За праздничным столом сын Андрей и невестка Виктория улыбались слишком старательно.
— Мамочка, тебе нужно отдохнуть, — говорил Андрей, вручая путёвку стоимостью почти полмиллиона рублей.
Все радовались. Кроме самой Тамары Петровны. За неделю до этого она случайно услышала разговор детей. Они собирались признать её недееспособной, пока она будет в круизе, оформить доверенности и продать её дом.
Но они не знали главного. За день до отплытия Тамара Петровна успела открыть старый сейф покойного мужа.
И то, что она обнаружила внутри, могло уничтожить всю семью. Когда за детьми закрылась дверь, пенсионерка посмотрела на металлический ключ в своей руке и впервые за много лет улыбнулась.
Потому что настоящая ловушка была приготовлена совсем не для неё..
Сейф Павел Игнатьевич вмуровал в стену кладовки ещё в двухтысячном, и Тамара Петровна двадцать лет ставила перед ним ящик с банками, а после его смерти просто перестала туда заходить. Ключ лежал в жестянке из-под грузинского чая, вместе с шурупами. Внутри сейфа оказалось немного: восемь тысяч двести долларов старыми сотками, паспорт на давно проданный «жигулёнок», орденская книжка отца и конверт, на котором его рукой было написано «Томе». В конверте — письмо на полторы страницы, кривым крупным почерком, и второй лист, сложенный вчетверо, с нотариальной печатью.
Письмо она прочитала три раза. Павел писал коротко, без нежностей, он и в жизни так говорил: крышу перекрыть, пока стропила живые, к Андрею с деньгами не лезть, он взрослый, а если придёт за домом — показать вторую бумагу. «Ты у меня добрая, ты отдашь и будешь ночевать в углу у них на кухне. Не отдавай».
Вторая бумага была расписка от августа две тысячи четырнадцатого. Заверенная нотариусом на Конституции. Андрей Павлович получил от отца три миллиона пятьсот тысяч рублей — свою долю от продажи участка в Адлере, — и претензий на дом по Виноградной не имеет. Подпись Андрея. Ровная, аккуратная, он всегда так подписывался, с длинным хвостом.
Про участок в семье знали одно: деньги ушли на отцовские долги. Андрей это повторял часто и с обидой, особенно при жене.
Разговор детей она услышала за неделю, во вторник, когда вернулась из аптеки раньше, чем собиралась, — в поликлинике не было врача, и она просто взяла давленое в киоске. Окно на кухне было открыто, дети думали, что она уехала в Дагомыс. Виктория говорила негромко и очень спокойно, как говорит человек, который уже всё посчитал:
— Восемьдесят тысяч мошенникам она перевела в двадцать третьем? Перевела. Заявление в полиции есть. Кошек кормит на пенсию, соседке в долг даёт. Этого мало, но с этого начинают.
— Она мать, Вика.
— А ты предлагаешь ждать? Заур ждать не будет.
— Я не сказал, что не надо. Я сказал, что она мать.
Тамара Петровна тогда постояла у калитки, посмотрела на свои босоножки и пошла обратно к автобусу. Вернулась через два часа, с хлебом, и ужинала с ними, и слушала про круиз.
За два дня до отплытия она сделала три дела и никому о них не сказала.
Утром поехала в частный центр на Горького, где принимали по записи, и попросила полное обследование — память, внимание, всё, что положено. Её гоняли три с лишним часа: рисовать часы, запоминать пять слов, считать назад от ста по семь. Молодой врач с бородкой в конце спросил, зачем женщине в семьдесят один это надо, если жалоб нет. Тамара Петровна ответила, что собирается в дорогу. Заключение комиссии, три листа с подписями и лицензией, стоило двадцать четыре тысячи. Она заплатила наличными из тех самых долларов, обменяв двести.
Днём сходила в МФЦ на Юных Ленинцев, отсидела очередь и написала заявление о невозможности регистрации права на её дом без её личного участия. Девочка в окне сказала, что запись внесут в реестр в течение пяти дней и что теперь никакая доверенность не поможет, только она сама, с паспортом. «Хорошо», — сказала Тамара Петровна.
Вечером была у нотариуса. Составила завещание на внучку Алису и заодно положила на стол расписку четырнадцатого года. Нотариус, женщина её возраста, надела очки, посмотрела на печать и сказала, что коллега давно на пенсии, но архив есть, всё чисто, документ настоящий, только юридической силы в смысле наследства он не имеет: отказаться от будущего наследства заранее нельзя.
— Мне не для суда, — сказала Тамара Петровна.
В порт её везли на «крузаке» Андрея, Виктория держала на коленях подарочную соломенную шляпу с лентой, и всю дорогу говорили о том, какое море в мае. У трапа Андрей достал из бардачка папку.
— Мам, тут доверенность. Чтоб я мог за тебя коммуналку, если что, и вообще. Ты в море, связи нет, вдруг понадобится.
— После круиза, Андрюша.
— Так нотариус же вон, в порту есть, за двадцать минут…
— Я в море бумаги подписывать не буду. Приеду — посмотрим.
Виктория надела ей шляпу и поправила ленту, и глаза у неё были внимательные, как у человека, который пересчитывает. Тамара Петровна поцеловала обоих, забрала свою сумку — небольшую, в ней почти не было вещей, зато лежал конверт с письмом, распиской и заключением, — и пошла по трапу.
Каюта была с балконом, чистая, с двумя халатами. За стенкой жила Зоя Фёдоровна из Таганрога, вдова, шестьдесят восемь, тридцать лет проработавшая в отделе кадров вагоноремонтного. На второй день они уже вместе ходили на ужин и играли в дурака на палубе возле бассейна.
— Щедрый у тебя сын, — сказала Зоя. — Мой бы мне такое — я б от радости упала.
— Он не бедный, — согласилась Тамара Петровна.
— А чего ты вещей не взяла? У всех чемоданы, у тебя сумочка.
— А зачем. Полотенца тут дают.
В Трабзоне она купила две скатерти и рахат-лукум внучке, в Стамбуле сидела на набережной и смотрела, как пацаны таскают из воды мелкую рыбу, и попросила официанта сфотографировать её на телефон, чтобы отправить Алисе. Фотография получилась плохая, с зажмуренным глазом. Она всё равно отправила. Ела она много и без стыда, дважды брала добавку рыбы и один раз мороженое в половине двенадцатого ночи. Сейф в каюте был маленький, но конверт влез.
Андрей звонил через день. Спрашивал, как погода, кормят ли, не укачало ли, и каждый раз в конце подбирался к бумагам: то надо было продлить что-то по газу, то ответить в администрацию по забору. Она отвечала, что вернётся и всё сделает сама, и он не настаивал, только дышал в трубку чуть громче.
На восьмой день, когда судно стояло в Бодруме, позвонила Алиса. Девятнадцать лет, второй курс в Краснодаре, живёт в общежитии, звонит обычно по воскресеньям.
— Ба, ты только не заводись.
— Я не завожусь.
— Папа приезжал. Привёз бумагу, чтобы я написала, что ты забываешь. Что ты якобы мне два раза в неделю звонишь одно и то же спрашиваешь и путаешь меня с тётей Верой.
— И?
— Я не стала. Ба, он на меня орал в машине. Сказал, что я ничего не понимаю, что он для всех старается. — Алиса помолчала. — Он сказал, что уже подал. В суд подал, в мае, перед твоим отъездом. Что это на полгода, но с бумагами быстрее.
Тамара Петровна стояла на балконе, внизу было видно чужие лодки и совсем прозрачную воду.
— Ты хорошо сделала, что не подписала, — сказала она. — Учись. Деньги на карте есть?
В порт Сочи пришли рано утром, в четверг. Её никто не встречал, и она этого ждала. Взяла такси за тысячу двести, и таксист всю дорогу жаловался на новую разметку.
На калитке был приклеен скотчем лист А4: «Продаётся дом, 28 млн, торг» и номер. Краска на калитке от скотча слезла полосой. Сосед Сергей Иванович, поливавший из шланга свой персик, сказал, что риелторша приводила людей дважды, в субботу и в среду, ходили по всему дому, и дама в шляпе им что-то долго показывала на втором этаже.
Внутри ничего не пропало, только в кладовке ящик с банками был отодвинут, и дверца сейфа стояла открытой. Пустая.
В ящике для писем лежала повестка. Центральный районный суд, беседа по заявлению Ланского А. П. о признании недееспособной Ланской Т. П., четырнадцатое, среда, десять тридцать.
Она сварила себе овсянку, поела и позвонила по номеру с калитки. Риелтор Диана взяла сразу и говорила очень приветливо: дом крепкий, участок семь соток, вид на горы, документы у сына, хозяйка в возрасте, живёт у детей, поэтому продают быстро и торг реальный, тысяч восемьсот можно опустить.
— А хозяйка сама-то согласна? — спросила Тамара Петровна.
— Конечно, конечно, там всё внутри семьи решено.
Андрей приехал в пятницу вечером, с пакетами. Творог, сыр, тот хлеб с семечками, который она любит, и черешня. Разложил всё в холодильник сам, как всегда делал отец. Сел, стал рассказывать, что нашёл вариант в Краснодаре, новый дом, лифт, седьмой этаж, тридцать восемь метров, от них двадцать минут пешком, и что там поликлиника рядом, нормальная, не то что здесь.
— Мам, ты видела, что у тебя со стропилами? Я на чердак лазил. Там уже труха. Через две зимы крыша сядет, а ремонт — это миллиона полтора, и кто его делать будет, я?
— Ты на чердак лазил, пока меня не было.
— Я и до этого лазил.
Она вышла в комнату, принесла папку и положила на стол заключение. Три листа, подписи, печать, дата — двадцать восьмое мая.
— Что это?
— Читай. Тут написано, что я в своём уме. Я сама ходила, за свои. И ещё: я в МФЦ написала заявление, что без моего личного участия дом никому не зарегистрируют. Оно уже в реестре.
Андрей читал долго, потом положил листы обратно, очень аккуратно, выровнял край.
— Ты знала.
— Я в аптеку тогда не доехала. Окно было открыто.
Он встал, прошёл до окна, вернулся. Лицо у него стало не злое, а какое-то замученное.
— Мам, я Зауру четыре двести должен. Оборудование, подъёмники, я под них брал. Он ждал до августа, потому что я сказал, что дом продадим. Круиз твой я у него взял, четыреста семьдесят. — Он усмехнулся. — Хотел, чтоб по-человечески было. Чтоб ты хоть раз отдохнула, а не банки крутила.
— По-человечески — это в суд на мать?
— А как?! — Он повысил голос, но тут же сбавил. — Ты сидишь на двадцати восьми миллионах и кормишь кошек. Ты понимаешь, что это просто деньги, которые лежат и гниют вместе с крышей? Тебе семьдесят один. Ты умрёшь, и всё равно всё будет моё, только я к тому времени без сервиса останусь и без квартиры. Зачем ты упираешься?
— Вот за это, — сказала она. — За то, что ты сейчас сказал.
Он забрал пакет, в котором принёс черешню, зачем-то вытряхнул черешню в тарелку и ушёл с пустым пакетом. Машина у калитки долго не заводилась.
В субботу Тамара Петровна поехала в Адлер. У Виктории салон на первом этаже нового дома, две мастерицы и она сама на ресепшене, маникюр, брови, ресницы. В салоне сидела клиентка под лампой, пахло чем-то сладким и химическим.
— Тамара Петровна? — Виктория встала. — Вы вернулись? Андрей не сказал. Как море?
— Море хорошее. Спасибо за шляпу, я в ней ходила.
— Ну и слава Богу. Вы садитесь, я вам кофе.
— Я не буду. Я на минуту.
Она достала конверт, вынула копию расписки — не письмо, письмо оставила себе — и положила на стойку между баночками с кремами.
— Прочти. Не сейчас, потом. Обрати внимание на дату.
Виктория взяла лист, посмотрела, и лицо у неё не изменилось.
— И что вы хотите этим сказать?
— Ничего. Тебе виднее.
— Тамара Петровна, если это про суд, то я тут при чём? Это Андрей подал, у него и спрашивайте.
— Я знаю, кто подал.
Она вышла, села на скамейку у остановки и просидела там двадцать минут, потому что автобус шёл редко. Никто не побежал за ней, не крикнул, не заплакал. Просто двери салона закрылись, и внутри зажглась ещё одна лампа.
Виктория позвонила во вторник, в одиннадцатом часу вечера. Голос был сиплый, как после долгого разговора.
— Вы шесть лет знали и молчали.
— Я не знала, что он тебе не сказал.
— Он не сказал. — Виктория засмеялась коротко, без веселья. — Он сказал, что дед всё в свои долги ухнул. В шестнадцатом мы мамину квартиру в Майкопе продали, два восемьсот, в его сервис. Мама с тех пор у нас в маленькой комнате живёт, с моим фикусом. Я ей говорила: подожди, мама, у Андрея пойдёт — мы тебе однушку. Одиннадцатый год ждём.
— Вика…
— Я по вашей милости к юристу ездила четыре раза. Двести тысяч отнесла. Мне объясняли, как справку у невролога взять. Я с ним сидела и думала, что делаю это за нас, за Алису, за маму. — Пауза. — А он просто уже своё взял и проел.
— Он тебе не из жадности не сказал.
— Ой, только не надо. Не защищайте. Вы его сюда и привели.
Она отключилась первой.
Что было дальше в их квартире, Тамара Петровна не видела и никогда не спросила. Знала только то, что делалось. Виктория отозвала юриста. Через полторы недели она с матерью переехала в съёмную двушку в Адлере, ближе к салону; заявление в суд не писала, на вопросы отвечала, что потом разберутся. Алиса сказала по телефону, что мама теперь спит на нормальной кровати, а бабушка Нина ходит на плавание для пожилых, бесплатно, по программе.
Четырнадцатого в десять тридцать Тамара Петровна приехала в суд с папкой и с адвокатом, которого нашла через ту же нотариуса — молодой, в дешёвом костюме, брал недорого. В коридоре было душно и сидели люди с детьми. Их вызвали в двадцать минут двенадцатого, и всё кончилось за три минуты: от заявителя поступил отказ от иска, производство прекращено. Судья, женщина лет пятидесяти, всё-таки посмотрела на Тамару Петровну поверх монитора и спросила, как её самочувствие и нет ли у неё каких-либо заявлений.
— Нет, — сказала Тамара Петровна. — Спасибо.
Андрей стоял у окна в конце коридора и вышел первым, не дожидаясь, пока она соберёт папку. На улице он её не ждал.
Заур забрал оборудование в конце июля. Тамара Петровна узнала подробности от Сергея Ивановича, который чинил машину у одного из андреевских мастеров: подъёмники и стенд вывезли на газели, договор аренды бокса Андрей расторг сам, чтобы не капало дальше, и теперь работает мастером в чужом сервисе в Дагомысе, на окладе с процентом. «Крузак» продал, ездит на «солярисе» жены.
В августе она наняла кровельщиков. Двое армян с Мацесты, бригадир Ашот, смета — миллион сто восемьдесят, с материалом. Она отдала им остаток долларов, поменяв в обменнике на Роз, и добрала со вклада, который держала на похороны. Ашот сказал, что стропила ещё двадцать лет простоят, только два прогона надо менять и обязательно всё подшить снизу.
Алиса приехала на две недели и заняла комнату на втором этаже, где раньше сушили травы. Утром ходила на море, вечером сидела с ноутбуком, ругалась, что интернет ловит только у окна.
Андрей появился в субботу, ближе к вечеру. Наверху стучали, воняло горячим битумом, во дворе лежал штабель доски. Он не пошёл в дом, сел на ступеньки крыльца и закурил, хотя при ней раньше не курил.
— Алиса сказала, ты крышу делаешь.
— Делаю.
— Миллион двести, да? — Он покивал сам себе. — А я у тебя два просил бы. Один раз. Чтоб с Зауром закрыть остаток и вернуться в бокс. Я бы отдавал, мам. Я бы расписку написал, как отцу тогда.
— Ту расписку ты тоже написал.
— Там про дом, а не про деньги.
— Андрюша, — она села рядом, на вторую ступеньку, потому что ноги стоять уже не хотели. — Денег не будет. Ни двух, ни одного. И дом я продавать не буду, а если когда-нибудь продам, то сама, и сама решу, куда деть.
Он молчал, разглядывая свои кроссовки.
— Вика к тебе ходила? — спросил наконец.
— Я к ней ходила.
— Спасибо, мам. Очень помогла.
— Если вас из съёмной попросят, — сказала Тамара Петровна, — второй этаж стоит пустой. Алиса в сентябре уедет. Три комнаты. Живите, я к вам не полезу. Только бумаг никаких не будет, ни доверенностей, ни прописки.
Андрей докурил, аккуратно потушил сигарету о край ступеньки и встал. Наверху Ашот кричал вниз, чтобы подали второй рулон. Андрей дошёл до калитки, постоял, потом отодрал с неё приклеенный скотчем лист с телефоном риелторши, сложил вчетверо и сунул в задний карман.
