Лариса Николаевна принесла мой текст распечатанным. Я даже удивилась: у неё в мастерской принтер барахлил с весны, квитанции она заполняла от руки. Значит, распечатала где-то специально.
— У тебя есть десять минут? — спросила она.
Мы жили в одном доме восемь лет. Обычно Лариса заходила без предупреждения, ставила на кухне пакет, доставала то пуговицу необычной формы, то кусок пирога. А тут осталась стоять в прихожей, в пальто. Листы она держала так, чтобы я видела красные пометки на полях.
На верхнем листе стоял мой заголовок: «Она всю жизнь возвращала людям их вещи, а домой уходила одна». Накануне этот рассказ прочитали больше людей, чем все мои записи за прошлую неделю. Я ещё утром пересчитывала комментарии и радовалась. Когда открыла дверь Ларисе, телефон лежал на столе экраном вверх.
— Заходи, — сказала я. — Чай поставлю.
— Потом. Сначала скажи, кто это тебе рассказал.
Она ткнула пальцем в абзац. Там я описывала, как она вечером сидит над чьим-то праздничным платьем, пока в доме гаснут окна. Платье было настоящее, синее, с распоротой подкладкой. Я видела его на манекене в мастерской. Всё остальное придумала. Окна в её мастерской выходили на шумную остановку, а домой Лариса уходила не позднее семи. Иногда раньше меня.
Я веду страницу с историями. Долгое время писала только о себе, а потом начала замечать, сколько рассказов проходит мимо меня в лифте, на рынке, у аптеки. Иногда спрашивала разрешения, иногда меняла имена. С Ларисой мы разговаривали за неделю до публикации, пока она подшивала мне брюки. Она рассказывала, как одна заказчица три раза переносила примерку, потому что боялась увидеть себя в платье после переделки. Лариса сказала: «Пусть сперва наденет. Потом решим». Мне понравилось, как просто это прозвучало.
В тот вечер я открыла пустой документ и долго не могла пройти дальше этого платья. Заказчица мерила его, Лариса поправляла ткань на спине. Сцена была маленькая. Я добавила тёмную улицу, усталые руки и одиночество. Потом придумала фразу: «Чужим женщинам я помогаю нравиться себе. Мне бы кто помог».
Мне тогда казалось, что я наконец нашла правильный ход. В предыдущих историях люди доходили до середины и уходили. Я меняла заголовки, переставляла первые абзацы, добавляла диалоги. В тот вечер взяла настоящую сцену из мастерской и начала подгонять её под чувства, которые собиралась вызвать. С Ларисой мне было легко: лицо знакомое, говорит метко, у читательниц в комментариях такие героини всегда вызывают нежность. Вопрос, хочет ли сама героиня этой нежности, мне в голову не пришёл.
Я помнила и другое: после примерки синего платья заказчица расплатилась, поблагодарила и ушла спокойная. Для моей истории этого оказалось мало. Я дописала, что она прижала ладони к щекам перед зеркалом. Когда перечитала, мне самой стало её жалко. Наверное, именно тогда надо было остановиться. Я отложила телефон, принесла себе печенье, вернулась и оставила всё как есть.
В тексте она выглядела одинокой и очень хорошей. На публикацию я нажала без долгих сомнений. Фамилию не указывала, только имя и мастерскую возле нашего дома. Поставила фотографию её рук за работой. Сняла я их при ней, когда она искала иголку в коробке. Она видела телефон, но про рассказ я тогда ничего не сказала.
— Этого я тебе не говорила, — произнесла Лариса, показывая на придуманную фразу.
— Нет, — ответила я. — Я передала ощущение.
— Чьё?
У меня на кухне зашипел чайник. Я ушла его выключать, хотя он отлично выключался сам. Вернулась с двумя кружками. Лариса взяла одну, но не сняла пальто.
Оказалось, красным она отмечала только то, что знала наверняка. «Сидела до ночи» — неправда. «Не с кем было поделиться радостью» — неправда. «Последние деньги отдаёт за аренду» — неправда. У Ларисы мастерская была своя, она выкупила помещение давно и до сих пор гордилась этим больше, чем умением посадить платье без трёх примерок. Я ни разу её об этом не спросила.
— Мне шестьдесят один, Тамара, — сказала она. — У меня подруга в соседнем городе, мы ездим друг к другу. По утрам я хожу в бассейн. Почему ты решила, что я тут сижу и жду, чтобы меня пожалели?
Мне хотелось ответить, что это литературный приём, что люди ведь поняли главное: она талантливый мастер. Вместо этого я сказала:
— Я не думала, что ты так близко примешь.
Лариса подняла на меня глаза. Я услышала собственную фразу и пожалела о ней ещё до того, как она успела ответить.
— Ты написала обо мне. Как ещё мне это принимать?
Телефон на столе коротко звякнул. Под рассказом появился новый комментарий. Какая-то женщина собиралась принести Ларисе мешок вещей: «Пусть хоть работой отвлечётся от одиночества». Я перевернула телефон.
Лариса пришла не из-за этих комментариев. Утром к ней зашла та самая заказчица с синим платьем. Догадаться было нетрудно: в тексте я оставила цвет, распоротую подкладку и её слова про зеркало. Женщина прочитала, что будто бы «не узнала собственную фигуру» и «чуть не расплакалась в примерочной». У зеркала она стояла молча, а после ушла за своим заказом в другую мастерскую. Сказала, что не хочет в следующий раз узнавать себя в чужом рассказе.
— Её имени нет, — начала я.
— Я знаю. Своего у меня тоже там нет полностью. Только мы с ней обе поняли.
Я открыла публикацию. Люди в комментариях восхищались Ларисой, благодарили её, советовали мне снять про неё видео. Один написал, что таких женщин уже не бывает. Лариса читала через моё плечо и молчала. Её пальто пахло холодным воздухом и влажной шерстью; мы стояли рядом так близко, что я могла бы обнять её, но даже руку не подняла.
— Сейчас исправлю про заказчицу, — сказала я. — Уберу платье, напишу, что это вымышленная история.
— Про меня ты тоже выдумала. Мне её теперь всем объяснять?
Я удалила публикацию у неё на глазах. Несколько секунд смотрела на пустое место в списке записей. Раньше в этот час я бы проверяла, сколько людей пришло, сколько осталось читать. Лариса забрала свою кружку со стола, хотя чай так и не тронула, и поставила в раковину.
— И фотографию у себя удали, — добавила она.
Я пролистала галерею до того дня. Там было четыре снимка: игольница, кусок синей ткани, Ларисины руки с ножницами и листок с номером мастерской. За этот номер мне и стало стыднее всего. Я сама дала незнакомым людям возможность прийти к ней с сочувствием, которого она не просила. Фотографии удалила. Лариса проверять не стала.
— Ты могла хотя бы дать мне прочесть перед тем, как выставлять, — сказала она.
Это было справедливо. И от этого почему-то особенно трудно было ответить. Я привыкла считать, что разрешение нужно для фотографии лица или для фамилии. Мне казалось, если я меняю детали, история становится моей. А здесь детали принадлежали двум женщинам, которым пришлось разбираться с моими красивыми словами в обычный рабочий день.
После её ухода я написала заказчице. Номер у меня был: Лариса когда-то попросила предупредить её, что можно забрать брюки, пока сама принимала доставку ткани. Я долго составляла сообщение, стирала обороты про случайное сходство и художественный образ. В конце отправила короткое: «Историю написала я. Лариса не рассказывала мне о вашей примерке и не давала разрешения её описывать. Простите. Текст удалён».
Ответ пришёл вечером: «Понятно». Я перечитала несколько раз. Там было достаточно слов, чтобы я знала: сообщение дошло. Продолжения не последовало.
Наутро рассказ прислала знакомая, которая не знала, что я его удалила. Она сохранила текст в телефоне, хотела показать подруге. Я попросила не пересылать. Знакомая удивилась, что я всё так близко к сердцу принимаю: «У тебя ведь получилось очень душевно». Я ответила, что получилось плохо. Она написала: «Ну, тебе виднее». Мне хотелось отправить длинное объяснение всем, кто успел прочитать публикацию, чтобы Ларису перестали жалеть, а меня поняли. Я набрала три абзаца. В них слишком много места занимало то, какая я на самом деле аккуратная и как всегда уважаю людей. Текст так и остался в черновиках.
Днём я увидела Ларису во дворе. Она несла рулон плотной ткани, тащить его одной было неудобно. Я подошла помочь. Она дала мне взяться за край, и мы донесли рулон до мастерской. Ни одна из нас не произнесла слово «прости». Я его уже сказала, но исправить цену чужой вещи, словно ошибку в чеке, у меня не получалось.
В подъезде нашу историю уже обсудили. Соседка с третьего этажа спросила меня, почему я убрала такой хороший текст. Я сказала, что написала неправду. Она удивилась: «Так все истории немного придуманные». Я чуть было не согласилась, чтобы скорее пройти к лифту. Потом спросила, понравилось бы ей читать выдуманные подробности собственной примерки. Она поправила шарф и ответила, что у неё в мастерской вообще не бывает примерок. Мы рассмеялись, но объяснять дальше она не стала.
Через два дня у Ларисы у двери стояли три пакета с одеждой. Их принесли люди, которые успели увидеть мой рассказ. На одном пакете было написано: «Доброй женщине от души». Внутри оказались брюки с неработающей молнией и платье с пятном. Телефоны люди оставили на записках, привязанных к ручкам: ждали, что им сообщат, когда всё будет готово. Лариса позвонила каждому и попросила забрать вещи. Я помогла ей вынести пакеты к подъезду, где их обещали забрать до вечера. На лестнице мы говорили только о том, у кого взять свободную руку.
— Заказчица вернулась? — спросила я у двери мастерской.
— Забрала своё платье. Переделать дала другой.
Я хотела сказать, что оплачу работу или поговорю с ней ещё раз. Лариса уже открывала мастерскую ключом. На стекле висел её привычный листок с ценами, написанный ровными цифрами. Никому не было дела до того, какой ценой она их вывела.
— Если нужен ремонт, приходи как клиентка, — сказала она. — Не надо больше про меня писать.
Через неделю я принесла куртку с вырванной петлёй. Обычно мы сначала пили чай, а потом она брала вещь в работу. В этот раз Лариса показала, куда положить куртку, назвала цену и спросила, удобно ли мне зайти в пятницу. Я сказала, что удобно. Пока она выписывала квитанцию, я заметила на столе новую коробку с пуговицами. Раньше я бы спросила, откуда они, и потом, может быть, использовала ответ. Теперь просто выбрала подходящую к своей куртке.
В пятницу петля держалась крепко. Лариса показала мне, как она прошила ткань с изнанки. Я заплатила и забрала куртку. До лифта донесла её в руках: проверяла пальцами аккуратный шов и вспоминала, как раньше здесь разрешалось быть не только покупательницей.
