Когда в программке напечатали мою фамилию первой, Галя вырвала мне из волос шпильку. Я решила, что она злится даже на мою причёску. Потом увидела: шпилька торчала из воротника платья, и я уже два выхода подряд царапала себе шею.
— Это лишнее, — сказала Галя и положила шпильку на подоконник.
До начала спектакля оставалось двадцать минут. За кулисами кто-то искал чайник, которого там никогда не было. Реквизиторша бегала с двумя разными туфлями, стараясь найти третью, подходящую хотя бы к одной из них. Галя поправила мой воротник и ушла в гримёрку. Мы дружили одиннадцать лет. В тот вечер я не знала, позовёт ли она меня после спектакля выпить чай, как раньше.
Всё началось с того, что в нашем доме культуры набирали людей для любительской постановки. Я работала диспетчером в автобусном парке, разговаривала за день с таким количеством людей, что вечером мечтала о молчащем шкафе. Галя преподавала пение взрослым и ходила в театральную студию уже четвёртый год. Иногда вытаскивала меня на их спектакли. Я честно восхищалась ею и столь же честно считала, что многие роли ей дают слишком маленькие.
Она нашла объявление о новой пьесе. Там была героиня нашего возраста, хозяйка мастерской, которая собиралась закрыть дело и уехать. У Гали глаза загорелись ещё в столовой, где мы ели суп перед репетицией её хора. Она рассказала всю историю, хотя знала только первые две страницы.
— Пойдёшь со мной? — спросила она. — Одной жутко.
— Посижу в зале. Если что, буду смотреть страшно на комиссию.
Дома я всё-таки прочла пьесу, которую Галя прислала мне якобы «чтобы ты поняла, почему я нервничаю». Хозяйка мастерской там была смешная, упрямая и совершенно не подходила под моё представление о великой театральной героине. Она спорила с покупателями из-за мелочи, теряла ключи, выкидывала нужные бумаги. Когда дошла до сцены, где та просит у бывшей работницы назад старый рабочий стол, я прочла реплику вслух. Потом ещё раз. На кухне, перед выключенным телевизором, в пуховых носках.
На прослушивании нас было семеро. Галя пришла с тетрадкой, вся пьеса у неё была отмечена разноцветными карандашами. Я несла термос и запасную резинку для её волос. Режиссёр, суховатая женщина лет пятидесяти, попросила меня тоже заполнить анкету.
— Она со мной, — сказала Галя. — Просто поддержка.
— Поддержку мы тоже можем послушать. Народу мало.
Галя засмеялась. Я тоже. Но анкету взяла. На вопрос, был ли опыт на сцене, написала «школьный хор» и старалась не смотреть на подругу.
После первой читки Галя ушла в коридор позвонить. Режиссёр попросила меня прочитать сцену хозяйки мастерской и покупательницы. Мне попался партнёр, который всё время наступал на слово «однако». Я старалась не мешать ему и заговорила с той интонацией, какой обычно говорю водителям, когда двое одновременно требуют один автобус. Режиссёр остановила нас на середине и попросила повторить. Мне понравилось, что она попросила.
В автобусе домой Галя жаловалась, что прочла быстро, сбилась на последней реплике и вообще не стоило пить крепкий чай перед прослушиванием. Я могла сказать, что тоже читала главную роль. Она бы, наверное, огорчилась, но узнала бы это от меня. Вместо этого я рассказывала, как хорошо у неё получилось в первой сцене. Она сказала: «Ты всегда меня успокаиваешь». Я посмотрела в окно.
Через три дня позвонила режиссёр. Мне предложили роль хозяйки, Гале — её соседки с четырьмя выходами. Я села на край дивана и уточнила, не перепутала ли она телефоны. Она перечислила, какие дни мне надо освобождать для репетиций, и попросила дать ответ до вечера. Я перезвонила Гале не сразу. Успела ещё раз открыть файл пьесы и прикинуть, сколько рабочих смен придётся менять.
— Зой, я узнала, — сказала она вместо приветствия. — Тебя взяли.
Возможно, режиссёр позвонила ей раньше. Возможно, сказала кому-то ещё, и до Гали дошло через студию. Меня мучило не это. Она знала о моей роли, а я до последней минуты делала вид, что ничего не происходит.
— Я сама только что услышала.
— Поздравляю. Я думала, ты не пробуешься.
— Я тоже так думала.
Тут было полуправдой всё, кроме моего поздравления себе. Я не стала отказываться. Вечером сообщила режиссёру, что согласна. Пыталась представить, как объясню Гале, что мы с ней теперь стоим рядом на сцене и мне досталась история, к которой она готовилась. Ни одного хорошего предложения не придумала.
На первой репетиции Галя держалась спокойно. Поздоровалась, помогла новенькому найти стул и ни разу не посмотрела на меня дольше секунды. Я испытывала раздражение: человеку удобно быть правым, когда он говорит мало. Потом стыдилась своего раздражения. Мы репетировали сцену с рабочим столом. Я трижды забыла, куда должна поставить коробку. Галя тихо указала правильное место. Спасибо я ей сказала так, чтобы услышала только она.
Дома пьеса стала жить поверх моей обычной жизни. В телефоне у меня лежал список выходов: третий, шестой, восьмой. На работе я менялась сменами, стоя у расписания, и однажды попросила водителя не опаздывать к моему монологу. Он спросил, по какому маршруту идёт монолог. От смеха я впервые за неделю перестала кусать губы.
Галя на общих репетициях выучила не только свои реплики, но и мои. Это меня бесило. Я сама едва успевала по листку, а она могла подсказать целую сцену. Однажды я попросила её не делать этого при всех. Она спросила:
— Тебе лучше, когда висит тишина?
— Лучше, когда меня хотя бы спрашивают, нужна ли подсказка.
Режиссёр попросила нас не ссориться над столом, который реквизитор только что покрасила. Краска и правда была свежая. Мы разошлись по разные стороны сцены с одинаковыми зелёными следами на рукавах.
После репетиции Галя догнала меня на крыльце. Я уже приготовилась защищать право ошибаться. Она показала мне листок: напротив моих двух сложных выходов стояли маленькие пометки. Она сама их сделала для себя, чтобы вовремя подавать реплики. Попросила не принимать подсказки за соревнование. Я ответила, что честно стараюсь, а она сказала, что видит. На этом разговор кончился. Про прослушивание мы не заговорили.
Один раз я всё-таки спросила режиссёра, почему она выбрала меня. Не из скромности: хотела услышать что-нибудь, что сможет оправдать мой поступок перед подругой. Режиссёр сказала, что я не тороплюсь понравиться и умею стоять на месте, когда другой говорит. Галя, по её словам, сильнее в музыке и крупнее в движении. Для этой пьесы ей было трудно не играть сразу на весь зал. Я кивнула, будто получила понятный ответ. На самом деле мне стало неприятно: я мысленно сделала Галю хуже меня, хотя режиссёр говорила только о конкретной роли.
До премьеры оставалось две недели, когда Галя пропустила репетицию. Потом ещё одну. Она взяла дополнительные занятия в школе, чтобы вернуть деньги за поездку, которую отменила ради постановки. Я узнала это не от неё, а от женщины в гримёрке. Режиссёр хотела сократить сцену соседки: в ней можно было обойтись без четвёртого выхода. Я сказала, что тогда исчезнет причина, по которой хозяйка мастерской в конце остаётся. Режиссёр ответила: «Причину найдём другую. Главное, чтобы люди приходили». Она была права по-своему. Я попросила один день подождать и написала Гале расписание следующей недели.
Она пришла. После репетиции сказала мне, что сама решила, сколько занятий может пропустить, и в моей защите не нуждалась. Я хотела возразить, но услышала, как опять выбираю за неё, какая помощь ей должна понравиться. Вместо спора спросила, удобнее ли ей четверг. Удобнее был вторник. Я передала режиссёру её ответ. Мы сохранили сцену, потому что Галя выучила её без запинки и действительно пришла вовремя, а не благодаря моему великодушию.
За неделю до премьеры мы вместе пришивали пуговицы к костюмам. Она дала мне нитку чуть темнее ткани: из зала, сказала, разницу не видно, зато она крепче. Я рассказала, как вчера на работе пыталась вежливо попросить пассажира уступить мне дверцу диспетчерской. Он зашёл туда и спрашивал, где у нас продаются билеты в оперу. Галя засмеялась, потом напомнила, что выход хозяйки у меня теперь на две реплики раньше. В этот момент я особенно захотела, чтобы мы снова могли просто поговорить и разойтись после репетиции вместе.
Я сказала ей, что на прослушивании хотела эту роль уже после первой прочитанной сцены. Не «сама не ожидала», не «так получилось». Хотела и потому промолчала в автобусе. Галя долго вдевала нитку в иглу. Потом сказала:
— Я бы всё равно пришла. Мне не жалко, что ты захотела. Мне жалко, что ты весь тот вечер сидела рядом и жалела меня вслух.
Больше она ничего не добавила. Мне хотелось рассказать, как трудно бывает впервые пожелать что-то для себя, когда тебя всегда звали помочь. Но на этот раз она говорила о своём вечере, и я не стала превращать его в мой.
На премьеру я пришла раньше всех. Проверила, стоит ли рабочий стол в нужной точке, дважды положила в карман ключ из реквизита и в третий раз обнаружила его в другом кармане. Режиссёр сказала, что теперь можно нервничать официально. Тут появилась Галя с сумкой, из которой торчал мой забытый дома шарф. Я спросила, зачем принесла. Она ответила: «У нас в первой сцене сквозняк». И выдернула ту самую шпильку из воротника.
Спектакль прошёл не идеально. На середине второго действия я забыла слово, которое знала лучше остальных. Галя посмотрела на меня и сказала свою реплику так, будто ждала именно этой паузы. Я вспомнила продолжение. Потом в финале у неё зацепился каблук за коврик, и я придержала стол, чтобы она смогла освободить ногу. Из зала, кажется, ничего не заметили. Нам было смешно, но смеяться пришлось уже за кулисами.
После поклонов все долго фотографировались. Меня звали в середину кадра. Галя стояла у края и разговаривала с женщиной, которая пришла её посмотреть. Мы пересеклись возле выхода. Я спросила, пойдём ли в кафе, где обычно отмечали её выступления. Она сказала, что уже договорилась с женщинами из студии. И добавила без особой строгости: «Позже пересечёмся».
Я не стала идти за ними. В автобусе домой положила программку на колени. На обложке моей фамилии не было, только название пьесы и рисунок рабочего стола. Первой она стояла внутри, в списке актёров. Я не собиралась просить напечатать его заново. Доехала до своей остановки, свернула программку пополам, чтобы влезла в сумку, и вышла. Дома положила её возле ключей: утром надо было на работу.
