— Ты вырастила неблагодарного пaрaзита, который просто зaжрaлся на вашей шее! — визжала в трубку мать так, что динамик дребезжал на весь коридор.
Я стояла в прихожей, медленно снимая туфли, пока внутри все сжималось в ледяной ком.
— Мама, перестань орать, — глухо ответила я. — Павлику всего семь лет, он имеет право голоса в вопросе собственных каникул.
— Какое право, Вера?! — захлебывалась она желчью. — Он щенок безмозглый! Я сняла лучшую комнату в частном секторе почти у самого моря, я перевела хозяйке задаток со своей мизерной пенсии, а он заявляет, что с бабкой ему скучно?!
— Он не поедет с тобой, мама, — отчеканила я. — Вопрос закрыт. Все документально подтвержденные расходы за бронь и билеты мы тебе вернем.
— Ах, вернешь?! Ты думаешь, деньгами можно заткнуть мою заботу и растоптать мои нервы?! — гремела мать. — Ты вырастила эгоиста, и я этого так просто не оставлю, я приеду и лично вправлю ему мозги!
В трубке раздались короткие гудки, от которых противно заныло в висках. Я выдохнула, нащупала ключи в кармане и медленно прошла в детскую комнату.
Сын сидел на ковре, сосредоточенно собирая конструктор, но при звуке моих шагов испуганно втянул голову в плечи.
— Мам, это бабушка звонила? — тихо спросил Павлик, не поднимая глаз от пластиковых деталей.
— Бабушка, сынок, — я присела рядом с ним на корточки. — Скажи мне честно, почему ты так боишься ехать с ней на море?
Мальчик судорожно сжал в кулачке маленькую фигурку человечка так, что побелели костяшки.
— Она опять закроет меня на ключ в душной комнате, если я сделаю ошибку в диктанте, — прошептал он, и его нижняя губа мелко задрожала.
Я замерла, ощущая, как по спине пробежал мороз.
— Что значит — закроет на ключ? — мой голос сорвался на шепот. — Павлик, посмотри на меня.
— В прошлом году, когда мы были в домике, она заставляла меня писать прописи по четыре часа в самую жару, — всхлипнул сын. — А когда я заплакал и попросился на пляж, она отобрала шорты, заперла дверь снаружи и ушла на рынок, сказав, что дуракам солнце не положено.
Я смотрела на своего ребенка и чувствовала, как внутри закипает глухая, тяжелая ярость.
Два года подряд мать убеждала меня, что мальчик капризничает из-за жары и просто скучает по дому. Я верила ее рассказам о полезном морском воздухе и строгом режиме, списывая бледность сына на акклиматизацию.
— А на море вы вообще ходили? — тихо спросила я, погладив сына по напряженной спине.
— Только вечером, когда вода остывала, — ответил Павлик. — Но купаться мне запрещали, я стоял рядом с ее шезлонгом и держал полотенце, потому что бабушка боялась микробов и волн.
В дверь квартиры позвонили — резко, требовательно, не отпуская кнопку звонка.
Я поднялась с пола, велела сыну оставаться в комнате и пошла открывать, уже зная, кто стоит на пороге.
Мать ворвалась в коридор, как тайфун, обдав меня запахом дешевой лавандовой туалетной воды и дорожной пыли.
— Где он?! — с порога рявкнула мать, срывая с шеи шелковый платок. — Где этот маленький манипулятор, который посмел отказаться от моей путевки?!
— Говори тише, — я преградила ей путь в коридоре. — Ты никуда не пройдешь, пока мы не поговорим с глазу на глаз.
— Не смей указывать матери в ее законном праве воспитывать внука! — скривилась она в презрительной усмешке. — Ты сама тряпка бесхребетная, вот он тебе на шею и сел, а я из него человека сделаю!
— Человека? — я прищурилась, чувствуя, как внутри натягивается струна. — Запирая семилетнего ребенка одного в душной комнате и отбирая у него одежду для пляжа?
Мать на долю секунды онемела, ее глаза метнулись в сторону вешалки, но она мгновенно вернула себе маску надменного превосходства.
— А как с ним еще бороться, если он ленивый и тупой?! — повысила она голос. — Я ему добра желала, я его к гимназии готовила, пока ты на своей копеечной работе пропадала!
— Ты калечила детскую психику ради собственного самоутверждения, — сухо ответила я. — Больше ты к нему не прикоснешься.
Мать театрально схватилась за грудь и шумно задышала, привалившись к стене.
— Ты мать в могилу свести хочешь своими наговорами?! — запричитала она на весь подъезд. — Я на него всю пенсию убила, я билеты купила на поезд, а вы меня грязью поливаете?!
Из спальни вышел мой муж Андрей, оценив обстановку тяжелым, недобрым взглядом.
— Ольга Дмитриевна, прекратите спектакль, соседи уже двери открывают, — спокойно произнес он. — Сколько вы потратили на билеты и бронь? Назовите точную сумму.
Мать сверкнула глазами, быстро поняв, что манипуляция здоровьем не сработала.
— Восемьдесят пять тысяч рублей! — выпалила она, вздернув подбородок. — И моральный ущерб за сорванные планы на два месяца вперед!
— С каких это пор плацкарт и летняя комната в частном секторе стоят таких денег? — усмехнулся Андрей, доставая телефон.
— А ты не считай мои деньги, зятек, ты в этом доме вообще примак без права голоса! — огрызнулась мать.
— Покажите билеты и подтверждение невозвратного задатка, — Андрей убрал телефон в карман. — Мы вернем все подтвержденные расходы, но восемьдесят пять тысяч со слов вам никто переводить не будет. А теперь покиньте нашу квартиру.
Мать побагровела, ее пальцы судорожно вцепились в ремешок сумки.
— Ах вот вы как?! — прошипела она. — Ну так знайте: я подам в суд на определение порядка общения с внуком, и вы мне его каждое лето по закону отдавать будете!
Она развернулась на каблуках и с грохотом захлопнула за собой входную дверь, оставив нас в звенящей тишине.
На следующий день я взяла отгул на работе, чтобы отвезти Павлика за город к родителям Андрея.
Свекровь, Светлана Васильевна, встретила нас у калитки в старом ситцевом халате и соломенной шляпе, с ног до головы перепачканная садовой землей.
— Приехали, соколики! — радостно всплеснула она руками, прижимая к себе испуганного внука. — А мы с дедом как раз червей накопали, плотва на речке по утрам так и скачет!
Павлик недоверчиво посмотрел на ее испачканные ладони, потом перевел взгляд на меня.
— Бабушка Света, а буквы учить не надо будет? — тихо спросил он.
Свекровь звонко рассмеялась, потрепав его по выгоревшим волосам.
— Какие буквы в июне, егоза?! — удивилась она. — Летом надо на речке кувыркаться, землянику в лесу собирать да деду помогать забор красить, а школа от тебя никуда не убежит!
Я видела, как в глазах сына впервые за долгие месяцы загорелся живой, озорной огонек. Еще перед поездкой я записала Павлика к детскому психологу, чтобы понять, насколько сильно прошлые поездки успели его травмировать.
Мы провели на даче все выходные: Павлик часами плескался на мелководье, пока бабушка не звала его греться и пить чай, строил с дедом шалаш из сосновых веток и с аппетитом уплетал оладьи прямо со сковороды.
Но спокойствие длилось недолго: во вторник утром на мой рабочий номер раздался звонок из районного отдела опеки и попечительства.
— Вера Сергеевна? — раздался строгий женский голос. — На вас поступило заявление от вашей матери с жалобой на ненадлежащее исполнение родительских обязанностей и препятствование оздоровлению несовершеннолетнего.
Холод прокатился от шеи до кончиков пальцев, заставив меня крепче сжать телефонную трубку.
— На каком основании составлена эта жалоба? — ровным тоном спросила я.
— Заявительница утверждает, что вы удерживаете ребенка в антисанитарных условиях на даче у посторонних лиц и запрещаете ему выезд на санаторно-курортное лечение, — отчеканила инспектор. — Завтра в десять утра мы обязаны провести проверку по месту фактического пребывания ребенка. Ваша мать указала адрес дачи.
Я положила трубку, чувствуя, как во мне окончательно умирает последнее чувство вины перед матерью.
Первым делом я позвонила Андрею на работу, хотя он терпеть не может, когда я дёргаю его в цеху.
— Опека завтра в десять на даче, — сказала я. — По заявлению мамы.
В трубке загудело железо, потом стало тише — он вышел в коридор.
— Пусть едут, — ответил Андрей. — Что они там увидят? Огород и внука с удочкой.
— Они увидят удобства во дворе и печку, — я потёрла лоб. — И запишут, что ребёнок живёт у посторонних лиц.
— Родители мужа — не посторонние лица, Вер.
— Для бумаги — посторонние.
Он помолчал, и я слышала, как он дышит.
— Тогда поеду с тобой, отпрошусь на полдня, — сказал он наконец. — И маме позвони сейчас, чтобы она не начала со страху всё мыть с хлоркой. Хуже нет, когда людей встречают в панике.
Светлана Васильевна восприняла новость на удивление спокойно, только уточнила, надо ли убрать со стола банки с закваской. Я сказала, что ничего убирать не надо, и вдруг села на табуретку в прихожей, прямо в пальто, хотя стояла жара.
Всю ночь я лежала и перебирала в голове варианты: как объяснить, как оправдаться, как показаться правильной матерью. А под утро поняла, что объясняться и оправдываться я больше не буду. Пусть смотрят всё. Пусть спрашивают ребёнка. Один раз я уже сделала вид, что не вижу, и это стоило моему сыну двух лет.
Приехали не в десять, а в половине двенадцатого, на серой «Ладе», вдвоём — сухая женщина лет пятидесяти в белой блузке и молоденькая девочка с папкой.
— Марина Игоревна, ведущий специалист отдела опеки, — представилась старшая. — Это Аня, стажёр. Показывайте, где живёт ребёнок.
Светлана Васильевна повела их через двор, на ходу объясняя, где смородина, где грядки, а где мы поставили новый умывальник. Николай Петрович стоял у сарая с рубанком в руках и молча кивнул. Павлик сидел на крыльце и старательно смотрел в одну точку.
Марина Игоревна обошла дом, заглянула в комнату, где спал внук, потрогала матрас, спросила про воду, про туалет, про аптечку, записала, что дом газифицирован и есть обогреватель. Всё это заняло минут пятнадцать.
— Отдельная кровать, отдельная полка, вещи по сезону, — проговорила она себе под нос. — Питание?
— Оладьи, — честно сказала Светлана Васильевна. — И суп. И огурцы прямо с грядки, я их мою, вы не думайте.
— Я не думаю, — сказала Марина Игоревна и впервые за всё время чуть-чуть улыбнулась.
Потом она села на крыльцо рядом с Павликом и попросила нас отойти. Я отошла ровно настолько, чтобы слышать.
— Тебе тут нравится?
— Ага.
— А почему ты не хотел ехать на море с бабушкой Олей?
Сын долго молчал, ковыряя ногтем краску на перилах.
— Потому что там дверь закрывается снаружи, — сказал он.
— Какая дверь?
— В домике. У неё ключ на верёвочке на шее висит.
Аня-стажёр перестала писать и посмотрела на Марину Игоревну. Та не изменилась в лице.
— И часто она закрывала?
— Когда я ошибки делал, — Павлик пожал плечами, как будто речь шла о погоде. — Я много делал. Я не нарочно.
Марина Игоревна поднялась, отряхнула юбку и подошла ко мне.
— Вера Сергеевна, по факту вашего проживания вопросов нет, акт будет положительный, — сказала она сухо. — А по тому, что сейчас сказал ребёнок, у меня вопросы есть. Вы об этом знали?
— Я узнала в понедельник, — ответила я. — До этого мне объясняли, что он капризничает от жары.
— И вы два лета подряд отправляли его туда.
Это не был вопрос, и отвечать было нечего. Я стояла и молчала, и это молчание было хуже всех криков матери за прошлый вечер.
— Заявление писать будете? — спросила Марина Игоревна.
— Буду.
— Пишите на моё имя, я приму. Только сразу говорю: уголовного тут никто не увидит, следов нет, свидетелей нет, ребёнку семь лет. Но в дело это ляжет. А дело у вас, судя по всему, будет.
Она оказалась права насчёт дела. Через неделю пришла повестка: Ольга Дмитриевна подала иск об определении порядка общения с внуком. Она просила передавать ей ребёнка на все летние каникулы, на две недели зимой и на каждые вторые выходные месяца.
Юрист, к которому нас отправила знакомая Андрея, взял двадцать тысяч и сказал, что суд такое, конечно, не даст, но что-то даст обязательно, потому что бабушка — близкий родственник, и права у неё есть по закону.
— Совсем ноль сделать можно? — спросил Андрей.
— Можно, если будет постановление, приговор, побои, что-то весомое, — юрист развёл руками. — А у вас слова семилетнего мальчика. Готовьте заключение психолога и характеристики. И не хамите бабушке при свидетелях, это самое важное.
Двадцать тысяч мы взяли из тех, что откладывали на новый холодильник, а старый как раз начал подтекать, и Андрей подставил под него противень. Этот противень стоял на кухне до самой осени, и каждый раз, вынося из него воду, я думала о том, во сколько мне обходится собственная слепота.
В конце июня приехала тётя Люда, мамина младшая сестра. Приехала без звонка, с тортом, и с порога заплакала.
— Верочка, ну что вы творите, а? — запричитала она, разуваясь. — Она же ночами не спит, она мне звонит в час ночи и рыдает в трубку.
— Проходи на кухню, — сказала я.
— Она мне сказала, вы её в психушку сдать хотите.
— Никто никого никуда не сдаёт, тёть Люд. Она подала на нас в суд, а мы защищаемся.
Тётя Люда села, отодвинула чашку, зачем-то поправила скатерть.
— Из-за чего весь сыр-бор-то? Из-за того, что она его в комнате запирала?
Я подняла на неё глаза.
— Она тебе сказала?
— Да что тут говорить, — тётя Люда махнула рукой. — Она всегда так делала. И тебя запирала, и ничего, выросла, институт закончила, работаешь. Тебя вон в кладовке держала, помнишь? С банками. Ты орала, а она чайник ставила и телевизор погромче делала, чтоб соседи не слышали.
Она сказала это буднично, между делом, как говорят про то, что раньше все солили капусту в бочках.
— Не помню, — сказала я.
— Ой, ну да, тебе года четыре было. Или пять. Ну и хорошо, что не помнишь.
Я встала, взяла с плиты чайник и поняла, что помню. Не саму кладовку — темноту я как раз не помнила. Я помнила, что там пахло уксусом и старой картошкой, и что я очень долго не могла потом заходить в кладовку сама, уже большая, и придумала, что мне удобнее хранить крупу на кухне, в шкафу над мойкой. Я всю жизнь считала, что мне просто так удобнее.
— Люда, — сказала я, не оборачиваясь. — Уходи, пожалуйста.
— Вер, ты что.
— Уходи. Торт забери.
Она ушла, обиженно охая в коридоре, а в тот же вечер мне написали две двоюродные сестры, одна дядя Витя, и все примерно одно и то же: мать одна, мать старая, мать всю жизнь тянула тебя одна, а ты. Про то, что она с ним делала, не спрашивал никто. Ни один человек.
Я перестала отвечать на седьмом сообщении.
Психолог, Наталья Борисовна, принимала в подвальном кабинете детского центра, где пахло гуашью. Павлик ходил к ней четыре раза, а на пятый она позвала меня.
— Начну с хорошего, — сказала она. — Мальчик контактный, привязанный к вам, никакой тяжёлой травматизации я не вижу. Спит?
— С ночником. И дверь просит не закрывать.
— Плотно закрытая дверь — да, это у нас в работе. Он мне нарисовал дом без ручки снаружи.
— Как это?
— Он специально уточнил: ручка есть только внутри, чтобы никто не мог открыть снаружи и никто не мог закрыть. Это его формулировка. — Наталья Борисовна сняла очки. — Ещё он спрашивал меня, правда ли, что от неправильных букв люди становятся дураками.
Я сидела на детском стульчике, слишком низком для взрослого, и держала спину прямо.
— Заключение сможете написать?
— Напишу. Диагнозов там не будет, я не врач, и не ждите от бумаги чуда. Но про страх запертой двери и про источник этого страха я напишу. Вера Сергеевна, а вы сами сколько лет с этой женщиной прожили?
— До двадцати двух.
— Я бы вам тоже посоветовала прийти. Не сейчас, потом. Когда суд закончится.
Домой я приехала в девятом часу. Андрей грел ужин, Павлик уже спал у свекрови на даче, и в квартире было пусто и гулко, как всегда бывает, когда ребёнок в отъезде. Я разделась, легла поперёк кровати лицом в покрывало и пролежала так минут двадцать.
Он пришёл, сел рядом, положил ладонь мне на поясницу и ничего не сказал. Просто грел рукой одно место на спине, и через какое-то время я начала дышать ровнее.
— Люда сказала, меня она тоже запирала, — проговорила я в покрывало.
— Знаю. Ты вчера во сне сказала.
— Что я сказала?
— «Не закрывай». — Он помолчал. — Раза три.
Я перевернулась. У него было тяжёлое лицо, небритое, с той складкой между бровями, которая появляется, когда он на смене решает чужие проблемы за копейки. Я потянула его за футболку, и он лёг рядом. Мы долго лежали, обнявшись, поверх покрывала, в одежде, как люди, у которых мало времени и слишком много злости на весь месяц. Потом разговоры кончились — просто держались друг за друга в темноте, и мне впервые за месяц не хотелось никому ничего доказывать. Я сначала плакала, потом перестала. Заснули так, не разбирая постель; утром у меня болела шея, и это было хорошее утро.
В середине июля мать приехала на дачу.
Я узнала об этом от Николая Петровича, он позвонил мне на работу, и голос у него был такой, каким он обычно говорит про сгоревший трансформатор.
— Вер, тут это. Ольга Дмитриевна у калитки. С пакетом. Требует внука на прогулку.
— Не отдавайте.
— Да я и не отдаю. Пашка в баню убежал и заперся изнутри.
Я отпросилась и приехала через час на такси, потратив на дорогу полторы тысячи. Мать сидела на лавочке у соседского забора, прямая, в белой панаме, и обмахивалась газетой. Рядом стоял пакет с киндер-сюрпризами и мандаринами. Мандарины в июле — она всегда покупала то, что казалось ей дефицитным двадцать лет назад.
— Явилась, — сказала мать. — Хозяйка.
— Тебе нельзя сюда приезжать до решения суда.
— Мне закон не запрещает видеть внука, — отчеканила она. — Я не воровала его, я в калитку постучала. Пусть выйдет и сам скажет, что не хочет меня видеть. В глаза скажет.
— Он тебе уже сказал.
— Он тебе сказал! — она встала. — Он с тобой живёт, он тебе что угодно скажет, ты его накрутила!
Из-за забора появилась соседка с ведром и остановилась, не скрывая интереса. Мать сразу же заговорила громче.
— Люди добрые, посмотрите, мать родную к внуку не пускают! Я ему всю жизнь отдала!
Я вызвала участкового.
Он приехал через сорок минут, молодой, потный, в форменной рубашке с закатанными рукавами, выслушал обе стороны и явно проклял тот час, когда взял трубку.
— Ну а что вы от меня хотите, гражданка? — сказал он мне. — Бабушка. Родственница. Ребёнка не забрала, силу не применяла, ущерб не причинила. Состава нет.
— Я хочу, чтобы вы зафиксировали факт, — сказала я. — Дату, время, обстоятельства. У нас гражданский процесс.
Он посмотрел на меня внимательнее и полез за планшетом с бумагами.
— А, ну если для суда — тогда пишите объяснение. И вы пишите, — кивнул он матери.
Мать написала. Она писала минут двадцать, мелким аккуратным почерком, на двух листах, и я знала, что там: про неблагодарную дочь, про примака-зятя, про подорванное здоровье. Потом собрала пакет, встала и сказала участковому громко, чтобы я слышала:
— Запишите ещё, что ребёнка прячут в бане. В бане, при живой бабушке.
Отказной материал нам потом выдали по запросу юриста. Он лёг в дело третьим листом после акта опеки и заключения Натальи Борисовны, и юрист сказал, что это лучше, чем ничего.
Суд состоялся в конце сентября, в маленьком зале с зарешёченным окном и вентилятором на подоконнике. Мать пришла с представителем — мужчина в свитере, который, по-моему, вёл у неё дела по перерасчёту пенсии. Она надела чёрное платье и брошь, которую я помнила с выпускного.
Судья, женщина примерно её возраста, вела заседание быстро, без пауз.
— Истица, вы просите передавать ребёнка на все летние каникулы. Обоснуйте.
— Я обеспечиваю ему оздоровление, — сказала мать. — Море, режим, занятия. У меня педагогическое образование, тридцать один год стажа.
— Заключение органа опеки в деле имеется, — судья листала. — Здесь указано, что при беседе несовершеннолетний сообщил специалисту о фактах запирания его в помещении в качестве наказания. Что скажете?
— Клевета, — спокойно ответила мать. — Ребёнка настроила мать. Она всегда была мстительной девочкой.
— Вы запирали внука?
— Я закрывала дверь, чтобы он не выбежал на дорогу. Там дорога, машины. Я отвечала за его жизнь.
— В заявлении в опеку вы указывали, что дом стоит в тихом переулке, — заметила судья, не поднимая головы.
Мать чуть повернула голову к своему представителю. Тот молчал.
Ребёнка судья вызывать отказалась — сказала, что при таком возрасте и при наличии заключения психолога это будет травматично и не даст ничего нового. Опека выступила коротко: специалист Марина Игоревна прочитала своё заключение с листа, ровно, без интонаций, и рекомендовала общение в присутствии законного представителя, ограниченное по времени, до улучшения отношений.
Всё заняло час двадцать. В перерыве, в коридоре, мать подошла ко мне и остановилась в шаге.
— Забери своё заявление из опеки, — сказала она тихо, без крика, и это было страшнее крика. — Забери, и я отзову иск. Никому это не нужно.
— Мне нужно.
— Тебе нужно меня закопать.
— Мне нужно, чтобы это лежало в бумагах, — сказала я. — Если со мной что-то случится, я хочу, чтобы кто-то знал, почему ему нельзя к тебе.
Она долго смотрела на меня, потом произнесла:
— Дура ты, Вера. Как была, так и осталась.
Суд определил: два часа в месяц, вторая суббота, в присутствии матери ребёнка, в общественном месте по согласованию сторон. Мать выслушала решение стоя, кивнула и вышла из зала первой, ни на кого не глядя. Её представитель забыл на столе очки и вернулся за ними.
Первая суббота была одиннадцатого октября. Мы встретились в детском кафе у торгового центра, где стоят автоматы с игрушками и на стенах нарисованы жирафы. Я взяла нам чай и молочный коктейль, мать взяла себе кофе и не притронулась к нему.
Она принесла подарок — коробку с прописями и цветными ручками.
— Это тебе на зиму, — сказала она Павлику. — Будешь заниматься по полчаса в день, и к третьему классу выйдешь на грамотное письмо.
Павлик посмотрел на коробку и не взял.
— Спасибо, — сказал он и подвинул её к краю стола.
— Возьми, тебе говорят.
— Мам, можно я коктейль?
— Можно.
Мать выпрямилась.
— Вера, ты видишь, как он разговаривает? Он даже спасибо через губу.
— Он сказал спасибо, — ответила я.
Дальше минут пятнадцать она рассказывала ему про свою соседку, у которой внук поступил в лицей, а потом достала из сумки тетрадный лист и ручку и положила перед ним.
— Ну-ка напиши мне: «здравствуй». Одно слово. Посмотрим, чему тебя научили.
Павлик замер с трубочкой во рту. Я видела, как у него поднялись плечи — точно так же, как в тот вечер, когда я вошла в детскую после её звонка.
— Нет, — сказала я и убрала лист. — Мы так не договаривались.
— Я имею право знать, как учится мой внук!
— В следующий раз я принесу тебе его дневник. Диктантов не будет.
Мать поджала губы и отвернулась к окну. Мы сидели молча, наверное, минуту. И тогда Павлик поставил стакан и спросил — не меня, её, глядя прямо в лицо, чего он не делал никогда:
— Бабушка, а ты меня запирала?
Она даже не моргнула.
— Я тебя оберегала, — сказала она.
— Ты запирала. На ключ. Ты скажи просто: да или нет.
— Ты был непослушный мальчик, — ответила мать. — А хорошие мальчики сидят и занимаются, и их никто никуда не закрывает.
Павлик слез со стула, подошёл ко мне и уткнулся лбом мне в плечо. Два часа не прошли — прошло сорок минут. Я оставила деньги на столе и увела его.
В ноябре, во вторую субботу, мать не пришла. Я привезла Павлика к тому же кафе, мы просидели там час, съели по мороженому, и она не позвонила и не написала. В декабре повторилось то же самое, только на улице был минус пятнадцать, и мы ждали в машине с работающей печкой, и я всё время смотрела на телефон, чтобы у неё не было повода сказать, что я не отвечала.
В январе я поехала к ней сама, с сыном, потому что решение суда никто не отменял, а мне не нужны были её жалобы приставам.
Она открыла дверь в халате, с бигуди, и в квартире было жарко и пахло валокордином и жареным луком.
— Чего надо?
— Сегодня вторая суббота, — сказала я. — Мы приехали. Ты не выходишь на связь третий месяц.
— Ах, суббота. — Она усмехнулась и запахнула халат. — Ну проходи, раз приехала, покажешь мне его при свидетелях.
Свидетелей не было. Я велела Павлику снять куртку и посадила его в комнате перед телевизором, а сама пошла за ней на кухню. Она поставила чайник, зачем-то переставила банку с солью, потом села.
— Люда сказала, ты на неё обиделась, — проговорила мать.
— Не обиделась.
— Она мне всё передала. Про кладовку. — Мать посмотрела на меня прямо, и в её глазах не было ни капли того театра, что был в суде. — Да, запирала. И тебя, и его. И что? Ты выросла. Ты нормальная выросла, Вера. Ты институт закончила, ты замужем, у тебя ребёнок. Значит, я всё правильно делала.
— Я не нормальная выросла, мама.
— Ой, началось.
— Я до тридцати шести лет думала, что мне просто удобнее держать крупу над мойкой, — сказала я. — Я два лета отдавала тебе сына и делала вид, что не вижу, какой он оттуда приезжает. Потому что тебе было бы неприятно, если бы я спросила. Вот что ты со мной сделала.
Мать помолчала, потом резко встала и сняла с плиты закипевший чайник.
— Я тебя одна тянула, — сказала она в стену. — Отец ушёл, я на двух работах, я тебе на выпускное платье полгода копила. И вот благодарность.
— Спасибо за платье.
— Не паясничай.
— Я серьёзно, — сказала я. — Спасибо за платье, за институт и за то, что ты меня кормила. И я тебе за это ничего не должна такого, что можно измерить моим ребёнком.
Она обернулась. У неё дрожал подбородок, и я в первый раз в жизни увидела, что это не спектакль.
— Скажи ему, что я не хотела зла, — произнесла она.
— Скажи сама. Он в соседней комнате.
Она стояла с чайником в руке, и я ждала. Секунд тридцать, наверное. Потом она поставила чайник на подставку и начала протирать тряпкой стол, хотя стол был чистый.
— Он меня всё равно не поймёт, — сказала мать. — Маленький ещё.
Я вернулась в комнату, взяла сына за руку и стала его одевать.
— Приезжай в феврале, — сказала мать из кухни, не выходя. — Во вторую субботу.
— Приеду, если ты подтвердишь накануне. Не подтвердишь — не приеду, и я больше не буду ждать тебя по часу на морозе. Захочешь — иди к приставам, я вожу его по решению суда и всё фиксирую.
Она не ответила. Замок за нами закрылся, когда мы уже спускались на пролёт ниже.
В машине Павлик долго возился с ремнём, а потом спросил:
— Мы теперь домой?
— Нет. Мы в бассейн, у тебя первое занятие в двенадцать.
— А если я не научусь?
— Все не умеют, пока не научатся, — сказала я. — На то и тренер.
В бассейне пахло хлоркой, было шумно и очень светло. Я стояла за стеклом на втором этаже, вместе с другими родителями, и смотрела, как мой сын в оранжевой шапочке садится на бортик, опускает ноги в воду и ждёт команды. Тренер что-то сказал, все шестеро съехали вниз, Павлик ушёл под воду с головой, вынырнул, отфыркался и засмеялся. Он держался за пенопластовую доску обеими руками и колотил ногами так, что брызги долетали до соседней дорожки.
Я не стучала в стекло и не махала ему.
