Три недели он неподвижно лежал в реанимации, и жизнь его поддерживали только аппараты. Никакой реакции. Никаких улучшений. Врачи перепробовали всё — корректировали лечение, приглашали специалистов, назначали дополнительные обследования, — но ничего не менялось.
Постепенно, очень осторожно, они начали готовить родителей к самому худшему. Мама больше не спала. День и ночь она сидела у его постели. Отец молчал. Надежда почти угасла. Но одно существо отказывалось сдаваться.
Собака мальчика — немецкая овчарка по имени Рико. Каждый день он ждал у входа в больницу, тихонько поскуливая. Животных в реанимацию не пускали. Но однажды медсестра тихо сказала:
— Он тоже страдает…
Давайте хотя бы позволим им попрощаться…
Когда Рико вошёл в палату, он медленно подошёл к кровати, поднялся на лапы и молча посмотрел на мальчика. Затем нежно лизнул его по голове и положил лапы ему на грудь.
И именно тогда произошло нечто совершенно неожиданное...
Монитор над кроватью запищал иначе. Не тревожно, а просто — чаще. Цифры пульса, которые три недели стояли почти ровно, поползли вверх: шестьдесят два, семьдесят, восемьдесят четыре. Ольга смотрела на экран и боялась даже вздохнуть, потому что за эти три недели она выучила: любое изменение на мониторе обычно означает плохое.
А потом Даня пошевелил пальцами правой руки. Чуть-чуть, на сантиметр, будто хотел сжать шерсть и не смог.
Ольга закричала. В палату влетели медсестра Ира и дежурный врач, Рико сдёрнули с кровати, увели в коридор, кто-то громко и зло спросил, кто вообще пустил сюда собаку. Овчарка не сопротивлялась и не лаяла. Она упиралась лапами в линолеум и тянула голову назад, к кровати.
Игоря Валентиновича, заведующего реанимацией, вызвали из дома. Он приехал в половине одиннадцатого вечера, в спортивной куртке поверх рубашки, долго смотрел показатели, потом сам проверил зрачки, рефлексы, провёл ручкой по стопе. Ольга стояла в дверях и ждала слова «чудо».
— Не буду вам врать, — сказал он, стягивая перчатки. — То, что вы видели, может быть спинальным рефлексом. Такое бывает и у тех, кто не выходит. Совпадение по времени — это ещё не связь.
— Но пульс…
— Пульс тоже может подняться от шума, от прикосновения, от чего угодно. — Он помолчал. — Я сделаю повторную ЭЭГ утром. И КТ. Если там будет динамика — тогда поговорим по-другому. Только вы, пожалуйста, не начинайте сейчас верить в собаку. Верить будет больнее.
Ольга кивнула. И начала верить в собаку.
ЭЭГ утром показала изменения. Не революцию — Игорь Валентинович трижды повторил слово «осторожно», — но за одиннадцать дней это был первый анализ, где что-то стало лучше, а не хуже. К обеду Даня открыл глаза. Ненадолго, мутно, ни на кого не глядя, и сразу опять закрыл. Но открыл.
Сергей в это время сидел в машине на больничной парковке и не выходил. Ольга позвонила ему, он выслушал, сказал «ладно», и всё. Она уже привыкла. Он не сказал ей ни одного лишнего слова с того дня, как их сына сбила «Газель» на Полевой.
Даня тогда вёл Рико к площадке, где всегда гуляли. Рулетка была старая, застёжка на карабине давно заедала — Сергей каждую неделю говорил себе, что купит новую, и каждую неделю забывал. Собаку что-то дёрнуло вперёд, поводок вылетел, Рико выскочил на дорогу, а мальчик бросился за ним. Водитель не был пьян и не превышал. Он сам вызвал скорую и потом два раза приходил в больницу, стоял у поста с пакетом яблок, которые никому не были нужны. Виноватых в этой истории по документам не было вообще.
Собаку купил Сергей. Два года назад, против воли жены, из машины у рынка, за деньги, отложенные на зимние шины. Ольга тогда сказала: «Ты его завёл, ты и гуляй». Он гулял месяц, а потом это стало обязанностью Дани.
Про всё это Сергей не говорил вслух. Он просто перестал разговаривать.
Рико больше в реанимацию не пустили. На следующий день Ольга поймала Игоря Валентиновича у ординаторской и попросила ещё один визит, один-единственный, она подпишет любую бумагу.
— Нет, — сказал он.
— Почему? Вы же сами видели…
— Я видел цифры на мониторе. — Он говорил спокойно, без раздражения, и от этого спокойствия было хуже. — Ольга Николаевна, у меня в зале шесть человек. Двое после операции на сердце, у одного нейтропения, ему любая шерсть — это риск. У меня санитарные нормы, проверка в ноябре и конкретная фамилия в приказе, если что-то случится. Я не могу пускать собаку в реанимацию, потому что маме одного пациента это помогает. Извините.
Ире объявили выговор и срезали премию. Ольга узнала об этом случайно, от санитарки, и потом полчаса извинялась в сестринской, а Ира отмахивалась:
— Да ладно вам. Я знала, на что иду. У меня дома такой же кобель, только рыжий.
— Я поговорю с заведующим, я скажу, что это я просила…
— Вот этого точно не надо. — Ира открыла шкафчик, достала термос. — Хотите совет? Привезите его футболку. Ту, в которой он ходил. Пёс на ней спит небось. Запах-то остался.
Про футболку Игорь Валентинович разрешил без разговоров. Ольга привезла синюю, с дыркой на боку, и положила Дане под руку. Каждые три дня меняла: одну везла домой, чтобы Рико на ней полежал, другую привозила обратно. Сергей возил её на машине к больнице и обратно, молча, и однажды, когда она вышла с этой футболкой в пакете, сказал:
— Он ночью скулит. Соседи снизу стучали.
— Пусть стучат.
— Оля, он один в квартире по двенадцать часов. Я на работе, ты здесь. Он уже обои в коридоре погрыз.
— Значит, буду приезжать кормить.
— Когда? Ты из палаты не выходишь.
Она не ответила, потому что ответить было нечего.
В конце той недели Даню отключили от аппарата. Он дышал сам, узнавал мать, говорил медленно, по одному слову, с длинными паузами, и левая рука у него почти не работала. Врачи говорили: рано радоваться, всё только начинается, будет долго. Ольга слушала и радовалась. Через десять дней его перевели из реанимации в неврологию, на четвёртый этаж, в палату на три человека с телевизором, который никто не включал.
А Сергей в это время отвёз Рико к брату.
Он сделал это в воскресенье, никому не сказав заранее. Позвонил Виктору в Заречье, сто сорок километров по трассе, договорился, посадил собаку на заднее сиденье, постелив старое одеяло, и поехал. Всю дорогу Рико стоял, упираясь лапами, и смотрел в заднее стекло.
У Виктора был двор, куры, будка от прежней собаки. Он сказал: привози, чего ты, свой дом, не в приют же.
Ольге Сергей сообщил вечером, уже по факту.
— Я Рико к Вите отвёз. В Заречье.
Она сидела в коридоре больницы на кушетке, держала телефон двумя руками и три или четыре секунды молчала.
— Ты зачем это сделал?
— А что мне было делать? Он один сутками. Он выл.
— Ты мог мне сказать.
— Я говорил. Ты сказала «пусть стучат».
Ольга смотрела на автомат с кофе напротив. У автомата стояла женщина и долго, сосредоточенно искала в кошельке мелочь.
— Хорошо, — сказала Ольга. — Хорошо. Пусть пока побудет у Вити.
Она была настолько уставшая, что даже не смогла как следует разозлиться. Потом жалела об этом целый год.
Началась другая жизнь, в которой не было ни реанимации, ни чуда, а были расписания. Занятия с логопедом в девять. ЛФК в одиннадцать. Массаж через день, и массажистка Нина Павловна, которая говорила Дане «давай-давай, солдат» и жала ему пальцы так, что он шипел. Реабилитационный центр, куда их направили после больницы, брал бесплатно первый курс и просил двести сорок тысяч за второй, потому что квоту на повторный давали не раньше следующего года, а следующий год — это потерянное время, и это все понимали.
Сергей продал свой «Фокус» за двести двадцать. Остальное добрали рассрочкой в банке. На работу он теперь ездил на двух автобусах с пересадкой, вставал в пять двадцать и брал любые подработки, какие давали в сервисе — он был автоэлектриком, руки хорошие, звали часто. Домой возвращался в десять. Ольга к тому времени уже уволилась из аптеки: её отпускали, отпускали, а потом сказали прямо, что так нельзя.
Про Рико никто не говорил месяц. Потом Даня спросил.
Он спросил в машине, которую они взяли у Ольгиной сестры, чтобы ездить на занятия. Спросил так, как тогда говорил — медленно, с разрывами посередине фразы:
— А Рико… он где?
— У дяди Вити, — сказала Ольга. — В деревне. Ему там хорошо, там двор.
Даня подумал.
— Он меня забыл?
— Собаки не забывают, — сказала Ольга, и это была единственная фраза за весь тот месяц, в которой она была абсолютно уверена.
Даня стал спрашивать каждый день. Не капризно, не со слезами — он вообще после больницы почти не плакал, это пугало отдельно. Он просто возвращался к этому, как возвращаются к делу, которое ещё не закрыто. Когда можно поехать. Сколько ехать. Можно ли позвонить дяде Вите и попросить, чтобы тот поднёс телефон к собаке.
Позвонили. Виктор долго не брал трубку, а потом взял и сказал не то, что Сергей ждал.
— Серёга, ты только не ори сразу.
Сергей вышел с телефоном на лестничную площадку и прикрыл за собой дверь.
— Говори.
— Он выл ночами, — сказал Виктор. — Не просто выл. Он подкоп сделал и ушёл дважды. Второй раз его на трассе видели, у поворота. Я его привёл, посадил на цепь — так он цепь перекрутил и ошейник снял. Слушай, у меня ж куры, у меня Валька, она его боится. Я его Кольке отдал, в гаражи, там сторожка, там мужики его кормят. Он у Кольки на территории, за забором, нормально всё.
— Когда отдал?
— Ну… недели три уже.
— Три недели, — повторил Сергей.
— А что мне было делать? Ты сказал «пусть живёт», а он у меня жить не хотел. Ты же сам его привёз и не звонил ни разу, Серёг. Я думал, вам не до него.
В этом была самая неприятная часть: брат был прав. Сергей не позвонил ни разу.
Он поехал в субботу, один, взяв машину у Ольгиной сестры и не сказав дома, куда. Гаражный кооператив стоял за окраиной Заречья, у бывшей пилорамы: ряды ворот, ржавые, разноцветные, грязь, колея, сваленный горбыль. Николай оказался мужиком лет шестидесяти, в камуфляжных штанах и калошах, с добрым равнодушным лицом.
— Овчарка? Есть овчарка. А вы кто?
— Хозяин.
Николай посмотрел на него внимательно.
— Мне Витёк сказал, что хозяева не вернутся. Что у вас там беда какая-то, ребёнок.
— Сын, — сказал Сергей. — Он выходит. Он собаку просит.
Рико был привязан у сторожки на длинной цепи с карабином. Он похудел так, что было видно ребра, и шерсть на боках свалялась колтунами. Он встал, когда они подошли. И не бросился.
Он стоял, смотрел на Сергея и не шевелил хвостом. Просто стоял и смотрел, как смотрят на человека, которого пытаешься вспомнить.
Сергей присел на корточки в грязь, в двух метрах, и позвал его. По имени, потом ещё раз. Собака сделала два шага и остановилась, натянув цепь. Тогда он достал из пакета синюю футболку с дыркой на боку — ту самую, которую Ольга три недели возила туда и обратно и которая так и осталась лежать у них в шкафу.
Рико взял в зубы ткань, лёг и положил на неё голову. И вот тогда он завилял хвостом — низко, коротко, у самой земли.
— Он хороший, — сказал Николай сверху. — Не кусал никого. Только ночами ходит кругами, мужики жаловались.
— Сколько я вам должен?
— Да за что?
— За два месяца кормёжки.
Николай подумал, снял кепку, надел обратно.
— Пять тысяч дайте, и езжайте с богом. Мне он тоже прикипел маленько.
Пять тысяч были из тех денег, которые Ольга отложила на логопеда на ноябрь. Сергей отдал и повёз собаку домой.
Рико всю дорогу лежал на заднем сиденье и не вставал. Сергей остановился на заправке, купил воды, налил в обрезанную бутылку, подержал, пока пил. На переезде, пока считали вагоны, он сказал в лобовое стекло:
— Ну ты меня прости.
Собака не ответила, и это оказалось легче, чем то, что было дома.
Ольга открыла дверь, увидела овчарку, увидела колтуны и торчащие рёбра, и сначала ничего не поняла.
— Что с ним?
— Витя его отдал. В гаражи. На цепь.
— Как отдал? — Она стояла в проёме и не пускала их внутрь. — Когда?
— Три недели назад. Я узнал в среду.
— В среду, — сказала Ольга. — Сегодня суббота.
— Я хотел сначала найти.
Она молчала долго. Потом отступила, впустила собаку, закрыла дверь и села на пуфик в коридоре, прямо в куртке, которую так и не сняла с улицы.
— Значит, так, — сказала она тихо, чтобы не слышал Даня из комнаты. — Ты его увёз, не спросив. Ты его отдал брату, не спросив. Ты не позвонил ни разу за два месяца. И в среду ты опять решил сам. Серёжа, ты это специально? Ты меня за кого держишь?
— Я не хотел тебя грузить. Тебе и так…
— Не надо решать, что мне грузить. — Она подняголову. — Ты в прошлый раз тоже сам решил. Рулетку эту чёртову я тебе сколько раз говорила поменять?
Сказала — и сама испугалась. Она два месяца держала эту фразу в себе и знала, что говорить её нельзя, и всё-таки сказала.
Сергей стоял и смотрел в пол. Потом снял ботинки, аккуратно поставил их к стене и ушёл на кухню.
Ольга сидела в коридоре, и Рико подошёл и сунул ей морду под руку — он всегда так делал, когда в квартире ругались. Она погладила его по свалявшемуся боку и заплакала, сама не понимая, из-за чего именно, потому что причин было слишком много и все сразу.
Ночью, часа в два, она вышла на кухню. Сергей сидел за столом в темноте.
— Я его отвёз, потому что не мог на него смотреть, — сказал он. — Я домой заходил и в коридоре его видел, и всё. Дальше не мог.
— Он же не виноват.
— Я знаю. — Он потёр лицо ладонями. — Я не его увозил.
Она села напротив. На улице проехала машина, и по потолку прошла полоса.
— Так больше не будет, — сказала Ольга. — Ты понял? Я не хочу больше узнавать про свою семью по факту. Ни про собаку, ни про деньги, ни про твои подработки, ни про что. Хочешь молчать — молчи, я тебя и молчащего вынесу. Но решать за нас один ты больше не будешь.
— Хорошо.
— Скажи нормально.
— Не буду, — сказал он.
Рико отмывали в ванной полтора часа, вдвоём, и потом ещё столько же собирали шерсть с плитки. Колтуны Ольга срезала маникюрными ножницами. Вес он набрал только к декабрю, и ветеринар за тысячу восемьсот сказал, что в целом кобель здоров, только зубы стёрты о цепь и надо глистогонить.
Даню к тому времени положили на второй курс — тот, за двести сорок. В центре был двор с дорожками, беседкой и знаком «выгул собак запрещён», но заведующая, посмотрев на мальчика в коляске, сказала: у забора, на поводке, справку о прививках принесите.
Они приехали в субботу. Ольга катила коляску, Сергей вёл Рико, и собака тянула так, что ошейник скрипел.
Даня увидел их метров с двадцати. Он попытался встать. Он тогда ещё не мог встать без опоры и знал это, но всё равно попытался, и Ольга придержала его за плечо.
Рико доволок Сергея до коляски, ткнулся мальчику в колени и полез мордой в лицо, и Даня обнял его правой рукой — левая лежала на подлокотнике и только вздрагивала. Он ничего не сказал, ни слова. Он держал собаку за шею и сопел ей в ухо, а Рико стоял, вытянувшись, и терпел, хотя обычно этого не любил.
Так было минут пять. Потом Даня отстранился, провёл ладонью по его боку, там, где шерсть после колтунов росла клочками, и спросил:
— Почему он такой?
— Какой?
— Худой. И тут… дырки.
Ольга открыла рот, чтобы сказать про деревню, про то, что собаки в деревне всегда худее, про что-нибудь. Но Сергей сказал раньше:
— Я его увёз. Сам, не спросив маму. Потому что не мог его видеть после того, что случилось. А дядя Витя не смог с ним, и отдал чужому человеку в гаражи. Два месяца он там на цепи просидел. Я его в среду нашёл и в субботу привёз.
Даня слушал, глядя на него. Он теперь всегда слушал медленно, и было непонятно, всё ли он понимает.
— Ты думал, я не вернусь, — сказал он.
— Я не знаю, что я думал.
Даня опустил руку и снова взялся за шерсть на собачьей шее.
— Ты бы мне сказал, — проговорил он. — Я бы его сам попросил ждать.
Сергей стоял с поводком в руке. Ему было сорок четыре года, и он не помнил, чтобы кто-нибудь когда-нибудь говорил ему такое.
— Больше никуда не увезу, — сказал он. — Слово.
С Ольгой они не помирились ни в тот день, ни через неделю. Ничего страшного между ними больше не случалось, но и обратно не сложилось: они стали жить как двое, которые тянут одно дело и знают друг про друга слишком много. Она перестала спрашивать, где он берёт деньги; он перестал решать, не сказав. Один раз, в феврале, она предложила посчитать, во сколько им всё это встало, и они посчитали, до рубля, сидя на кухне с бумажкой, и после этого стало немного проще — потому что оказалось, что всё уже потрачено и делать с этим ничего не надо.
В марте Даня пошёл по коридору сам, с ходунками. Двадцать два шага до подоконника, отдых, двадцать два обратно.
В мае Сергей договорился в сервисе, что берёт ночные смены со вторника по пятницу и не работает по субботам. Платили за ночные больше, и суббота оставалась свободной, а суббота ему была нужна — потому что по субботам он гулял с собакой вместе с сыном.
Он купил нормальный поводок, кожаный, за девятьсот рублей, и научил Рико ходить рядом с ходунками медленно, шаг в шаг. Это заняло почти месяц, потому что овчарка привыкла тянуть, а тут надо было еле-еле. Даня держался за раму двумя руками, левой хуже, но держался, и они шли от подъезда до трансформаторной будки и назад, а Рико шёл слева, у самой его ноги, и на каждом углу останавливался сам и ждал.
— Пап, отпусти его, — сказал Даня как-то. — Пусть побегает.
Сергей отстегнул карабин. Собака отбежала метров на десять, развернулась и встала, глядя на них.
— Иди, — сказал ей Сергей. — Иди, чего ты.
Рико не пошёл. Он дождался, пока они доберутся до угла, и только тогда двинулся дальше — впереди, но не отходя.
