Когда Алексей увидел родную деревню, он сначала не узнал её. Автобус высадил его у старой остановки, где вместо деревянного навеса стоял новый металлический павильон с рекламой мобильной связи. Дорога стала шире, у некоторых домов появились высокие заборы, а за рекой выросли серые дачные коттеджи. Только берёзы у поворота остались прежними — высокими, белыми, с тонкими ветвями, которые качались от ветра. Он постоял у остановки, поправил ремень сумки и пошёл пешком. Двадцать лет назад он уехал отсюда молодым — с двумя рубашками в старом чемодане, с фотографией Веры в кармане и с обещанием вернуться к осени. Ему было двадцать три. Вера ждала ребёнка и сердилась, что он слишком легко говорит о будущем. — Мы крышу над крыльцом всё-таки перекроем, — сказал он тогда, стоя у калитки. — Сначала вернись, — ответила она. — Вернусь. Он сказал это уверенно, будто возвращение зависело только от его желания. Потом был бой, госпиталь, контузия, долгая дорога в санитарной машине. Потом — провал, в котором не было ни лиц, ни имён, ни дат. А когда Алексей очнулся, он не помнил, кто он. Документы сгорели. Фамилию установили не сразу. Он знал только имя — Алексей, но таких Алексеев в списках было слишком много. Несколько месяцев он провёл в госпитале, потом его перевели в другой город, где он работал на складе, жил в общежитии и учился заново писать правой рукой. Лишь через несколько лет память стала возвращаться обрывками: запах мокрой шерсти, голубая чашка с трещиной, женский голос, произносящий его имя. Он долго искал себя по архивам. Писал запросы, ездил по инстанциям, встречался с людьми, которые пожимали плечами. Наконец нашёлся документ: Алексей Крылов числился пропавшим без вести, затем погибшим. Но позже обнаружилось свидетельство о том, что один из бойцов с его данными был вывезен из госпиталя в тяжёлом состоянии. Дальше следы обрывались. Он доказал, что тот человек — он. Когда Алексей получил паспорт, то первым делом попросил найти деревню. Но ехать сразу не смог. Откладывал месяц за месяцем. Ему казалось, что если он увидит Веру, то всё остальное встанет на свои места. Только он не знал, какой она будет. И какой будет она сама рядом с ним — та Вера, которая осталась в его памяти двадцатитрёхлетней, с тяжёлой тёмной косой и родинкой у губы. До дома он дошёл под вечер. Вернее, до места, где когда-то стоял его дом. От него остался только фундамент, заросший лопухами, и несколько обгоревших досок, сложенных у старой яблони. Яблоня тоже почти засохла, но на одном из верхних сучьев держались три маленьких красных плода. Алексей остановился у разрушенной калитки. Он представлял себе этот момент много лет. В своих мыслях открывал дверь, слышал шаги Веры, видел детскую кроватку, которую сам не успел собрать. Иногда ему казалось, что дочь — он был уверен, что родилась дочь — выбегает ему навстречу и спрашивает, почему он так долго. Но перед ним была только пустая земля. — Я знала, что ты придёшь, — сказала женщина за спиной. Алексей обернулся. Старуха стояла у забора соседнего дома, опираясь на палку. Он узнал её не сразу. Галина Петровна. Когда-то она была полной, громкоголосой женщиной, которая каждое утро выносила на крыльцо ведро и ругалась на кошек. — Галину Петровну? — спросил он. — А ты думал, я помолодею? — усмехнулась она. — Иди в дом. Чай поставлю. — Я хотел узнать… — Всё узнаешь. Только не здесь. В её доме пахло сушёными яблоками и лекарствами. На стене висели часы, которые отставали минут на пятнадцать. Алексей сел на край стула, не снимая куртки. Галина Петровна поставила перед ним чашку и долго смотрела, словно сравнивала его с фотографией. — Вера тебя ждала, — сказала она. Алексей опустил глаза. — Она замуж не вышла? — Нет. — У неё была дочь? — Была. Он поднял голову. — Где она? Галина Петровна вытерла руки о передник и села напротив. — Сначала тебе надо всё рассказать. Потом решишь, хочешь ли ты её видеть. — Я двадцать лет этого хотел. — Хотеть издалека легче.
За окном скрипнула ветка...
— Похоронка пришла в сентябре, — сказала Галина Петровна. — Вера её не взяла. Почтальонша Люба на стол положила и ушла, а Вера бумагу эту три дня не трогала. Потом в военкомат поехала. Ей там говорят: пропал без вести, потом уточнили. Она спрашивает: кто уточнил? Ей отвечают, что так положено.
Алексей держал чашку двумя руками. Чай был горячий, а руки всё равно холодные.
— В октябре Нина родилась, — продолжала соседка. — Девочка. Ты правильно думал.
— Нина, — повторил он.
— Вера сама выбрала. Говорила, ты про бабку свою рассказывал, Нину Фёдоровну. Вот и назвала.
Он помнил бабку плохо, только то, что она резала хлеб на себя и держала в буфете голубую чашку с трещиной. Про чашку он вспомнил в госпитале, ещё до фамилии.
— Она тут жила? С ребёнком?
— Жила. Шесть лет жила. Печку сама топила, дрова ей мужики привозили, колодец чистили. Она в школу нашу пошла уборщицей, потом в контору. Нина у меня сидела, пока Вера на работе. — Галина Петровна помолчала. — А потом дом сгорел.
— Как сгорел?
— Ночью. Нине пятый год шёл. Проводка, сказали, старая, ты ж её от отца получил, ей лет сорок было. Вера ребёнка в одеяле вынесла, в носках через двор бежала. Я проснулась от того, что стёкла лопнули. Мужики бегали, воду таскали, а что таскать — колодец наш, ты помнишь, мелкий. Пожарные из Луговца приехали, когда уже крыша легла.
— Они не пострадали?
— Нет. Девчонка сажу глотнула немного, кашляла потом долго. А остальное всё там осталось. Документы Вера успела, а больше ничего. Фотографии твои, письма — всё.
Алексей посмотрел в окно. За забором темнел его фундамент, лопухи стояли выше кирпича.
— Она у меня две недели прожила, — сказала Галина Петровна. — Спали на этой самой кровати, в горнице. Потом собралась и уехала в Луговец, к Тамаре, к сестре. Я ей говорила: оставайся, дом поставим, люди помогут. А она сказала: хватит мне тут ждать.
— Чего ждать?
Старуха посмотрела на него так, что он опустил глаза.
— В Луговце она устроилась в больницу, санитаркой сперва. Потом выучилась, теперь медсестра, в хирургии. Ночные берёт. Нина школу там кончила, сейчас в городе, на втором курсе, на технолога или что-то такое, я путаю.
— А замуж всё-таки не вышла?
— Не вышла, — сказала Галина Петровна и встала подлить себе кипятка. — Живёт с человеком. Николай, фамилия Гуляев. Он на грейдере работает, дороги зимой чистит. Вдовый, двое детей взрослых от первой, оба в Череповце. Хороший мужик, не пьёт почти. Четырнадцать лет уже вместе, в его квартире.
— Четырнадцать, — сказал Алексей.
— Он ей сколько раз предлагал расписаться. Она отказывалась. Говорила: я за Лёшей замужем, хоть по бумагам и вдова. Потом перестала так говорить, а всё равно не шла. Он уж и не спрашивал последние годы.
Часы на стене скрипнули и пробили один раз, хотя было почти девять.
— Я знала, что ты живой, — сказала Галина Петровна. — Мне снилось два раза: ты идёшь по дороге от остановки, в куртке, и сумка на плече. Я Вере говорила. Она смеялась и просила меня больше так не говорить.
— Почему просила?
— А ты подумай.
Он не ответил. Спросил про другое:
— На плите у клуба моё имя?
— Твоё. Крылов А. В. Нина туда цветы носила, пока маленькая была.
Галина Петровна достала из-под скатерти прошлогодний календарь, оторвала нижний край и написала на обороте адрес: Луговец, Заречная, дом четыре, квартира девять.
— Только позвони сначала, — сказала она. — Я тебе номер её дам, я ей раз в месяц звоню. Позвони, слышишь? Не вались им на голову.
— Хорошо, — сказал Алексей.
Он проспал в горнице до шести, на той самой кровати. Утром вышел к своему фундаменту, походил внутри, натыкаясь на кирпич под травой. Нашёл ржавую дверную ручку, покрутил и положил обратно. Яблоня скрипела, три яблока висели высоко, и до них было не дотянуться без лестницы.
Он держал в кармане бумажку с номером и не позвонил.
Ему казалось: если он услышит её голос в трубке и она скажет «не надо приезжать», то он послушается. И тогда двадцать лет закончатся ничем. Поэтому в десять он вышел на остановку, купил у водителя билет за сто двадцать рублей и поехал в Луговец.
Автобус шёл сорок минут, останавливался у всех поворотов. В Луговце он сначала не нашёл Заречную, потом нашёл — пять пятиэтажек за автостанцией, с новыми пластиковыми окнами и старыми балконами. Он ходил вокруг четвёртого дома до вечера. Купил в киоске пирожок с картошкой, съел половину, остальное отдал собаке. В семь в девятой квартире зажёгся свет.
Дверь открыла девушка в спортивных штанах, с телефоном в руке. Тёмные волосы, собраны на затылке, и родинка у губы.
— Вам кого?
— Веру Крылову, — сказал Алексей.
— Мам, — крикнула она в глубину квартиры, — тут к тебе.
Из кухни выглянул крепкий мужчина лет пятидесяти, с полотенцем через плечо, и остался в проёме. Из комнаты вышла Вера.
Она была коротко стриженая, в халате, с полными руками и другим лицом — не старым, но прожитым. Она посмотрела на него секунды три и села на обувной ящик у двери.
— Мам? — сказала девушка.
Вера встала, взяла его за рукав и вытолкнула на площадку. Дверь за ними прикрылась.
— Ты живой, — сказала она.
— Да.
— Сколько?
— Что?
— Сколько ты живой?
Он понял.
— Паспорт мне дали три года назад. До этого я пять лет доказывал, кто я. А до этого не помнил ничего.
Вера смотрела на его руки, не на лицо.
— Три года, — сказала она.
— Вера…
— Ты в Заручье был?
— Был. Ночевал у Галины Петровны.
— Она мне не звонила.
— Я не дал ей позвонить. Уехал утром, пока она в магазин ходила.
Вера прижала ладонь ко рту и постояла так. Потом убрала.
— Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделал? — сказала она тихо. — Ты пришёл и позвонил в дверь. Она стояла у двери.
— Я тебя двадцать лет искал.
— Три года у тебя был паспорт. Открытку нельзя было? Четыре слова: я жив, я в таком-то городе.
— Я не знал, что писать.
— А я знала, что писать, — сказала Вера. — Я тебе шесть лет писала на тот адрес, куда велели, все шесть лет, пока письма не перестали брать.
Дверь открылась. Вышла Нина, уже в кроссовках, с накинутой куртке.
— Это он? — спросила она мать.
— Иди домой.
— Это он?
Вера не ответила. Нина повернулась к Алексею и стала его разглядывать — спокойно, как разглядывают чужого человека в поезде.
— У вас шрам, — сказала она.
— Да. Над виском.
— Мне в школе про вас рассказывали. На девятое мая. Я стихи читала.
— Нина, — сказала Вера.
— Что? Я же нормально говорю.
Из квартиры вышел Николай, уже без полотенца.
— В подъезде не надо, — сказал он. — Или в дом идите, или на улицу.
— Мы сейчас, Коля.
— Я не гоню. Я говорю: соседи. — Он посмотрел на Алексея и кивнул ему, коротко, как кивают на работе. — Гуляев Николай.
— Крылов, — сказал Алексей.
— Я понял.
Они стояли вчетвером на площадке под лампой, и никто не знал, что делать дальше. Потом Вера сказала:
— Уезжай сегодня. Последний автобус в двадцать десять. Я сама приеду.
— Когда?
— Я не знаю когда. Уезжай.
Он успел на автобус. В Заручье пришёл в темноте, Галина Петровна не спала, сидела на кухне с накинутым на плечи платком.
— Дурак, — сказала она. — Я тебе что говорила?
— Говорили.
— Ну и?
— Я её увидел, — сказал он.
Старуха отвернулась к окну и больше в тот вечер с ним не разговаривала. Наутро поставила перед ним кашу и сказала, что в сарае есть коса, а трава у неё вокруг дома по пояс, если он не собирается сидеть неделю на табуретке.
Он косил четыре дня. Левая рука держала плохо, немела к обеду, и он перевязывал её полотенцем. Потом перебрал ей поленницу, поменял шланг у насоса, съездил в райцентр за шифером на сарай и привёз попутно две пачки лекарств по её списку. По деревне уже пошло: Крылов вернулся. Заходили мужики, двое его помнили, остальные знали по плите у клуба. Спрашивали вежливо и коротко, водку не приносили — Галина Петровна сразу всем сказала, что не даст.
Вера приехала в субботу, в одиннадцатом часу, на попутке. Привезла сумку: две рубашки сорок восьмого размера, тапки, бритву, мыло, пачку таблеток от головы.
— Это чужое? — спросил он про рубашки.
— Новое. В Луговце купила.
Галина Петровна посидела с ними полчаса, потом сказала, что пойдёт спать к сестре в Осиновку, потому что та одна и болеет, и ушла, опираясь на палку, хотя до Осиновки было три километра, и никто в это не поверил.
Они сидели на кухне. Вера принесла с собой полбутылки наливки, налила ему и себе.
— Ты пьёшь? — спросила.
— Мало.
— Я тоже.
Она рассказала про больницу, про то, что в хирургии теперь один врач на два отделения, про Нину, которая учится в Вологде и хочет перевестись на заочное и работать. Он рассказал про склад, про общежитие, про женщину-архивиста в Самаре, которая три года отправляла его запросы и в конце концов нашла нужную бумагу.
— Мне из соцзащиты звонили, — сказала Вера. — Ещё в мае. Бумаги какие-то просили. Я не поняла тогда зачем.
— Из-за меня.
— Нине на тебя платили до восемнадцати. Немного, но платили.
— Вернуть придётся?
— Мне сказали, что нет. Я не стала спрашивать второй раз. — Она усмехнулась. — Вот я и узнала, что ты живой. В мае. Только я не поняла.
Он взял её руку. Она не убрала.
— Я тебе дом поставлю, — сказал он. — Фундамент целый, я смотрел. Мне пенсию платят, и руки есть. К зиме не успею, а к следующей осени сруб будет стоять.
— Кому ты его поставишь?
— Тебе.
Вера долго молчала. Потом сказала:
— Мне сорок три. У меня смены по двенадцать, у меня спина. Я в этой деревне ждала тебя шесть лет и потом ещё четырнадцать в чужом городе. Ты мне дом хочешь поставить, а я в нём что буду делать?
— Жить.
— С тобой?
— Да.
Она высвободила руку и стала собирать со стола крошки в ладонь.
— Я тебя двадцать лет отпускала, — сказала она. — Знаешь, как это? Каждый год понемногу. У меня почти получилось.
— А не получилось.
— Не получилось, — согласилась она.
Он встал, чтобы включить чайник, и она поднялась вместе с ним, и всё вышло не так, как он думал двадцать лет. Она сама расстегнула кофту и сказала: свет выключи. Он выключил. В горнице кровать была узкая, с железными шишечками, и скрипела так, что Вера засмеялась в подушку и сказала: господи, как в семнадцать. Она нашла рубец у него под волосами и долго держала на нём палец, пока он не отвёл её руку. У неё на животе был шов от операции, восемь лет назад, она сказала — желчный. Он поцеловал её в шов, и она сказала: не надо, мне неловко.
Потом они лежали, и она сказала, что от него пахнет по-другому. Не так, как раньше. Он спросил, как раньше. Она сказала, что не помнит, просто по-другому.
В шесть утра он услышал, как она моет чашки. Она стояла у стола уже одетая, с мокрыми руками.
— Автобус в шесть сорок, — сказала она. — Мне в смену к десяти.
— Останься до обеда.
— Нет.
Он сел на табуретку. Она вытерла руки о полотенце.
— Я Коле скажу, — сказала она.
— Зачем?
Вера посмотрела на него почти с удивлением.
— Потому что иначе я с ним жить не смогу. Я четырнадцать лет с ним живу. Он мне зубы лечил, когда я боялась, он Нину на машине в Вологду возил на все экзамены. Ты хочешь, чтобы я с ним рядом легла и молчала?
— Я хочу, чтобы ты осталась.
— Я знаю, чего ты хочешь, — сказала она. — Ты двадцать лет одно и то же хочешь. А я за двадцать лет много чего перехотела.
Она ушла на остановку одна и не дала себя провожать.
Галина Петровна вернулась из Осиновки к вечеру, посмотрела на застеленную в горнице кровать и ничего не сказала. Только вечером, за ужином, спросила:
— Она в больницу поехала?
— В смену.
— Ну и ладно.
Через неделю приехала Нина. Одна, на утреннем автобусе, в той же куртке. Прошла мимо фундамента, постояла, потом постучала в дом Галины Петровны.
— Здравствуйте, — сказала она старухе. — Мне с ним поговорить.
Они сели на бревно у сарая. Алексей всё утро пилил горбыль, и руки были в опилках, он их вытер о штаны.
— Мама сказала Николаю Степановичу, — сказала Нина. — В воскресенье. Я дома была.
— И?
— И он собрал сумку и уехал к Сашке в Череповец. Это его сын. Восемь дней его нет.
Алексей смотрел на свои ботинки.
— Она мне тоже сказала, — добавила Нина. — Не про это, а вообще. Что она ездила к вам.
— Я не звал её.
— Ну да, — сказала Нина. — Вы просто пришли без звонка.
Он поднял голову. Она сидела прямо, локти на коленях, и было видно, что она приготовила эту фразу заранее и ждала момента её сказать.
— Я в вас всё детство верила, — сказала она. — У нас в комнате в общежитии девчонки про отцов рассказывали, у кого какой. А у меня был на плите. Мне это даже нравилось.
— Нина.
— Не перебивайте, а то я забуду. — Она помолчала. — Вы мне никто. Я вас не знаю. Я не собираюсь вас папой называть, и не надо мне ничего рассказывать про войну, я не хочу.
— Хорошо.
— И к нам домой больше не приходите. Пока я не скажу.
— Хорошо, — повторил он.
Нина вытянула из-под бревна щепку и стала её ломать на маленькие части.
— А это правда, что вы себя не помнили?
— Правда. Четыре года не помнил ничего, потом обрывками.
— А её помнили?
— Её первую вспомнил. Голос. Она меня по имени звала.
Нина молчала, ломала щепку. Потом спросила:
— Вы три года ждали чего?
Он мог сказать про справки, про очереди, про то, что у него не было денег на дорогу первые полтора года. Но это было бы неправдой, и она бы услышала.
— Боялся, — сказал он.
— Чего?
— Что приеду, а её нет. Или есть, но я ей не нужен.
— Ну вот, — сказала Нина. — Приехали.
Она встала, отряхнула штаны, и он вдруг увидел, как она отряхивает их точно тем же движением, каким Вера двадцать лет назад отряхивала юбку у калитки.
— Вы дом строить будете? — спросила она.
— Буду.
— Зачем?
— А куда мне ещё.
Нина посмотрела на фундамент через дорогу.
— Логично, — сказала она.
Николай вернулся из Череповца в конце сентября. Алексей узнал об этом от Галины Петровны, которая звонила Вере по своему графику, раз в месяц, и не считала нужным делать из этого секрет.
— Вернулся, — сказала она, положив трубку. — Поставил условие: или в ЗАГС, или он квартиру снимает и уходит.
— А она?
— А она согласилась.
Алексей стоял у стола с молотком в руке. Постоял, положил молоток и вышел на улицу. Обошёл дом, посмотрел на шифер, который надо было доложить на сарае, и вернулся.
Вера позвонила ему сама, через два дня. Сказала, что заявление они подали, что регистрация десятого ноября, что ничего не будет, просто зайдут в ЗАГС и потом посидят у Тамары.
— Я не тебя не выбрала, — сказала она в трубку. — Ты только не думай, что я его люблю больше. Тут не про это.
— А про что?
Она долго искала слова и не нашла.
— Мне вставать в полшестого, — сказала она. — Мне мою жизнь надо дожить как-то. Я не могу заново всё начинать, Лёша. У меня сил на это нет. Ты вон дом строить собрался, а я боюсь второй раз дом строить.
— Я понял.
— Ничего ты не понял.
— Понял, — сказал он. — Только ты мне одно скажи. Если бы я приехал три года назад?
Вера молчала так долго, что он подумал — связь оборвалась.
— Не знаю, — сказала она. — Тогда, может, и по-другому. Не спрашивай меня больше про это, ладно?
Он положил трубку и пошёл в сельсовет — узнать, на кого записана земля под сгоревшим домом, и что надо, чтобы она была записана на него. Специалист, молодая женщина в вязаной жилетке, попросила паспорт, долго искала в компьютере, потом в толстой папке, и сказала, что участок значится за Крыловым Алексеем Викторовичем, и что надо будет съездить в район, к кадастровому инженеру, и что это небыстро.
— Вы у нас прописываться будете? — спросила она.
— Буду.
— Тогда сразу и напишем.
Зиму он прожил у Галины Петровны. Она сама предложила — сказала, что дочь звала её в Вологду на холода, а она не поедет, потому что там в квартире не спит, но одна зимовать тоже не хочет. Они договорились: он топит, носит воду, ездит в район по её делам, а она его кормит и не лезет с разговорами. Разговоры всё равно были, чаще всего вечером, про людей, которых он помнил молодыми, а она — уже мёртвыми.
Десятого ноября он весь день перевешивал у неё калитку, потому что та цепляла за землю. Вечером не позвонил и ему никто не позвонил.
В марте он купил в Луговце ручную бетономешалку и бывший в употреблении вагончик, который трактором притащили на участок. В апреле стал разбирать фундамент — старый кирпич в трёх местах раскрошился, и мужики сказали, что проще подлить, чем латать. Он подливал сам, две недели, с перерывом на дожди.
Нина приехала на майские, на два дня. Привезла с собой рюкзак и резиновые сапоги, которых у неё в городе явно не было раньше.
— Я жечь буду, — сказала она про лопухи. — А вы не мешайтесь.
Они выжгли сухую траву с одной стороны участка, потом сидели на вагончике и ели хлеб с колбасой, потому что готовить он так и не начал. Она рассказала, что перевелась на заочное и работает в кофейне, и что мать ругается, а Николай Степанович сказал, что правильно.
— Он нормальный, — сказала она. — Вы не думайте, я не назло.
— Я не думаю.
— Они в июле в Анапу едут. Первый раз за десять лет.
— Хорошо.
Нина дожевала и спросила:
— А вы на регистрацию почему не пришли? Мама вас не звала, но я думала, вы придёте.
— Нет, — сказал Алексей.
— Я так и сказала, — кивнула она. — Мне мама сто рублей проиграла.
Он проводил её до остановки к вечернему автобусу. Металлический павильон с рекламой мобильной связи уже был исписан, кто-то отодрал угол плаката. Нина села к окну и махнула рукой — не то ему, не то просто в сторону деревни.
Обратно он пошёл не домой, а через мост, к Пахомову, договариваться насчёт трактора: надо было выбрать грунт под баню и стащить в яму то, что осталось от старого сарая. Пахомов сидел на крыльце и чистил свечи от бензопилы.
Трактор обещали в среду, если не зарядят дожди.
