Хоть и бабник был страшный! Но однажды моё терпение лопнуло...
Я никогда не строила сказочных иллюзий насчет нашего брака с Андреем. С самого начала я прекрасно знала, что он повел меня под венец не из-за пылкой, безудержной любви, а скорее из чувства вины и какого-то вынужденного мужского долга. Но я, как и тысячи других наивных женщин, свято верила, что моя безграничная забота, моя жертвенность и домашний уют способны изменить всё.
Годами я создавала для Андрея идеальный тыл. Наша квартира всегда сияла чистотой, на плите неизменно ждал горячий ужин, а его рубашки были выглажены до идеальных стрелок. Я стала максимально удобной. Я была той женой, которая никогда не задает лишних вопросов, не лезет в душу и не устраивает громких истерик из-за ночных визитов.
Я, Елена, молча глотала горькие обиды. Я прощала ему ежедневную холодность и пустой, отстраненный взгляд за столом. Прощала то, что Андрей мог часами не брать трубку, задерживаться до поздней ночи или гулять с друзьями по барам, прячась от собственной семьи. Он всегда был охотником за впечатлениями, любил женское внимание, этакий неисправимый бабник, который просто физически не мог вынести тишины семейного гнезда.
Женское сердце невозможно обмануть: я кожей чувствовала, что по ночам, засыпая в одной постели со мной, Андрей грезит совсем другой жизнью. Он бредил своим прошлым, своей первой любовью — женщиной, которую так и не смог отпустить из головы. А я продолжала тянуть эту семью на своих плечах, оправдывая его равнодушие и надеясь на чудо.
Но чуда не произошло. Одним осенним вечером что-то внутри меня окончательно и бесповоротно сломалось. Андрей снова не пришел домой. Его телефон был сознательно выключен, и я четко представила, как он сейчас сидит где-то, распинаясь перед очередной пассией или жалуясь на свою скучную семейную жизнь.
Я стояла посреди нашей идеальной кухни и вдруг осознала самую страшную вещь: я добровольно отдаю свою молодость эгоисту, который способен любить исключительно самого себя.
Спокойно, без единой слезинки и дрожи в руках, я собрала вещи и оставила на кухонном столе прощальную записку из трех слов. А затем навсегда закрыла за собой дверь, четко осознав: отныне больше никакие уговоры и даже те невероятные 33 сантиметра моего единственного «счастья», ради которых я годами закрывала глаза на все его измены, не заставят меня делить с ним одну постель!
И я сама еще даже не подозревала, какую страшную цену этот самовлюбленный бабник Андрей заплатит за свое запоздалое прозрение...
Цену он заплатил. Только не ту, которую я себе нарисовала, пока спускалась с сумкой по лестнице. Без больниц, без нищеты, без покаяния под моей дверью.
А первую цену заплатила я. Потому что в ту ночь я не разбудила сына.
Тимка спал на боку, подтянув колени, очки лежали на тумбочке дужками вверх, рядом — раскуроченный кнопочный телефон, который он третий вечер пытался оживить. Тринадцать лет, а весит как десятилетний, футболки покупаю в детском отделе. Тридцать три сантиметра — вот сколько в нём было, когда его достали на двадцать шестой неделе, восемьсот девяносто граммов, и врач в перинатальном сказал мне: «Мамочка, вы пока ни на что не рассчитывайте». Я рассчитывала. Я тринадцать лет только этим и занималась. Вот они, мои тридцать три сантиметра счастья, ради которых я глотала и молчала, и молчала, и глотала.
Я постояла над ним минуты три и решила: не буду. Не потащу ребёнка в полночь в чужую комнату с чужим запахом. Приду утром, спокойно поговорю, соберём его вещи по-человечески, и всё будет правильно.
Утром я приехала в половине девятого. Своим ключом открывать не стала, позвонила — и мне это уже показалось диким.
Андрей был на кухне, в трусах и футболке, свежий, выспавшийся. На плите стояла сковорода. Пустая, вылизанная хлебом. Он съел мой ужин, тот самый, из-за которого я написала на листке три слова: «Ужин в холодильнике». Записка лежала под солонкой, придавленная, как чек из магазина.
— О, — сказал он. — Явилась. Ну, погуляла и хватит, я вечером с работы приду голодный.
— Я за Тимой.
Он поставил чашку и посмотрел на меня с интересом, будто я показала фокус.
— В смысле — за Тимой?
Тимка стоял в дверях кухни уже одетый, с рюкзаком. Он всё слышал. Он вообще всегда всё слышал в этой квартире, у нас стены как картон.
— Мам, — сказал он, глядя куда-то мне в плечо, — я никуда не поеду.
Я до сих пор помню, как у меня одеревенели губы.
— Тим, ты не понял. Я не в отпуск уезжаю.
— Я понял. — Он поправил очки. — У меня в среду бассейн, у меня Пал Палыч с третьего, у меня стол с паяльником. Я в чужой комнате что делать буду? Ты сама говорила, туда даже гостей нельзя.
Я действительно так говорила. Накануне, по телефону, Люсе, а он проходил мимо.
Андрей откинулся на табуретке и заулыбался.
— Слыхала? Он мужик. Он с отцом.
Я вышла из подъезда одна, с той же сумкой, и до остановки шла как по чужому городу, хотя прожила в этом дворе четырнадцать лет.
Комнату мне сдала Зоя Петровна, вдова с первого этажа в доме напротив школы. Отдельный вход через веранду, плитка, холодильник, а кухня общая. В ателье при торговом центре я до этого работала на полставки, подшивала брюки между делом; теперь взяла полный день, и ещё договорилась брать домой ручную работу — потайные швы, петли, всё, что машинкой не сделаешь.
Первый месяц я жила по расписанию: смена, потом в четверть третьего у школьных ворот, с контейнером. Котлеты, гречка, иногда сырники. Тимка контейнер брал. Меня — нет.
— Пап дома?
— Не знаю. Мам, я побежал, там Пашка ждёт.
Он вырос за эти недели, честное слово. Не в росте, в чём-то другом. Стал сам себе гладить футболку, сам ставить будильник. Мне за это было горько так, что я в мастерской иголкой в палец попадала.
Про Риту он сказал мне в конце октября, между делом, жуя котлету.
— У нас теперь Рита живёт. Она нормальная. Пиццу заказывает.
Вот тогда я и совершила вторую ошибку, и она была куда хуже первой.
Я не закричала при нём. Я дождалась следующей пятницы, приехала к их окнам в десять вечера и стояла у гаражей, как дура сорока лет, и смотрела, как в моей кухне горит свет и ходит чужая женщина в моём фартуке. Я стояла там минут сорок. А в понедельник у школьных ворот сказала сыну:
— Ты у отца своего спроси, кто такая Рита. Спроси, сколько лет он мне про неё врал. И пусть расскажет, где он был, когда тебя из кувеза выносили.
Тимка перестал жевать. Снял очки, зачем-то протёр их об рукав, надел обратно.
— Мам. — Голос у него сорвался, он его вернул. — Ты вообще себя слышишь? Тебя никто не заставлял терпеть. Я тебе в прошлом году сказал: уйди от него, я нормально всё пойму. А ты мне что ответила? «Не выдумывай, у нас всё хорошо». Год назад сказала. А теперь я виноват, что не поехал в комнату к тёте Зое?
Он развернулся и ушёл, и контейнер оставил на бетонном бордюре.
Две недели он не брал трубку. Две недели я сидела вечерами над чужими подолами и честно, впервые за тринадцать лет, разбиралась, зачем я всё это терпела. И вылезло не благородство. Вылез страх. Я боялась остаться одна с ребёнком, у которого сетчатка, очки минус шесть и вечные направления. Боялась, что без Андрея не вытяну. А ещё — и это стыднее всего — мне нравилось быть незаменимой. Пока я была страдающей женой, у меня была понятная роль. Уйди я раньше — пришлось бы просто жить, а я не знала, как это.
В ноябре Рита пришла ко мне в ателье. Сама. С пальто.
Я узнала её сразу, хотя видела только на фотографиях двадцатилетней давности, которые Андрей хранил в коробке из-под ботинок. Она узнала меня чуть позже, уже когда встала на подиум перед зеркалом и я опустилась на колени с булавками.
— Ой, — сказала она.
— Стойте прямо, пожалуйста. Ногу не сгибайте.
У меня во рту было пять булавок, и это было большое счастье, потому что говорить я не могла.
Она молчала, пока я не заколола первую сторону. Потом сказала:
— Он говорит, что вы его бросили. С ребёнком.
Я выплюнула булавки в ладонь.
— Ребёнок с ним по собственному желанию. Спросите у ребёнка.
— Я спрашивала. — Она смотрела на своё отражение, а не на меня. — Он мне сказал, что отец в пятницу опять не ночевал. Тринадцать лет, а рассуждает как участковый.
Я подколола вторую сторону. Работу надо было делать хорошо, независимо ни от чего. Это единственное, чему я за все эти годы научилась как следует.
— Как вы с ним столько прожили? — спросила она уже у кассы, доставая карту.
— Плохо, — сказала я. — Подкладку укоротить или оставить?
Через три недели Тимка обронил, что Рита съехала. Кажется, он даже расстроился: с ней в холодильнике всегда что-то было.
И вот тут Андрей начал мне писать. Не про любовь. Про кран, который капает. Про то, что не нашёл свои серые брюки. Про то, что в поликлинике теперь запись только через приложение, а он в этом не понимает. Ночью, около часа: «зря ты всё это затеяла».
И я поехала. Не к нему — я себе сказала, что к Тимке, и это было наполовину правдой. Стала приезжать по воскресеньям. Варила на неделю, мыла плиту, разбирала холодильник. Сын сидел за своим столом, паял, поглядывал на меня, и я чувствовала эти взгляды спиной.
На четвёртое воскресенье Андрея дома не было вообще. Позвонил в три: «Задержусь, мужики позвали». Я домыла кухню, а потом обнаружила себя у гладильной доски с его рубашкой в руках. С той самой, голубой, с двойными манжетами. Стрелки на рукавах, всё как он любит.
— Ты опять, — сказал Тимка от двери. Без злости, что было гораздо хуже.
Я поставила утюг. Постояла. Сняла рубашку с доски, повесила на плечики мятой и ушла, не доделав ужин. Больше по воскресеньям я туда не ездила.
А в начале декабря, в четверг, в одиннадцать сорок у меня в мастерской зазвонил телефон.
— Мам. — Голос был ровный, но я этот ровный голос знаю. — Меня не пускают. Говорят, только с законным представителем.
Годовой осмотр в областной консультативной. Мы его ждали с июня, там глазное дно смотрят раз в год, это у нас с рождения тянется, после лазера. Талон я передала Андрею ещё в ноябре, вместе с направлением, и он сказал: «Не переживай, довезу».
Тимка встал в шесть утра. Сам. Доехал двумя автобусами через весь город. Просидел в коридоре с восьми. Отцу звонил одиннадцать раз, телефон был выключен.
Я бросила чужой пиджак с намётанным рукавом прямо на стол. Люся посмотрела на меня и сказала: «Беги, я закрою». Хозяйка потом сняла с меня стоимость срочного заказа, который я не сдала в срок, и это были деньги, которых мне очень не хватило в январе.
Я успела к двум. Он сидел в конце коридора, на крайнем стуле, куртка на коленях, рюкзак под ногами, и делал вид, что читает объявление про диспансеризацию. Медсестра, дай ей бог здоровья, впихнула нас перед пересменкой.
Врач смотрел долго, капал, светил, потом сказал: сетчатка спокойная, изменений нет, приходите через год, а вот очки поменяйте, минус подрос на полдиоптрии.
Ничего страшного не случилось. В этом и было самое страшное. Четыре часа мой сын просидел на пластиковом стуле только потому, что его отец в очередной раз выключил телефон.
В автобусе, уже в темноте, Тимка смотрел в окно и вдруг сказал:
— Мам, я к тебе.
— У тёти Зои одна комната.
— Я знаю. Я на раскладушке. Я маленький.
Он засмеялся, и я тоже засмеялась, а потом полдороги молчала, потому что говорить не могла.
Мы прожили так неделю. Он вставал в двадцать минут седьмого, чтобы доехать до своей школы, и ни разу не пожаловался. Зоя Петровна сначала поджимала губы — «мы с вами про одного человека договаривались» — а потом сама стала оставлять ему на плите картошку.
Андрей приехал в субботу, с двумя пакетами Тимкиных вещей. Стоял на веранде, не разуваясь, огромный в этой маленькой комнате, и было видно, что он не спал.
— Ну хватит, а? — сказал он. — Наигрались. Возвращайтесь.
Тимка ушёл к Зое Петровне, чтобы не слушать. Или чтобы слушать через стенку — там тоже картон.
— Лен. — Андрей сел на табурет, упёрся локтями в колени. — Я же не пил. Не бил тебя ни разу. Деньги в дом приносил. Ты чего вообще?
— Ты талон потерял.
— Да не потерял я твой талон! Я перепутал день! — Он повысил голос, но тут же осёкся, вспомнив, что за стенкой сын. — Ну ошибся человек. С кем не бывает.
Мы просидели минут двадцать. Он говорил, что всё изменится, что Рита была ошибкой, что он в феврале возьмёт отпуск и мы съездим втроём куда-нибудь. Он даже почти не врал в этот момент. Он правда хотел, чтобы вернулось то, что было: горячая сковорода, глаженые рубашки, тишина, из которой можно уходить и в которую можно возвращаться.
А потом, когда понял, что я не двигаюсь с места, сказал спокойно, почти по-доброму:
— Ты только имей в виду. Квартира материна, приватизирована на меня, куплена до тебя. Ты там никто. Была никто и осталась.
— Я знаю, — сказала я. — Я всегда это знала, Андрей.
Он моргнул. Кажется, он рассчитывал на другое.
В воскресенье мы поехали за Тимкиными вещами. За теми, которые в пакеты не влезают: письменный стол, коробка с платами, аквариум без рыб, где он держал инструменты, зимние ботинки, которые так и остались в кладовке.
В квартире было накурено. В раковине стояла та самая сковорода, уже с присохшим. Андрей был не то чтобы пьяный — размякший, домашний, в спортивных штанах. Пал Палыч с третьего этажа пришёл помогать без всяких просьб, молча взялся за столешницу, и мы понесли её вниз, а Тимка шёл впереди с ящиком и придерживал двери.
Когда мы вернулись за последней коробкой, Андрей стоял в коридоре и мешал пройти.
— Ну скажи мне, — сказал он. — Что мне теперь делать-то?
Я поставила коробку на пол. Мне очень хотелось составить ему план на бумажке. Пункт первый, пункт второй. Тринадцать лет я только это и делала — придумывала за него, как ему быть хорошим отцом, и потом ещё объясняла сыну, почему папа опять не смог.
— Позвони ему в субботу, — сказала я. — Не мне. Ему.
Стол мы везли на «газели» соседа, и он не влез в комнату целиком — пришлось отпилить кусок задней стенки. Пилил Тимка сам, ножовкой, во дворе, на морозе, сосредоточенно и криво.
В субботу телефон молчал.
Я поймала себя на том, что в час дня беру трубку, чтобы позвонить Андрею и напомнить. Как напоминала про дни рождения его матери, про Тимкины прививки, про август, когда надо купить учебники. Я держала телефон в руке минуты две. Потом положила экраном вниз и пошла обмётывать петли.
Тимка ничего не спрашивал. В четыре сходил в бассейн, вернулся с мокрой головой, сел за свой обрезанный стол и до вечера паял какую-то плату, и один раз сказал в пространство: «Да мне вообще всё равно». В девять я предложила чаю, он не ответил.
Позвонил Андрей в воскресенье, в двадцать минут одиннадцатого утра. Я увидела имя на экране и сунула телефон сыну, не сказав ни слова, и вышла на веранду, чтобы не слышать.
Разговор шёл четыре минуты. Потом Тимка приоткрыл дверь, отдал мне телефон и сообщил:
— В следующую субботу он приедет. В двенадцать.
И пошёл искать шапку, хотя до субботы была ещё целая неделя.
