И наткнулся на то, чего мы о своей семье знать не должны были.
Когда у нас родилась дочь, я думала, что найти няню будет обычным делом. Хорошее агентство, рекомендации, нормальные деньги — ничего сверхъестественного. Но очень быстро это стало похоже на какой-то дурной сон.
Первая няня ушла через несколько дней. Вторая продержалась чуть дольше. Третья расплакалась прямо во время смены. Потом четвертая, пятая, шестая, седьмая. И каждая говорила почти одно и то же:
— Простите, но я больше не могу у вас работать.
Никто не жаловался на ребенка. Наша дочь была спокойной, дом — тихим, платили мы хорошо. Камеры в общих зонах ничего странного не показывали. Но увольнения шли одно за другим, и в какой-то момент муж сказал:
— Если они не говорят нам правду, значит, нужно увидеть все изнутри.
И тогда он сделал то, на что, честно, решился бы не каждый.
Через несколько дней мой муж уже стоял у нас дома в парике, очках и женской одежде, представившись новой няней от агентства. Мы специально никому не сказали, кто он на самом деле. Даже самым близким.
Первые часы все шло спокойно. Я уехала по делам, муж остался с дочкой и делал вид, что просто осваивается. Но ближе к вечеру в дверь позвонили.
На пороге стояла его мать.
Свекровь явно не ожидала увидеть незнакомую женщину и сначала даже растерялась. А потом быстро взяла себя в руки, прошла на кухню и сказала, что хочет «помочь новой няне освоиться».
Муж потом рассказал, что с первых же минут разговор показался ему странным.
Она начала не с ребенка. Не с режима. Не с еды. Вместо этого стала задавать вопросы обо мне. Какая я сейчас, часто ли нервничаю, бывают ли у меня «срывы», не страшно ли оставаться со мной в одном доме.
А потом достала из сумки старую папку, после чего муж понял, почему все предыдущие няни сбегали от нас одна за другой. Он открыл папку и увидел, что именно его мать приносила в наш дом, у него буквально похолодели руки. Он медленно поднял на нее глаза и сказал:
— Мама, ты совсем сошла с ума? Что ты, черт возьми, творишь за моей спиной?..
Нина Павловна не сразу поняла, кто перед ней. Она смотрела на «няню» в очках и каштановом парике и первые секунды, видимо, решила, что женщина просто заговорила чужим голосом. Потом Артём стянул парик и положил его на стол рядом с сахарницей.
Она не закричала. Она села.
— Хорошо, — сказала она. — Даже лучше. Значит, сам всё увидишь, а не с её слов.
До этого, как он мне потом рассказывал, она успела наговорить «няне» многое. Что невестка у неё нервная, что по утрам может по три часа не выходить из комнаты, что ребёнок иногда кричит, а мать лежит. Что сын хороший, но мягкий, и что мягкие мужчины всегда всё замечают последними. Артём слушал это, стоя у плиты, и грел бутылочку, потому что Варя должна была вот-вот проснуться.
А потом она достала папку.
Обычная картонная папка на завязках, из тех, что продаются в киосках у метро. Внутри — общая тетрадь в клетку, исписанная её крупным, очень аккуратным почерком. Даты. Время. Короткие строчки.
«14 марта. 11.40 — М. ещё в халате. Ребёнок в кроватке один. Плакал не менее 6 минут (засекла)».
«2 апреля. Смеялась в трубку, потом сразу плакала. Резкая смена».
«17 апреля. На балконе одна, курит. Раньше не курила».
Дальше шли листы, вырванные из такой же тетради, но написанные другими руками. «Я, Оксана Витальевна, работая няней в семье…» — и дальше про то, что видела и чего не видела. Два листа были подписаны. Три — нет, но начаты.
Потом распечатки из интернета, с подчёркнутыми маркером строчками. Про ограничение родительских прав. Про то, какие обстоятельства учитывает суд. Про то, что бабушка может обратиться в органы опеки.
И в самом конце, в файлике, фотографии документов. Мой паспорт, развёрнутый на первой странице. Свидетельство о рождении Вари. И свидетельство о смерти моей матери, снятое чуть под углом, на кухонном столе — я узнала нашу клеёнку.
А под фотографией, на отдельном листке, её почерком:
«Мать М. — самоубийство, 2009 г. М. было 16 лет. Со слов сына».
Вот от этой строчки у Артёма и похолодели руки. Не от тетради. От четырёх слов в конце.
Я вернулась в девятом часу. В прихожей стояли её сапоги, на кухне горел свет, а мой муж сидел за столом в женской кофте, без парика, с Варей на руках. Свекрови уже не было. Папка лежала передо мной, и он не стал ничего объяснять, просто подвинул её.
Я читала долго. Варя тянула меня за прядь волос и что-то гудела. Я помню, что дочитала до конца, а потом вернулась и перечитала запись про четырнадцатое марта, потому что четырнадцатого марта у меня был день, когда я весь вечер просидела в ванной на полу, а Варя кричала в кроватке. Артём был в командировке. Я тогда никому не сказала. И Нина Павловна приезжала в тот день — привезла банки с супом, я её не пустила дальше прихожей, сказала, что мы спим.
Оказывается, она всё-таки прошла.
— Ты рассказал ей про маму, — сказала я.
Он молчал.
— Когда?
— Давно. Мы ещё не были женаты. Она спросила, почему ты не хочешь свадьбу с гостями, и я… — Он поправил кофту на плече, как будто это имело значение. — Марин, это было девять лет назад. Я сказал одну фразу. Я даже не помнил, что говорил.
— А она помнила, — сказала я. — Она девять лет это держала.
Я не устроила крика. Мне хотелось, но сил не было — я весь день моталась по объектам, у меня был сдан один проект и провален другой, и в машине я по дороге домой съела шоколадку вместо обеда. Я просто взяла папку и унесла её к себе, как будто это была моя вещь.
Ночью мы всё-таки поговорили. Плохо поговорили.
— Я поеду к ней завтра, — сказал Артём. — Я всё заберу и скажу, что она больше сюда не войдёт.
— Она уже вошла. Семь раз вошла.
— Что ты хочешь, чтобы я сделал?
— Я хочу знать, что ещё ты про меня рассказывал. Я хочу список.
— Марина.
— Список, Артём. Мне надо понимать, что у неё есть.
Он сел на кровати и очень долго молчал, а потом сказал:
— Ты действительно сидела на полу в ванной?
И вот тут мне стало по-настоящему нехорошо. Потому что он спрашивал не как муж. Он спрашивал так, как спрашивают, когда уже прочитали чужую тетрадь.
Утром я позвонила в агентство и попросила телефоны всех семи. Мне дали три. Из этих трёх ответили две, а встретиться согласилась одна — Оксана Витальевна, та самая, чья подпись стояла на листе. Мы встретились в торговом центре у «Магнита», она пришла с пакетом, из которого торчала пачка пелёнок для другой семьи.
— Я так и знала, что вы позвоните, — сказала она вместо здравствуйте. — Я эти месяцы плохо сплю.
Она рассказывала минут сорок. Нина Павловна приезжала обычно к одиннадцати, когда я уже уезжала. Садилась на кухне, разговаривала. Сначала мило: чай, конфеты, вопросы про внуков няни. Потом переходила к делу.
— Она говорила, что вы… — Оксана Витальевна замялась. — Что у вас в роду это есть. Что мать ваша так ушла и что после родов у женщин это просыпается. Что она не за вас боится, а за девочку. Что если что-то случится, то отвечать буду я, потому что я была в доме и молчала.
— И вы поверили?
— Марина, а вы бы не поверили? Я вас видела два часа в день. Вы приходили, брали ребёнка, шли наверх и закрывали дверь. Со мной вы за неделю сказали фраз десять. А она сидела и плакала при мне.
Это была правда, и она была неприятная. Я держала нянь на расстоянии. Мне казалось, что так профессиональнее. Мне вообще многое тогда казалось.
— А почему вы подписали?
— Она сказала, что это для врача. Что сын сам не решается, а врачу нужны сведения от посторонних. Я подписала, что ребёнок иногда плакал дольше пяти минут. Это ведь правда, он плакал. — Она посмотрела в сторону. — А через два дня я поняла, что никакого врача не будет. Она мне сказала: «Вы, если что, и в суде подтвердите». Я в тот же вечер написала в агентство, что ухожу по семейным.
— Почему вы мне ничего не сказали?
Оксана Витальевна пожала плечами.
— А что бы я вам сказала? «Ваша свекровь считает вас сумасшедшей»? Меня бы уволили без выплаты и записали в скандальные. У меня своя мать лежачая. Я, знаете, за это место держалась. Я его два месяца ждала.
Я заплатила за её кофе, вышла на парковку и сидела в машине минут двадцать. Не плакала. Считала: семь нянь, семь раз я звонила в агентство и требовала объяснений, семь раз мне отвечали, что сотрудник не подошёл по личным обстоятельствам. И ни разу за все эти месяцы мне не пришло в голову спросить у людей, которые уходят, чего они, собственно, испугались.
Артём поехал к матери один. Я не просилась, он не звал.
Вернулся он поздно и трезвый, но с таким лицом, как будто разгружал вагоны.
— Ключи не отдала, — сказал он. — Сказала, что это её право, она их не крала, я сам ей дал.
— Это правда, ты сам дал.
— Правда. — Он сел прямо в куртке. — Марин, она не притворяется. Она реально считает, что спасает Варю. Она мне два часа рассказывала, как работала в доме ребёнка. Двадцать один год, нянечкой. Она мне называла имена. Ребёнок Кузнецов, ребёнок Мальцева. Говорит: все матери выглядели нормально, пока не переставали.
— Значит, я — ребёнок Кузнецов?
— Она сказала: «Я не хочу, чтобы ты потом стоял в коридоре и объяснял, почему не замечал».
Я вдруг поняла, что он её не защищает, а как будто вслух проверяет, где заканчивается смысл в её словах. И что он до конца не уверен.
— Ты сам-то что думаешь? — спросила я.
— Я думаю, что ты в марте сидела в ванной, а я узнал об этом из тетради моей матери, — сказал он. — Вот что я думаю.
Дальше я сделала глупость. Я всегда потом это буду помнить как свою собственную, никем не навязанную глупость.
Я позвонила Валентине, старшей сестре Нины Павловны, той самой, у которой на юбилее мы танцевали и которая на крестинах Вари держала свечу. Я хотела, чтобы хоть кто-то в этой семье узнал, чем занимается их Ниночка. Я говорила спокойно, без истерики, я даже цитаты из тетради читала.
Валентина выслушала. Потом сказала:
— Мариночка, Нина, конечно, перегнула. Она всегда была тяжёлая. Но ты пойми, у неё же кроме Тёмы никого. — И, помолчав: — А про маму твою я не знала. Ты что же, всё это в себе носишь? Так нельзя, деточка.
К пятнице про мою маму знали все. Двоюродная сестра Артёма написала мне в мессенджер: «Держись, я всё понимаю, у меня подруга тоже пила антидепрессанты, ничего страшного в этом нет». Она хотела как лучше. Я смотрела на это сообщение и понимала, что своими руками сделала ровно то, чего добивалась Нина Павловна: теперь про меня в семье была история.
А через полторы недели пришли из опеки.
Женщина лет пятидесяти и парень совсем молодой, с папкой — тоже с папкой, только синей. Обращение от бабушки: сомнения в безопасности ребёнка в связи с состоянием матери. Они были вежливые, даже как будто извиняющиеся. Посмотрели кухню, холодильник, комнату Вари. Спросили, есть ли отдельное спальное место. Есть. Спросили про питание, про поликлинику, про прививки. Всё было. У Вари даже колики к тому времени прошли.
А потом женщина спросила:
— У вас были госпитализации? Обращения к психиатру?
— Нет.
— А мама ваша, простите, от чего умерла?
Я стояла в собственной прихожей, у меня на руках был ребёнок, а я объясняла двум незнакомым людям, что случилось в моей семье в две тысячи девятом году, когда мне было шестнадцать. Парень записывал. Я видела, как он записывает.
Они ушли, оставили телефон, сказали, что оснований не видят, но акт составят. Артём закрыл за ними дверь, прислонился к ней спиной и сказал:
— Всё. Я меняю замок сегодня.
— Поздно менять, — сказала я.
Замок он всё-таки поменял. Приехал мастер, сверлил, я в это время кормила Варю на кухне и слушала, как визжит дрель.
А вечером я записалась к врачу.
Артём был против.
— Ты понимаешь, что это будет документ? — говорил он. — Она же именно этого и добивается. Ты сама принесёшь ей бумагу.
— Я не сплю четыре месяца, — сказала я. — Я не сплю не из-за неё. Я не спала ещё в январе.
— Ну потерпи, пока это всё уляжется.
— Оно не уляжется.
Врач была спокойная, лет сорока, с холодными руками. Я говорила час. Про март, про ванную, про то, что первые недели после роддома боялась брать Варю на руки на лестнице, и про маму тоже. Мне поставили депрессивный эпизод средней тяжести, назначили таблетки и сказали приходить раз в две недели. Ещё она сказала фразу, которую я потом часто вспоминала — без всякого пафоса, между делом, заполняя карту: «Вы очень долго держались одна. Это не бесплатно».
Таблетки начали работать недели через три. Раньше — тошнило и хотелось спать днём. Артём в эти недели вставал к Варе сам, впервые за всё время каждую ночь, и однажды я услышала, как он в четыре утра шёпотом ругается на смесь, которая не растворяется.
Нина Павловна за это время позвонила ему одиннадцать раз. Он не брал. Потом взял.
Она приехала в субботу, без предупреждения, и позвонила в дверь — ключ уже не подходил. Я открыла сама, потому что Артём был во дворе с коляской.
Она стояла на площадке с пакетом. В пакете были банки. Она всегда возила банки.
— Пустишь? — спросила она.
— Нет.
Она не стала спорить, поставила пакет на пол, но не ушла. Мы простояли так, наверное, минуту.
— Ты меня ненавидишь, — сказала она. — Правильно. Я бы тоже ненавидела.
— Вы написали в опеку.
— Написала. — Она смотрела прямо, без всякого раскаяния. — И если бы там что-то нашли, я бы завтра забрала её к себе и растила. И спала бы спокойно. А раз не нашли — значит, не нашли.
— Вы понимаете, что вы сделали? Мне пришлось при чужих людях рассказывать про мою мать.
— Я про твою мать двенадцать лет молчала, — сказала она. — Тёма мне сказал один раз, пьяный, на кухне, и я двенадцать лет молчала. Даже Вале не сказала. Это ты сама Вале позвонила.
Вот тут мне ответить было нечего. Она это увидела.
— Я не хотела тебя губить, Марина, — сказала она уже тише. — Я хотела, чтобы кто-то смотрел. Я двадцать один год смотрела на детей, которых никто вовремя не забрал. Я знаю, как это делается: все всё видят и все ждут, что заметит кто-то другой.
— И поэтому вы платили няням надбавку, чтобы они за мной записывали.
— Двум платила, — сказала она спокойно. — Одна взяла деньги и ничего не написала. Умная.
Она подняла пакет, потом опять поставила.
— Тёма мне сказал, что ты лечишься.
— Лечусь.
— Ну и слава богу, — сказала Нина Павловна. И это прозвучало абсолютно искренне, и от этого было хуже всего.
Артём вернулся с коляской через десять минут, увидел мать на площадке и молча провёз Варю мимо неё в квартиру. Не показал ребёнка, не остановился. Она посмотрела внучке в затылок и ничего не сказала.
Мы разговаривали потом ещё много раз — не с ней, между собой. Артём хотел прекратить всё совсем: не звонить, не отвечать, вычеркнуть. Он держался за это недели три, а потом начал по вечерам подолгу сидеть в телефоне, и я знала, что он смотрит её непрочитанные сообщения.
— Она мне мать, — сказал он однажды. — Я не могу как отрезал. Я пробую, и не могу.
— Я знаю.
— Ты хочешь, чтобы я мог?
— Хочу, — честно сказала я. — Но я не буду тебя заставлять. Заставишь — потом всю жизнь будешь на меня смотреть, как она смотрела в тетрадь.
Мы договорились так: два раза в месяц, по субботам, у нас, только когда Артём дома. Без ночёвок. Без ключей. Без «я тут просто мимо проезжала». Я в эти субботы могла уходить, могла оставаться — как захочу.
Первый раз я ушла. Второй тоже. На третий осталась, потому что был дождь и у меня был срочный чертёж.
Она пришла в два, сняла сапоги, вымыла руки, не спросив, где полотенце — она знала, где полотенце. Достала из сумки грызунок в форме морковки и погремушку, которую Варя тут же уронила. Села на пол, хотя ей шестьдесят три и колени больные. Артём сидел рядом и не выпускал дочь из поля зрения ни на секунду, и они оба это понимали, и оба делали вид, что всё нормально.
Я работала на кухне и слышала через дверь, как она разговаривает с Варей. Голос у неё был совершенно другой. Тёплый, глупый, бабушкин. «Ой ты моя рыбка, ой ты моя хорошая». Варя смеялась.
В половине четвёртого она собралась. Обулась, застегнула пальто, потом остановилась в дверях и спросила у меня — не у сына, у меня:
— Ты таблетки эти долго ещё?
— Сколько скажут.
— Ну, значит, пей, — сказала она. И добавила, уже с площадки: — Ты на меня не смотри так. Я всё равно буду смотреть.
— Я знаю, — сказала я.
Дверь закрылась. Артём унёс Варю переодеваться, в квартире запахло мокрой шерстью и её духами.
Я вернулась на кухню, открыла верхний ящик и достала тетрадь. Обычную, в клетку, восемнадцать листов, я купила её в киоске у метро — там же, где, наверное, покупала свою она. Записала: «Суббота. 14.05 — 15.30. Приходила Н. П. Всё спокойно. Артём был дома всё время».
Мне противно это делать. Я делаю это уже седьмой раз.
Ручка была детская, с зайцем на колпачке, — другой под рукой не оказалось.
