Анна работала няней в загородном доме у влиятельной семьи. Она была скромной, сдержанной женщиной, воспитывавшей дочь одна. Работа у Лазаревых была тяжелой, но она держалась — ради будущего своей малышки.
Маленький Саша, пятилетний сын владельца фирмы, был активным ребёнком. Он часто баловался у бассейна, несмотря на запреты. В тот день всё произошло в считанные секунды: Анна кормила ребёнка йогуртом, когда мальчик выскользнул, побежал к воде и… поскользнулся.
Не раздумывая ни секунды, Анна, в одежде, с телефоном и ключами в кармане, прыгнула в холодную воду. Она вытащила мальчика, он закашлялся, заплакал, но был жив. Всё могло бы закончиться счастливой историей, если бы не одно «но».
Через два часа её вызвали в дом. Хозяйка была бледна и суха:
— Вы нарушили инструкции. Вам запрещено было приближаться к бассейну с ребёнком. Вы уволены. Завтра же — уходите.
Анна не спорила. Просто кивнула, тихо пошла собирать вещи, сжав дрожащие пальцы. Боль не от потери работы — а от чувства несправедливости.
Но на следующий день ситуация резко изменилась…
Анна собрала сумку ещё с вечера. Вещей было немного: две смены одежды, кружка, тапки, зарядка, коробка с нитками — она вышивала по вечерам, когда Саша засыпал. Телефон после бассейна не включался, лежал в рисе на подоконнике, и это раздражало сильнее всего: без телефона она даже такси вызвать не могла.
В восемь утра в дверь флигеля постучал Вадим, охранник.
— Анна Сергеевна, вас Игорь Валентинович просит зайти.
— Меня вчера уволили.
— Я знаю. Он всё равно просит.
Она пошла как была, в куртке и с сумкой в руке, потому что ставить сумку обратно казалось глупостью. В кабинете пахло кофе. Лазарев сидел не за столом, а сбоку, на подлокотнике кресла, и разворачивал к ней ноутбук.
— Садитесь. Посмотрите. Хотя нет, вам не надо смотреть, вы там были.
На экране стояла картинка с камеры над террасой: угол бассейна, шезлонги, часть газона. Время в углу. Саша выбежал из кадра и тут же появился снова, у самой плитки, поскользнулся на мокром и ушёл в воду почти без брызг. Через секунду в кадре стало видно Марину — она сидела на дальнем шезлонге с телефоном. Она подняла голову. Встала. Сделала два шага к воде и остановилась. Потом пошла в сторону дома.
Анна смотрела на то, чего не видела тогда, потому что бежала из кухни с той стороны, где терраса загорожена стеной.
— Двенадцать секунд, — сказал Лазарев. — Я посчитал. Потом появляетесь вы.
На видео женщина в свитере прыгнула в воду прямо в одежде, неловко, боком, и через несколько секунд вытолкнула ребёнка на бортик.
— Марина говорит, что пошла за Вадимом, — сказал Лазарев. — Вадим в это время был у ворот, это сорок метров и ещё калитка.
Анна молчала.
— Я вчера прилетел ночью, мне никто ничего не сказал. Утром сказал Вадим. Он смотрит записи по регламенту, у нас страховая требует.
— И что теперь?
— Теперь я прошу вас остаться. Зарплату поднимаю до ста тридцати. Вчерашнее считайте недоразумением.
Анна поставила сумку на пол. Не потому, что решила остаться, а потому что рука устала.
— Вы с женой разговаривали?
— Разговаривал.
— И как?
— Никак, — сказал он. — Она считает, что вы отвечали за ребёнка и он оказался в воде. Формально она права.
— Формально, — повторила Анна.
Она стояла и думала не про справедливость, а про то, что в сентябре Вике ставят пластинку, шестьдесят тысяч, и про то, что мать в этом году второй раз вызывала скорую, и про то, что в Дедовске за такие деньги её никуда не возьмут, а за половину этих денег — возьмут, но тогда никакой пластинки.
— Я останусь, — сказала она. — Но не так, как было.
Лазарев поднял брови.
— Мне нужен трудовой договор. Нормальный, с записью. Я три года на словах.
— Сделаем.
— И часы. Я не могу быть с ним с семи утра до полуночи и потом ещё сидеть у него, когда у вас гости. Мне нужно, чтобы это было написано.
— Напишем.
— И бассейн надо огородить. Там сетка складная в сарае лежит, я видела, её так и не поставили.
— Поставим на неделе.
Он соглашался слишком быстро, и от этого делалось неуютно: человек покупал тишину и не торговался. Анна всё же договорила:
— И инструкцию эту — что мне нельзя подходить к бассейну с ребёнком — пусть уберут. Или пусть тогда ребёнка туда вообще не пускают.
— Уберём.
Марина вошла, когда он дописывал что-то в блокноте. Остановилась в дверях, посмотрела на сумку на полу.
— Я так понимаю, мы передумали.
— Мы передумали, — сказал Лазарев.
Она не стала спорить при муже. Только сказала Анне ровным голосом:
— Тогда у Саши в девять занятие с логопедом, вы опаздываете.
Договор привезли в пятницу, с курьером, в двух экземплярах. Анна прочитала его весь, включая мелкий шрифт, и подписала на кухонном столе. Сетку вокруг бассейна поставили во вторник — синюю, на колышках, уродливую; Марина сказала, что это выглядит как стройплощадка, и Лазарев ответил, что тогда пусть будет стройплощадка.
С этого дня в доме стало по-другому, и обратно уже не получалось.
Внешне жизнь шла как раньше. Подъём в семь, каша, логопед по вторникам и пятницам, бассейн в спорткомплексе по средам — настоящий, с тренером, Саша боялся воды две недели, потом перестал. Анна возила его на машине с Вадимом, ждала в коридоре, читала в телефоне новости. Телефон, кстати, так и не ожил, купила новый, дешёвый, в кредит на три месяца.
Марина с ней почти не разговаривала. Записки на холодильнике: «Творог не давать, была сыпь». «В четверг фотограф, белая рубашка». «Ужин в 18:30». Анна отвечала так же — коротко, по делу, в тетради, которую завела специально.
Иногда Марина пыталась иначе. В октябре привезла из города пуховик — хороший, тёмно-зелёный, с биркой.
— Мне не подошёл размер. Возьмите, вы всё время в этой куртке ходите.
Анна посмотрела на бирку. Размер был её.
— Спасибо, — сказала она и взяла.
Дома, то есть в флигеле, повесила его в шкаф и три дня не надевала. Потом надела, потому что похолодало, и носила всю зиму.
Саша тянулся к ней так, как тянутся дети к тому, кто всегда рядом. Это не было ни её заслугой, ни её выбором — просто она была та, кто мажет зелёнкой, находит потерянного динозавра и знает, что суп есть можно только без «зелёных штук». В ноябре за завтраком он сказал ей:
— Мам, смотри, я сам застегнул.
Марина в это время наливала кофе. Она не повернулась. Поставила чашку, взяла телефон и вышла с кухни.
Анна сказала:
— Я Анна. Мама — вон, в коридоре.
Саша кивнул и потерял к теме интерес.
Вечером Марина принесла лист бумаги. Не крикнула, не устроила сцену — положила лист на стол в детской и сказала:
— Я хочу, чтобы вы это соблюдали.
Там было написано от руки, аккуратно: «Не брать на руки без необходимости. Не укладывать спать — укладываю я. Сказки на ночь — я. Не называть уменьшительными именами. Обращаться: Саша. В выходные, когда я дома, вы с ним не занимаетесь».
— Хорошо, — сказала Анна.
— Вы даже не спросите почему.
— Не спрошу.
Марина постояла ещё.
— Вы думаете, я плохая мать.
— Я думаю, что мне завтра в семь вставать.
Три недели всё держалось. Марина действительно приходила укладывать — первые четыре вечера. Потом был день рождения у подруги, потом она уехала в Питер на два дня, потом просто закрылась в спальне с ноутбуком, сказав, что у неё дедлайн по каким-то интерьерным эскизам. Саша плакал. Анна сидела на полу у его кровати, не трогая его, и говорила: «Мама придёт». Он спрашивал: «Когда?» Она отвечала: «Скоро». Это было враньё, и они оба это понимали, но другого ответа у неё не было.
В ночь на двенадцатое декабря Лазарев улетел в Казань. Саша температурил, тридцать восемь и три, капризничал, не спал. В половине двенадцатого в дверь флигеля постучали. Марина стояла в халате, без макияжа, и было видно, что ей лет сорок, а не тридцать, как на фотографиях в её инстаграме.
— Он не спит. Меня не подпускает.
Анна оделась и пошла. Взяла мальчика на руки — вопреки списку, — походила с ним по коридору, дала жаропонижающее, положила мокрое полотенце на лоб. Через сорок минут он уснул.
Они вышли на кухню. Марина налила себе вина, а Анне — воды, не спрашивая.
— Вы же видели запись, — сказала она.
— Видела.
— Я плаваю. С шести лет. Разряд был.
Анна молчала.
— Я не могу объяснить, что это было. Я видела, как он падает, и я встала. И всё. Как будто мне надо было сначала что-то разрешить самой себе. — Она покрутила бокал. — Я потом легла в кровать и лежала до вечера. Игорь думает, я истеричка.
— Вы меня уволили через два часа.
— Да.
— Зачем?
Марина подумала.
— Чтобы вас тут не было. Не потому что вы виноваты. Потому что вы там были.
Она сказала это спокойно, как говорят вещи, которые уже сто раз перекрутили в голове. Анна поймала себя на том, что ей не хочется ни жалеть эту женщину, ни добивать её.
— Я про камеры даже не вспомнила, — добавила Марина. — Я вообще ни про что не думала.
— Я поняла.
— И вы мне ничего не скажете?
— А что вам сказать? — Анна встала, ополоснула стакан, поставила его на сушилку. — Он вас ждёт каждый вечер. Вот это я вам скажу. А остальное не моё дело.
Марина допила вино и ушла наверх. Список со стола в детской исчез на следующий день, никто про него больше не вспоминал. Сказки на ночь читала снова Анна.
В январе позвонила мать.
— Аня, я больше не могу.
— Что случилось?
— Ничего не случилось. Мне семьдесят три. У меня давление двести на сто было в пятницу, я Вике не сказала.
Анна села на кровать во флигеле, придерживая телефон плечом, и почему-то стала складывать чистое бельё, хотя оно уже было сложено.
Выяснилось, что Вика последние две недели уходила с последних уроков. Классная написала в чат, мать чат не читала, а прочитала соседка Люда и позвонила. Вика сказала бабушке, что ходила с Соней в «Апельсин», это торговый центр у станции, и что ничего не делала, просто сидели. Бабушка накричала. Вика заперлась. Утром не пошла в школу вообще.
— Она меня не слушает, — сказала мать. — Я ей говорю, а она мне: «Ты не мама».
В субботу Анна приехала домой. Квартира была та же самая, двушка на четвёртом этаже, и пахло в ней, как всегда, стиральным порошком и немного газом от старой плиты. Вика сидела в наушниках.
— Привет.
— Привет.
— Сними.
Вика сняла один.
Разговора не получилось. Точнее, получился, но не тот: Анна спрашивала, зачем она врёт, Вика отвечала, что не врёт, Анна говорила про школу, Вика говорила, что у них Марина Юрьевна орёт на весь класс, потом заплакала и сказала:
— Ты приезжаешь и сразу воспитываешь. Ты тут вообще не живёшь.
— Я работаю.
— Ну и работай.
Она ушла в комнату и закрыла дверь. Анна постояла в коридоре, потом пошла разбирать пакеты — она привезла курицу, сыр, мандарины, пластинку для зубов оплатила ещё в декабре, первый визит был в среду, Вика ходила с бабушкой.
Вечером она сидела на кухне с матерью. Мать говорила про давление, про то, что участковая опять в отпуске, про то, что подъезд не топят. Потом сказала:
— Ты не думай, я не выгоняю. Я справлюсь как-нибудь.
— Мам.
— Ну а что. Деньги нужны.
— Нужны.
— Вот и я говорю.
В понедельник Анна попросила Лазарева о разговоре. Он принял её в том же кабинете, между двумя звонками, и слушал, глядя в окно.
— Мне нужно жить дома, — сказала она. — Я готова приезжать к семи тридцати и уезжать в семь вечера. Пять дней. Электричка есть, доберусь.
— Мы вас в шесть утра будить будем, — сказал он. — Вы понимаете, что нам нужен человек в доме? Саша ночью просыпается.
— Понимаю.
— Могу добавить. Сто пятьдесят.
— Дело не в деньгах.
— Дело всегда в деньгах, — сказал он без раздражения, просто как человек, который в этом уверен. — Давайте так: няня на выходные, чтобы вы уезжали в пятницу днём. И водитель до Дедовска, чтобы не на электричке.
Анна согласилась попробовать. Так прожили февраль. В пятницу её отвозили, в воскресенье забирали в шесть вечера. Вика в воскресенье к шести уже была злая заранее.
В начале марта Марина сама зашла во флигель. Села на край стула.
— Игорь сказал, у вас с дочкой сложности.
— Немножко.
— Сколько ей?
— Одиннадцать.
— Слушайте. — Марина говорила быстро, как человек, который уже всё придумал и боится, что перебьют. — Пусть она живёт здесь. Комната для гостей на первом этаже, там душ свой. В Павловской школа, английский, бассейн, вы сможете её видеть каждый день. Игорь оформит, это не проблема.
Анна не ответила сразу.
— Я серьёзно, — сказала Марина. — Это лучше, чем как сейчас.
И ведь это было правдой. Школа там действительно была другая, и бассейн, и учителя, и тёплые коридоры. Анна честно продумала это до конца — до того места, где её дочь ходит по чужому дому, в котором есть список правил, и где однажды Саша скажет ей «это мой дом», потому что дети говорят такие вещи, не желая зла.
Вечером она всё-таки позвонила Вике и рассказала. Вика выслушала.
— А Соня?
— Ну, будете переписываться.
— Мам, ты серьёзно? — сказала Вика. — Я в марте перееду в чужую школу, где все друг друга с первого класса знают? Ты нормально вообще?
— Там бассейн.
— У нас в «Апельсине» тоже бассейн, ты просто ни разу не была.
Анна положила трубку и долго сидела с телефоном в руке. Потом сходила в дом, проверила, выключен ли свет в детской, вернулась и до двух часов ночи вышивала, распуская каждый второй ряд.
Решение она приняла не в какой-то особенный момент, а в четверг, в очереди на почте, куда ездила с Сашей отправлять посылку Марининой матери. Стояла двадцать минут, смотрела в спину мужчине с коробкой и поняла, что за три года не была ни на одном родительском собрании.
Заявление она написала от руки и отдала Лазареву в пятницу. Две недели отработки.
— Найдём кого-нибудь, — сказал он. — Жаль. Вы хорошая.
— Спасибо.
— Точно не из-за денег?
— Точно.
— Странно, — сказал он и убрал листок в ящик.
Марина отреагировала иначе. Она вошла на кухню, когда Анна мыла Сашину тарелку, и сказала:
— Я вам предложила решение. Нормальное.
— Я знаю.
— Вы просто гордая.
— Я не гордая, — сказала Анна. — Мне дочь сказала «ты тут не живёшь». И она права.
Марина открыла холодильник, постояла и закрыла, ничего не взяв.
— Он к вам привык.
— Отвыкнет.
— Вы говорите это так легко.
— Нелегко, — сказала Анна. — Но это моя работа была, а он ваш сын.
Две недели прошли обычно: логопед, бассейн, суп без зелёных штук, простуда, поход к стоматологу, где Саша откусил врачу палец — несильно, но громко. В последний день Марина отдала конверт. Анна пересчитала при ней: там было на шестьдесят тысяч больше положенного.
— За август, — сказала Марина. — Вы тогда две недели без выходных были, я помню.
Анна подумала секунду, сложила деньги и убрала в сумку. Отказываться было бы красиво и глупо: в апреле вторая пластинка, а новую работу ещё искать.
С Сашей она попрощалась в детской. Сказала правду: что уезжает работать в другое место, к другим детям, и что приедет не в субботу и вообще не приедет.
— А почему?
— Потому что у меня дома девочка. Её зовут Вика, я тебе рассказывала.
— Она большая?
— Большая. В пятом классе.
Он подумал и спросил, можно ли тогда забрать себе её коробку с нитками. Она отдала.
Вадим довёз до станции, помог вытащить сумку, пожал руку и сказал: «Вы тогда правильно прыгнули, Анна Сергеевна». Она кивнула.
В Дедовске её взяли в частный садик на Первомайской — воспитателем в младшую группу, пятьдесят пять тысяч, обед за счёт заведения, до дома двенадцать минут пешком. Заведующая, женщина с усталым лицом, сразу предупредила: двадцать три ребёнка, из них четверо не говорят, помощница одна на две группы, веранда течёт третий год.
Дома Анна рассказала про зарплату. Вика сидела на подоконнике и грызла ноготь.
— То есть планшет теперь не купим.
— Не купим.
— И телефон мне нормальный тоже.
— В сентябре посмотрим.
Вика помолчала, потом слезла с подоконника.
— Ладно, — сказала она и пошла к себе. У двери остановилась. — А на собрание в апреле ты пойдёшь?
— Пойду.
— Там бабушка всегда ходила. Тебя там вообще никто не знает.
— Познакомятся, — сказала Анна.
