— Вы опять не принесли извещение, — сказала я с порога.
Почтальонша подняла голову от пачки конвертов. У неё на щеке остался след от шарфа, волосы выбились из-под шапки. Она явно только что вернулась с улицы.
— Оставляла в ящике.
— У меня ящик пустой. Значит, не оставляли.
Она устало посмотрела на меня.
— Значит, я вру?
— Это вы сказали.
Мы обе начали плохо и дальше уже старались не отстать друг от друга. Письмо ждала важное, но не срочное настолько, чтобы от него зависела чья-то жизнь. Обычные документы, которые я хотела получить до поездки. Несколько раз проверяла ящик, потом пришла в отделение. Оказалось, письмо уже лежит, а извещения я не видела. Мне шестьдесят два. Я всю жизнь привыкла, что работа должна быть сделана аккуратно. Если обещано доставить — доставь. Если ошибся — признай. В тот день я написала жалобу, подробно указав отсутствие извещения и грубый разговор. Добавила, что сотрудница, видимо, не хочет работать. Вот эта часть потом оказалась лишней.
Через несколько дней встретила почтальоншу у нашего подъезда. Звали её Ольга, я узнала имя из ответа на обращение. Она держала сумку и пыталась дозвониться в домофон. Наш подъезд то открывался, то нет, но в жалобе я об этом не вспомнила: считала, что доступ в дом не моя проблема.
— Вы здесь живёте? — спросила она.
Я кивнула и открыла дверь своим ключом.
— Спасибо. А то третий раз прихожу, никто не отвечает.
Мне стало неловко. Но сдаваться в собственном праве на нормальную работу я не собиралась.
— Можно было через соседей попасть.
— Пыталась.
Мы вошли вместе. У ящиков стояла женщина с собачкой. Увидела Ольгу и сразу начала спрашивать про пенсию, потом про газету, потом про письмо сыну. Почтальонша отвечала, доставала конверты, придерживала сумку ногой. Я стояла рядом и ждала лифт.
— Вы жалобу писали? — спросила она неожиданно.
Я выпрямилась.
— Да. Извещения не было, и разговаривали вы грубо.
— Грубо было, — признала Ольга. — А извещение я оставляла. Могу показать, в какой ящик. У вас номер отклеился, я тогда по соседним считала.
Мы подошли к стене. На моём ящике действительно не было одной цифры. Осталась только первая. Я давно собиралась приклеить новую табличку, но как-то всё не доходили руки. Ольга показала соседний ящик. Там вместо номера была старая наклейка. Я поняла, куда могло попасть извещение.
— Нужно было внимательнее, — сказала я, всё ещё защищаясь.
— Нужно. И номера хорошо бы вернуть.
Она не улыбалась, но и не спорила громко. Просто назвала вторую часть той же ситуации. Я уже могла уйти. Вместо этого спросила, много ли у неё ещё адресов. Ольга показала на сумку.
— Этот дом закончу, потом соседний. Хотите, до вашего этажа пройдём вместе? Там ещё пару писем надо вручить, вы всё равно поднимаетесь.
Мы пошли. На втором никто не открыл. На третьем женщина долго искала очки, потом начала рассказывать про сына. Ольга выслушала немного, мягко вернула разговор к письму. На четвёртом из-за двери крикнули, что ничего не ждут, хотя фамилия была правильная. На пятом открыли, попросили подождать, потом всё-таки вышли. Ничего невероятного. Ни подвига, ни бедствия. Просто на каждый маленький результат уходило время, которое снаружи не видно.
Я вспомнила свои дни на работе. Как клиенты считали, что их вопрос занимает минуту, потому что видели только последнюю часть. Как я сама к концу дня начинала отвечать короче, чем следовало. Это не делало грубость правильной. Только слова «не хочет работать» переставали помещаться рядом с мокрыми рукавами Ольгиной куртки. На четвёртом этаже мы простояли дольше всего. Из-за двери отвечали, но открывать не спешили. Ольга сверяла бумагу, снова называла фамилию, объясняла, откуда пришла. Я начала раздражаться: человек же слышит, сколько можно. Потом вспомнила, как сама обычно велю маме никому не открывать, если не ждёт.
В другой квартире мужчина открыл сразу, забрал письмо, начал читать прямо на пороге. Ольга попросила сделать то, для чего ждала рядом. Он махнул рукой: сейчас, не видите, занят. Я смотрела на часы. Мы поднялись всего на несколько этажей, а мой обед дома уже успел бы остыть. Она терпеливо повторила просьбу. Мужчина наконец отложил письмо. Когда дверь закрылась, я спросила, часто ли так.
— По-разному, — ответила Ольга. — Сегодня ещё быстро.
Я представила свою жалобу: «Сотрудница не хочет работать». Как уверенно вывела эту фразу, не увидев ни одной из этих дверей. У моей двери мы остановились.
— Я была груба, — повторила она. — За это извините. Но я не сижу целый день и не думаю, кому бы ничего не принести.
Я кивнула.
— Я тоже лишнего написала про то, что вы не хотите работать.
— Хорошо бы это услышал не только ящик на пятом этаже, — сказала она и устало улыбнулась.
Я поняла. В тот же день дополнила своё обращение. Не отозвала всё целиком: извещение действительно попало не туда, разговор был неприятный. Но уточнила, что предположение о нежелании работать не имело оснований, а у нас в подъезде есть проблема с доступом и нумерацией ящиков. Дочь сказала, что я слишком переживаю из-за обычной жалобы.
— Имеешь право требовать.
— Имею. Но не придумывать, какой человек внутри.
Мне самой эта разница далась не сразу.
На следующий день купила простые цифры для ящика. Приклеила свои, потом заметила, что у соседей ситуация не лучше. Написала в домовой разговор, что хорошо бы восстановить номера. Сразу началось: пусть управляющая делает, мы за что платим, раньше всё было нормально. Я не стала брать на себя весь подъезд. Сделала свой ящик и отправила фотографию, чтобы было понятно, о чём речь. Несколько соседей повторили. Остальные остались ждать.
С домофоном тоже пришлось повозиться. Я оставила заявку, потом напомнила. Через некоторое время его настроили, но не навсегда: техника продолжала иногда капризничать. Мир не исправился от одного моего осознания. Просто часть причин перестала прятаться за фамилией почтальонши. Ответ на дополнение к жалобе пришёл через некоторое время. Написали, что обращение рассмотрели, с сотрудницей поговорили. Про доступ в подъезд и номера ящиков — почти ничего. Я прочитала и расстроилась: опять получалось, что вся работа сделана одним разговором с Ольгой.
Я написала ещё раз. Коротко: номер на своём ящике восстановила, с домофоном вопрос решаем, прошу не сводить всё к поведению одного человека. Дочь спросила, зачем продолжаю, если уже разобрались.
— Потому что в первом письме я сама свела всё к ней.
Дальше переписка быстро не продвинулась. Я не стала заниматься только ею, у меня были свои дела. Но и объявлять, что теперь понимаю почту и никогда не жалуюсь, не собиралась. Извещение попало не туда. Усталая женщина разговаривала со мной грубо. Всё это было, и мои новые цифры на ящике не отменяли случившегося. Ольгу встретила через месяц. Она несла сумку к соседнему дому, торопилась. Я поздоровалась, спросила, не нужен ли доступ в наш подъезд. Она ответила, что уже была, всё получилось. Потом остановилась.
— Мне сказали, вы дополнили обращение. Спасибо.
Я начала отвечать, что просто уточнила. Она кивнула, поправила ремень сумки и пошла дальше. Разговаривать долго ей было некогда. Я не обиделась. Позже меня обслуживала в отделении другая сотрудница. Работала медленно, несколько раз уходила уточнить. В очереди кто-то сказал, что на почту опять набрали неизвестно кого. Я уже хотела выступить с длинной речью, потом посмотрела на девушку: она вернулась и начала объяснять, какой вопрос проверяла.
Я дослушала. Спросила, можно ли получить своё письмо сегодня. Она ответила, что можно, только придётся подождать. Я подождала. Когда дошла очередь, поблагодарила и ушла. Ничего особенно доброго не совершила, просто не добавила ей своего предположения, почему она такая медленная.
Дома нашла в ящике рекламный листок, который кто-то засунул поверх остальных бумаг. Вытащила, за ним лежало извещение. Уголок едва торчал.
Я постояла возле ящика. Вспомнила, с какой уверенностью первый раз сказала: пусто, значит, не приносили. Положила извещение в сумку, ненужную бумагу выбросила. Перед тем как закрыть дверцу, заглянула внутрь ещё раз.
