— Надька, ты слыхала – твой в командировке женился! – забежала запыхавшаяся соседка.
– Надька, ты слыхала – твой в командировке женился! – забежала запыхавшаяся соседка, спешащая поскорее рассказать горячую новость.
Надежда медленно осела на стул и схватилась за сердце. Она смотрела на соседку и не могла произнести ни слова. Губы пересохли, а в груди что-то оборвалось и ухнуло вниз.
– Откуда ты знаешь? – наконец выдавила из себя Надежда. – Так Петька ведь из крайнего дома вместе с ним в командировку поехал. Вот он матери своей позвонил, рассказал. Теперь вся деревня гудит о его свадьбе. Ну надо же!
– Какая свадьба? – Надежда не верила своим ушам. – Когда? Где? Он ведь мне ни слова не говорил, даже не намекал, что встретил девушку. Соседка развела руками и сочувственно покачала головой:
– Петька говорит, что они просто зарегистрировались и всё. Странно это, Надь. Очень странно. Соседка ещё что-то говорила, но Надежда её уже не слышала.
– Ты как, Надь? Может, валерьянки накапать? – участливо спросила соседка.
– Всё хорошо. Всё хорошо, – повторила Надежда, но голос дрожал, и даже она сама не верила своим словам.
Проводив соседку, Надежда закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, пытаясь отдышаться. В груди колотилось сердце, в висках стучала кровь.
Надежда подошла к старому комоду, где лежал телефон, дрожащими пальцами набрала номер .
Гудки шли долго, один за другим, и оборвались сами. Она набрала снова. И ещё раз. На четвёртый раз механический голос сказал, что абонент недоступен, и это было даже хуже, чем если бы Серёжа взял трубку и нагрубил.
Тогда Надежда, не давая себе опомниться, позвонила Зинаиде.
– Зин, это я. – Ой, Надь… – Зинаида явно ждала звонка и всё равно растерялась. – Ты не серчай на меня. Я думала, ты знаешь. Я Вальке сказала, что, мол, поздравь Надьку, а она… – Зина. Что тебе Петя сказал? В трубке зашуршало, что-то стукнуло – Зинаида, видно, вышла в сени. – Ну что. Расписались они в пятницу. В городе, в Пыть-Яхе. Петька у него свидетелем был. Посидели потом в кафе, человек шесть, из бригады кто. Он мне фотографию скинул, там Серёжа в рубашке, без пиджака. И она рядом. – Кто – она? – Оксана. Из столовой ихней, повариха. Постарше его будет, Петька говорит, года на три. С мальчонкой она, лет семь пацану. Надежда сидела на табуретке возле комода и смотрела на свои руки. Руки были в муке – она перед приходом Вальки ставила тесто. – Надь, ты живая там? – Живая. Спасибо, Зин. – Ты не думай плохого. Петька говорит, баба хорошая, спокойная… Надежда положила трубку, не дослушав.
Тесто она домесила. Потом накрыла его полотенцем, потом сняла полотенце и постояла над кастрюлей, и снова накрыла. В окно было видно, как Валька идёт от Сорокиных к Кузьминым, и было понятно, о чём она там говорит.
Свидетелем Петька. Петька, у которого Серёжа в четвёртом классе велосипед сломал и потом всё лето отрабатывал. Не мать, не сестра – Петька из крайнего дома. Значит, знал, что деревня узнает через день. Значит, так и хотел.
Серёжа позвонил вечером, в десятом часу, когда Надежда уже подоила и процедила молоко.
– Мам. – Ну здравствуй, – сказала она. Он помолчал. – Мне Петька сказал, что мать его растрепала. – Растрепала. Вся деревня со мной сегодня здоровается по-особенному. – Я собирался в субботу приехать и сказать. – В субботу, – повторила Надежда. – Расписался в пятницу, приехать думал в субботу через две недели. Удобно. Уже женатый, уже не переспоришь. – Мам. – Что «мам»? Тридцать лет – «мам». Я тебя одна поднимала, отца схоронили, когда тебе двадцать два было, я тебе слова поперёк не говорила… – Говорила, – сказал Серёжа. Тихо, без злости, и от этой тихости у Надежды похолодели пальцы. – Ты про что это? – Про Марину. – Опять двадцать пять. Я тебе тогда добра желала. Она бы тебя здесь не удержала, она… – Ты к ней ходила, – перебил он. – Ты ей сказала, что у меня долги и что я пью, как отец. Она мне через три года случайно рассказала, я тебе не стал говорить. Всё, мам. Проехали. Я не за этим звоню. Надежда открыла рот и закрыла. За окном орал петух, не по времени, дурной. – Её Оксана зовут, – сказал Серёжа. – Ей тридцать три. У неё сын, Мишка, в этом году в первый класс. Мы приедем двадцатого, я тебя познакомлю. – С кем познакомишь? С чужой бабой и чужим мальчиком? – Ну вот, – сказал он. – Спасибо, мам. – Серёжа… – Двадцатого. Если не хочешь – скажи сейчас, мы у Тани остановимся. Она хотела сказать «не приезжайте». Слово уже стояло в горле. Но она сказала: – Приезжайте. Дом-то не чужой. И он отключился, а она ещё минуту держала трубку и слушала, как в ней ничего нет.
Ночь Надежда не спала. Она лежала и считала: сколько раз она за эти два года отвечала соседкам «Серёженька невесту ищет, да все тут разъехались», сколько раз варила по субботам щи, потому что он мог приехать без предупреждения. Ей было обидно так, как бывает обидно, когда тебя выставили дурой при людях, и она сама понимала, что это отдельная обида, не про Оксану, а про Вальку с Зинаидой, – и от этого понимания легче не становилось, а только злее.
Утром она надела кофту получше и поехала в райцентр.
В сберкассе она сняла все пятьсот тысяч, которые Серёжа присылал ей два года подряд – по двадцать, по тридцать, а летом и по пятьдесят, – и которые лежали на книжке под её именем, потому что так было проще: он на вахте, а карточку он терял дважды. Деньги были на дом. Кузьминский дом, крайний у леса, наследники из Перми просили восемьсот пятьдесят и ждали до конца августа. Серёжа собирался добавить своих и переехать.
Надежда положила пачку в сумку, прижала сумку к боку и пошла к Тане.
Таня жила в двухэтажке за автостанцией, с двумя детьми и мужем, который третий год работал в Сургуте. Весной она просила у матери в долг – закрыть остаток ипотеки, чтобы не платить банку лишние сто тысяч процентов. Надежда тогда сказала: «Это Серёжины».
– Мам? – Таня открыла дверь в халате, с мокрыми руками. – Ты чего без звонка? Случилось что? – Случилось, – сказала Надежда и вошла. – Твой брат женился. – Знаю. Он мне вчера написал. Надежда остановилась посреди прихожей. – Тебе написал. – Мам, ну не начинай. Он мне и весной говорил, что человек есть. Просил тебе пока не рассказывать. – Ах, весной. Таня вздохнула, вытерла руки о халат. – Чай будешь? – Не буду. Надежда достала из сумки свёрток и положила на тумбочку под зеркалом. – Тут четыреста восемьдесят. Закрывай свой кредит. Таня посмотрела на свёрток, потом на мать. – Это Серёжины. – Это мои. На моей книжке лежали. – Мам. – Таня взяла свёрток, подержала, положила обратно. – Ты уверена? Он же на дом копил. Он мне про кузьминский рассказывал, что Мишку в вашу школу… – Пусть в городе покупает, раз он теперь городской, – сказала Надежда. – У него теперь своя семья. Своя семья – свои деньги. А ты моя дочь, ты одна с детьми крутишься. – Я не одна, у меня Витя. – Витя в Сургуте. Таня долго молчала. Потом всё-таки взяла деньги. – Ты, мам, только потом на меня не сваливай, – сказала она. – Я тебя не просила. То есть просила, но весной, и ты отказала. И вот теперь ты мне их суёшь не потому, что я тебе дочь, а потому что ты на него злая. – Бери и молчи, – сказала Надежда.
Через два дня Таня внесла всё в банк и закрыла ипотеку. Позвонила вечером, сказала: «Всё, мам, сняли обременение». Голос у неё был не радостный.
Двадцатого августа они приехали в половине третьего, на «Ниве», которую Серёжа взял у кого-то из бригады. Надежда с утра пекла пироги, вымыла полы, застелила чистое в горнице и в маленькой комнате и всё это время говорила себе, что будет вежливая.
Оксана оказалась невысокой, плотной, с короткой стрижкой и обветренными руками. Она вышла из машины, поправила кофту и сказала:
– Здравствуйте, Надежда Петровна. – Здравствуйте, – сказала Надежда. Мишка вылез следом, посмотрел на дом, на палисадник, на будку и сразу спросил: – А собака кусается? – Кусается, – сказала Надежда. – Она чужих не любит. Мальчик кивнул серьёзно и пошёл к будке боком, приседая. Тузик обнюхал его и лёг на бок. – Ну вот, – сказал Серёжа. – Уже подружились.
Гостинцев привезли много: коробку конфет, рыбу, копчёную и вяленую, банку красной икры, кофту Надежде – серую, с высоким воротом, точно по размеру. Надежда сказала «спасибо» и убрала кофту в шкаф, не примерив.
К вечеру заходили. Сначала Валька – «на минуточку, за солью», – постояла в дверях, оглядела Оксану с ног до головы и сказала: «Ой, а я думала, вы моложе». Потом Зинаида с банкой огурцов и с Петькой, и Петька с Серёжей ушли курить за баню и там хохотали, а Зинаида сидела и умилялась Мишке. Потом заглянула Сорокина Люба, чья Лена третий год работала в городе и приезжала на выходные, и Люба тоже смотрела на Оксану внимательно и без всякого зла, но так, что Надежде хотелось встать и выйти.
Оксана держалась спокойно. Помогала носить, резала хлеб, спрашивала, где что стоит, и не лезла. Мишка к вечеру уже кормил кур и знал, что козу зовут Милка, а корову Зорька.
За столом сидели впятером – Серёжа, Оксана, Мишка, Надежда и Зинаида, которая осталась. Разлили. Серёжа сказал коротко:
– Ну, за знакомство. Выпили. Зинаида начала рассказывать, как её Петька ей то же самое устроил девять лет назад, только там ещё и внучка через четыре месяца родилась, и все посмеялись, кроме Надежды. – А вы в первый раз замужем или как? – спросила Надежда, глядя в тарелку. Стало слышно, как Мишка звякает вилкой. – Второй, – сказала Оксана. – Мы с Мишкиным отцом три года как разведены. – А почему разошлись, если не секрет? – Мам, – сказал Серёжа. – Что? Я спрашиваю по-человечески. Мне же не всё равно, кто в доме будет. – Пил он, – сказала Оксана ровно. – И руки распускал. Секрета нет, Надежда Петровна, спрашивайте. Зинаида засуетилась, потянулась за пирогом. – Надь, у тебя капустный сегодня прямо… – И что же, – сказала Надежда, – вам обязательно надо было расписываться тайком? Как воры. Ни свадьбы, ни родных. Люди подумают невесть что. – Я его отговаривала, – сказала Оксана. – Оксан, – сказал Серёжа. – А чего? Пусть знает. – Она отложила вилку. – Я ему говорила: съезди сначала к матери, познакомь, а потом уж в загс. А он сказал: съезжу – и никакой свадьбы не будет. И я согласилась. Так что вы на него не валите, я тоже виноватая.
Надежда встала и понесла в сени пустую миску, хотя миска была не пустая.
В сенях было прохладно и пахло яблоками. Она постояла там, держась за косяк, и слышала, как Зинаида в горнице торопливо говорит про то, что помидоры в этом году не удались, а Серёжа не отвечает.
Ночью, когда все улеглись, Серёжа вышел к ней на крыльцо. Сел рядом, закурил.
– Мам, я к Кузьминым завтра пойду. Наследники до конца августа ждут, я договорился на восемьсот. Своих у меня триста двадцать. Ты мне отдай те деньги, и я задаток внесу, а остальное они в рассрочку до Нового года согласны. Надежда смотрела на тёмный сад. – Ты чего? – сказал он. – Я думал, ты обрадуешься. Мишка в вашу школу пойдёт, ты же там в столовой, у тебя внук под боком будет. Оксана в фельдшерский пойдёт санитаркой, там место есть, я узнавал. Я на вахту, а они тут. Не одни, при тебе. – Ты про это молчал. – Я хотел двадцатого всё сразу. И про Оксану, и про дом. Чтоб ты сразу видела, что не бросаю. Надежда сидела прямо, руки на коленях. – Нет тех денег, – сказала она. Серёжа не понял. – Как нет? – Так. Я их Тане отдала. Она ипотеку закрыла. Он медленно повернулся к ней. Огонёк сигареты дрогнул. – Когда? – Двадцать восьмого. – Двадцать восьмого, – повторил он. – Через два дня после того, как мы с тобой разговаривали. – Она их весной просила. Я отказала. А теперь дала. – За что? – Что «за что»? – Мам, ты мне за что их отдала? – сказал он, и голос у него сорвался. – Ты не Тане их дала. Ты их от меня спрятала. – Я не обязана перед тобой отчитываться, деньги на моей книжке… – Мои деньги! В окне зажёгся свет. Тузик забрякал цепью. Серёжа встал, прошёлся по крыльцу, сел на перила. – Я думал, ты неделю поругаешься и оттаешь, – сказал он тише. – Я всегда так думал. Что ты поругаешься и оттаешь. Я и с Мариной так думал. – Не приплетай сюда Марину. – Хорошо. Не буду.
Утром он всё-таки сходил к Кузьминым – вернее, позвонил в Пермь. Надежда слышала через стенку, как он говорит: «Я до пятнадцатого сентября соберу, честное слово», – и как потом долго молчит и говорит «понял».
Собрались они после обеда. Оксана сняла с верёвки Мишкины носки, свернула постели, вымыла за собой чашки. Мишка ходил за Надеждой по двору и рассказывал, что Милка боднула его в спину, но не сильно, и что он теперь умеет узнавать, какая курица какая, по хвосту.
– Мы завтра думали до вечера, – сказала Надежда, – я хотела в баню истопить. – В другой раз, – сказала Оксана. – Оксана… – Надежда сглотнула. – Я вчера лишнего наговорила. – Наговорили, – согласилась Оксана. – Ну, вы имеете право. Я к вам в дом со своим ребёнком приехала, вы меня первый раз видите. – Я не про то, что… – Надежда Петровна. – Оксана застегнула сумку. – Я не в обиде, честное слово. Мне бы только, чтоб он не думал, что из-за меня всё. Он же теперь так и будет думать.
Серёжа отнёс сумки, посадил Мишку, обошёл машину. Возле калитки остановился.
– Я в сентябре на вахту. Оксана с Мишкой в райцентре комнату сняли, у автостанции, дом восемь. Школа там рядом. – В райцентре, – сказала Надежда. – Ну не в Перми же. – Он помолчал. – Мам, я не ругаюсь. Ты пойми, я на этот дом два года… Ладно. Он не поцеловал её, как делал всегда, а как-то боком приобнял и пошёл к машине. Мишка махал в окно, пока «Нива» не свернула за Сорокиных.
Дом Кузьминых продали в конце сентября. Купил Гришка Мальцев, под скотину, за семьсот пятьдесят – наследники сбросили, лишь бы не тянуть до зимы. Надежда узнала об этом в школьной столовой, от поварихи Люси, и весь день потом резала капусту.
Таня приехала в октябре, привезла детей на выходные. Вечером, когда мелкие уснули, сели на кухне.
– Ты знаешь, что он мне полтора месяца не отвечал? – сказала Таня. – Я ему писала-писала. Потом ответил: «Тань, я на тебя не в обиде». – Ну и хорошо. – Не хорошо, мам. – Таня отодвинула кружку. – Я эти деньги взяла и до сих пор с ними живу как с чужими. Ты меня зачем в это втянула? Могла же просто ему сказать: не дам. По-честному. А ты через меня. – Я тебе помочь хотела. – Ты мне весной хотела помочь? Весной не хотела. Надежда молчала. – Я по тридцать в месяц могу отдавать, – сказала Таня. – Больше не вытяну, у Ксюши брекеты. – Не надо мне твоих тридцати. – Не тебе. Ему.
В ноябре Надежда продала Зорьку. Корову брали в соседнее село, хозяин приехал на прицепе, торговался неохотно, дал шестьдесят пять. Зорька упиралась у мостков, и Надежда её подталкивала и говорила «ну ты чего, ну», и потом полдня сидела на кухне, не снимая пальто.
Валька забежала на следующий день, охнула:
– Надь, ты чего? Такую корову! Ты ж без молока теперь. – У Мальцевых буду брать. – С ума сошла. – Валька села, помолчала, посмотрела на неё. – Из-за Серёжки, что ли? – Из-за сена, – сказала Надежда. – Тяжело мне уже с ней. Валька покивала с таким лицом, что стало ясно: завтра вся деревня будет знать правильную версию. Надежда впервые за три месяца не почувствовала ничего.
Двадцатого ноября, в четверг, у неё был выходной. Она встала в шесть, собрала сумки: три банки огурцов, две – варенья, шматок сала, мешочек сушёных яблок. Отдельно в пакет положила вязаную шапку с оленем – серую, детскую, вязала три вечера, глаза уже не те. И конверт с шестьюдесятью пятью тысячами, обмотанный резинкой.
Автобус до райцентра шёл в семь двадцать.
Дом восемь у автостанции она нашла сразу – двухэтажный, барачного вида, с облезлым крыльцом. Квартира на первом. Надежда постояла перед дверью, поставила сумки, подняла, снова поставила и позвонила.
Открыла Оксана. В халате, с полотенцем на плече, и лицо у неё сделалось такое, будто она забыла, как надо здороваться.
– Здравствуй, – сказала Надежда. – Серёжа на вахте, я знаю. Я к вам. – Здравствуйте, – сказала Оксана. – Проходите, что вы на пороге. – Я на минуту. Вот тут огурцы, вы же не солили в этом году. И вот. – Она протянула конверт. – Это ему. Корову продала. Дальше буду по частям, Таня тоже будет. Оксана посмотрела на конверт и не взяла. – Он не возьмёт, Надежда Петровна. – А ты возьми. Ты жена, тебе можно. Из комнаты выглянул Мишка, в свитере поверх пижамы, с тетрадкой в руке. Увидел, замер, потом сказал: – Здрасьте. А Милка окотилась? – В феврале только будет, – сказала Надежда. – Она в декабре покрытая была, значит, в феврале. – А можно я посмотрю? – Мишка, – сказала Оксана. – А чего. Надежда достала из пакета шапку и подала мальчику. Тот повертел её, натянул сразу, до бровей, и убежал в комнату смотреться в зеркало.
Оксана взяла конверт, положила на тумбочку, не пересчитывая, и отодвинула ногой от порога Мишкины сапоги.
– Раздевайтесь, – сказала она. – У меня борщ.
Надежда развязала платок и стала расстёгивать пальто, путаясь в верхней пуговице.
