посмотрят руки.
В прихожей внизу свет был выключен, и, пока они спускались, миссис Картер увидела то, чего не заметила, когда вбегала: входная дверь была заперта на два поворотных замка, ключи висели на шнурке возле вешалки, слишком высоко для семилетнего. На кухонном окне вместо одного стекла стоял картон, прибитый мебельными гвоздиками. В коридоре второго этажа поперёк ступеней стояла старая гладильная доска — не украшение, а перегородка.
— Кто разбил стекло? — спросила мисс Уокер.
— В феврале, — сказала Маргарет. — Он спустился на кухню и хотел выйти во двор. Он думал, что там его мама.
Скорая приехала через двадцать минут. Молодой фельдшер осмотрел запястья, посветил Лукасу в глаза, спросил, кружится ли голова, и сказал, что кожа только натёрта, ничего страшного, но ребёнка всё равно надо отвезти в больницу — раз есть вызов полиции, будет и осмотр в приёмном отделении.
Маргарет собрала пакет: пижама, зубная щётка, ночник в виде красного грузовика, тонкая книжка про динозавров.
— Ему нужен свет, — сказала она мисс Уокер. — Совсем в темноте он не спит.
— Хорошо, — ответила та, записывая.
Только у машины Маргарет догадалась спросить:
— А почему вы пришли? Кто вам сказал?
Мисс Уокер посмотрела на миссис Картер. Секунду учительница думала, что можно промолчать.
— Лукас сегодня сказал мне в классе, что вы каждую ночь связываете ему руки, — сказала она.
Маргарет медленно повернулась к внуку. Тот сидел на носилках, свесив ноги, и смотрел в пол.
— Я же просила тебя, — произнесла она, и в её голосе не было ни злости, ни упрёка, только огромная усталость. — Я же просила никому не говорить.
— Вот это, — сказала мисс Уокер, — вы мне потом объясните отдельно.
В больнице ждали до трёх ночи. Лукас уснул на кушетке, свернувшись как маленький, и не проснулся, когда медсестра мазала ему запястья. Маргарет сидела рядом на пластиковом стуле, в том самом тёмном пальто, и держалась за сумку двумя руками.
Миссис Картер купила в автомате два кофе и один поставила перед ней. Маргарет не притронулась.
— Вы решили, что я мучаю ребёнка, — сказала она, глядя перед собой.
— Я решила, что не имею права проверять это сама.
— Правильно решили. — Маргарет впервые посмотрела на неё прямо. — И теперь его увезут.
— Этого никто не говорил.
— Мне шестьдесят девять лет, я живу одна, у меня в доме картон вместо стекла, и я привязываю внука к кровати. — Она произнесла это ровно, как читают список покупок. — Я не глупая, миссис Картер.
Учительница не нашла, что ответить.
В половине четвёртого мисс Уокер вернулась из коридора, где долго говорила по телефону, и села напротив Маргарет.
— Миссис Хейл, я обязана объяснить вам ситуацию. Сегодня Лукас поедет не домой. Мы разместим его во временной семье, пока врачи не выяснят, что с ним происходит, и пока мы не оценим безопасность дома.
Маргарет не закричала. Она только сжала сумку сильнее.
— У него нет никого, кроме меня. Его отец был мой сын. Матери его родители умерли раньше. Он не знает чужих людей.
— Я понимаю.
— Он будет вставать по ночам и у чужих людей.
— Мы предупредим семью.
— Предупредить мало, — сказала Маргарет. — Его надо держать.
— Вот именно этого, — мисс Уокер положила папку на колени, — мы делать больше не будем. Ни вы, ни они.
Наутро миссис Картер пришла в школу, не поспав. Директор мистер Донован выслушал её и сказал, что она действовала точно по протоколу и ей нечего опасаться. Он повторил это трижды, и от третьего раза стало хуже, чем от первого.
В учительской Джанет Прайс, которая вела третий класс и всегда всё знала первой, положила ей руку на плечо.
— Ты правильно сделала. Хотя, конечно, теперь старуха останется одна в этом сарае.
— Он ходит во сне, Джанет. Он лунатик.
— Ну а связывать-то зачем?
Этого миссис Картер и сама не понимала. Она сидела над непроверенными тетрадями и вспоминала, как месяц назад Лукас сказал ей, что бабушка ночами сидит у его кровати и смотрит на него, а она подумала: пожилая женщина тревожится за сироту, — и пошла собирать журнал. Один вопрос, всего один вопрос тогда, и не было бы ни полиции в спальне, ни гладильной доски на лестнице.
Лукаса поселили у Флетчеров, в новом районе за торговым центром. Мисс Уокер честно предупредила их про ночные вставания. Мистер Флетчер, человек обстоятельный, купил на дверь детской вертушку-крючок и лёг спать спокойно.
На четвёртую ночь Лукас открыл входную дверь — снизу, где никаких крючков не было, — и вышел на улицу босиком. Его нашли в двух кварталах от дома, у автобусной остановки, куда его привёл водитель проезжавшей мимо машины. Мальчик стоял и смотрел на расписание. На стопе левой ноги была рассечена кожа — он прошёл по битому стеклу возле магазина. Четыре шва.
Миссис Картер узнала об этом от мисс Уокер, которая позвонила ей сама, чего не обязана была делать.
— Я звоню, потому что вы придёте в пятницу на слушание, — сказала социальная работница. — И потому что вы единственная, кому этот ребёнок что-то рассказал.
— Как он?
— Хромает. Не помнит ничего. Спрашивает, когда домой. — Мисс Уокер помолчала. — Флетчеры отказались. Не потому, что плохие люди. Они просто испугались, что в следующий раз он выйдет на шоссе.
— И что теперь?
— Теперь его положат в клинику на две ночи. С датчиками. Будут смотреть, что происходит с ним во сне. Раньше надо было это сделать, гораздо раньше.
— Она не водила его к врачу?
— Водила. Один раз, в декабре. — Мисс Уокер зашуршала бумагами. — Педиатр дал направление в центр сна. Там очередь и доплата. Она не пошла.
— Почему?
— Спросите её. Мне она не ответила.
Спросить получилось только в четверг, в коридоре социальной службы, где Маргарет ждала своей встречи с куратором. Она сидела на скамейке, всё в том же пальто, и на коленях у неё лежал пакет с яблоками, которые ей, видимо, не разрешили передать.
— Я слышала про его ногу, — сказала она, не поздоровавшись. — Четыре шва.
— Да.
— У чужих людей на первой неделе. А со мной шесть месяцев — и ни одного шва.
— Вы связывали ему руки, Маргарет.
— Мягкой тряпкой. — Она развела ладони, показывая ширину. — Не верёвкой. Я разрезала свою старую ночную рубашку.
Миссис Картер села рядом.
— Почему вы не пошли в центр сна?
Маргарет долго молчала. Мимо прошла женщина с двумя детьми, где-то хлопнула дверь.
— Потому что я знала, что там скажут. — Она смотрела на свои руки. — Дэниел, мой сын, ходил во сне до одиннадцати лет. Отец Лукаса. Вставал, одевался, один раз вышел за калитку в одном башмаке. Моя мать говорила: это семейное, у нас все ходят. Она привязывала Дэниелу руку к спинке кровати шарфом, и он засыпал обратно. К одиннадцати прошло само. Никто не умер, никто не сошёл с ума, врача мы не вызывали ни разу.
— И вы решили, что с Лукасом будет так же.
— Я решила, что знаю, что делать. — Маргарет наконец подняголову. — А в декабре доктор посмотрел на меня и спросил, справляюсь ли я. Не про мальчика спросил. Про меня. Сколько мне лет, живу ли я одна, кто мне помогает. И я поняла: если я приду туда и скажу, что вяжу ему руки, они начнут выяснять, годная ли я бабушка. А кроме меня у него никого нет. Я похоронила сына в сентябре, миссис Картер. Я не могла в декабре сесть перед комиссией и доказывать, что имею право оставить себе последнее, что от него осталось.
— Поэтому вы сказали Лукасу молчать.
— Я сказала ему: не рассказывай в школе, что бабушка вяжет тебе руки, тебя увезут. — Она усмехнулась, коротко и невесело. — Ребёнок семи лет. Он и рассказал. Первой же учительнице.
Слушание в суде по семейным делам оказалось непохожим на то, что миссис Картер представляла. Не было ни зала, ни присяжных — небольшая комната, судья в свитере под мантией, стопки папок, кулер. Мисс Уокер читала отчёт: результаты исследования сна, заключение врача, акт осмотра дома, эпизод у Флетчеров.
Врач говорил недолго. Он сказал, что у Лукаса ночные пробуждения с двигательной активностью и выраженным страхом, что это не эпилепсия, что подобное бывает у детей и часто проходит с возрастом, но у Лукаса всё усилилось после гибели родителей и — отдельно — от постоянного недосыпа. Ребёнок боится ложиться, спит мало, а чем меньше он спит, тем чаще встаёт.
— И ещё, — добавил он, — фиксация конечностей в таком состоянии опасна. Ребёнок в этот момент не понимает, что происходит. Ограничение движения усиливает панику. Он вырывается сильнее и получает травмы именно от сопротивления. Следы на руках мальчика — от его собственных рывков, не от давления.
Судья спросил Маргарет, знала ли она об этом.
— Нет, — сказала Маргарет. — Я думала, что держу его. Я не думала, что мешаю.
Потом спросили миссис Картер. Она рассказала про класс, про рукава, про красные следы. Про то, что месяцем раньше мальчик говорил ей о бабушке, которая сидит ночами у кровати, и что она не придала этому значения. Про то, что Маргарет запретила ребёнку говорить в школе.
— Вы считаете, что она опасна для мальчика? — спросил судья.
Миссис Картер подумала о картоне на кухонном окне, о гладильной доске на лестнице, о царапинах на предплечье женщины, о четырёх швах на детской ступне.
— Я считаю, что она шесть месяцев делала это одна и никому не сказала. И что если её оставить одну ещё на шесть месяцев, будет то же самое.
Маргарет посмотрела на неё через комнату. Ничего не сказала.
Решение вынесли в тот же день. Лукас возвращается к бабушке — под наблюдением службы, на шесть месяцев. Условия перечислили пунктами, и Маргарет слушала их, кивая на каждом, как школьница: спальню перенести на первый этаж; на окна поставить ограничители; на входную двере — сигнальный датчик; никаких ремней, никакой фиксации, ни фланелевых, ни каких-либо иных; наблюдение у врача; занятия с психологом для мальчика — и, отдельным пунктом, для неё; программа поддержки родственников-опекунов, включая помощницу, которая будет приходить два вечера в неделю, чтобы Маргарет могла спать.
На последнем пункте она подняла руку.
— Мне не нужна женщина в доме.
— Миссис Хейл, — сказал судья, — вы не спали шесть месяцев. Это не милость, это условие.
Маргарет опустила руку.
Спальню перенесли в бывшую комнату Дэниела на первом этаже. Матрас положили низко, у стены. Мастер поставил на окна ограничители, а на дверь — плоскую белую коробочку, которая пищала, если дверь открывалась. Мисс Уокер приехала принимать работу и написала в акте, что дом соответствует.
Уходя, она задержалась в прихожей.
— Ремни, — сказала она.
Маргарет ушла на кухню и вернулась с бумажным пакетом. В нём лежали три полосы старой фланели в мелкий цветочек.
— Здесь всё, — сказала она. — Больше нет.
— Я вам верю, — ответила мисс Уокер и всё равно взяла пакет.
Помощницу звали Роза, ей было сорок с чем-то, она приходила по вторникам и пятницам в восемь вечера и сидела в кресле рядом с детской, читая на телефоне. Первые два вторника Маргарет не спала всё равно — лежала одетая и слушала. На третий заснула и проснулась в шесть утра, впервые за полгода, и потом полдня ходила по дому раздражённая и злая на себя.
Лукас вернулся в класс через две недели после слушания, ещё немного хромая. Он положил на стол миссис Картер рисунок: дом, окно, а из окна торчит палка.
— Это ограничитель, — объяснил он деловито. — Окно открывается вот столько. — Он показал ладонями пятнадцать сантиметров. — Я мерил.
— Хорошо.
— А на моей двери звонок. Если я встаю, он пищит, и бабушка приходит и говорит: «Лукас, идём в кровать». И я иду. Утром я не помню, но она рассказывает.
— И как тебе?
Мальчик подумал.
— Лучше, чем руки, — сказал он и пошёл к своему месту.
Ещё через месяц миссис Картер вызвали к воротам: Маргарет хотела что-то передать. Учительница вышла, ожидая разговора, к которому давно готовилась и которого немного побаивалась.
Маргарет протянула ей сложенный лист.
— Здесь написано, что ему разрешено спать в медпункте двадцать минут после обеда. Доктор подписал. И телефон Розы, если меня не будет у ворот вовремя.
— Спасибо.
— Пожалуйста. — Маргарет убрала руки в карманы пальто. — Я хотела сказать вам одну вещь и больше не возвращаться к этому. Вы поступили правильно. Я это понимаю. Но благодарить вас я не буду. Простите.
— Я не жду благодарности.
— Ждёте, — сказала Маргарет спокойно. — Все ждут. Я тоже ждала бы. — Она оглянулась на школьное крыльцо. — В ту ночь я держала его и думала, что я единственный человек на земле, который его не отпустит. А оказалось, что я держала неправильно. Это тяжело, миссис Картер. Тяжелее, чем не спать.
Из дверей выбежал Лукас, с курткой в руке и развязанным шнурком, и закричал что-то про динозавра, которого он вылепил из пластилина и который сломался, и что пластилина надо больше.
Маргарет присела, завязала ему шнурок, взяла за руку — и повела к воротам, тем же самым коротким крепким жестом, только теперь они шли медленно, потому что мальчик по дороге объяснял, какой длины у динозавра должен быть хвост.
